Текст книги "В окопах времени"

Автор книги: Андрей Величко

Соавторы: Борис Орлов,Алексей Махров,Артем Рыбаков,Олег Таругин,Сергей Ким,Анатолий Логинов,Елена Горелик,Алексей Ивакин,Владимир Коваленко (Кузнецов),Вадим Мельнюшкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Алексей Ивакин
МОГЛО БЫ БЫТЬ

– Лех, уснул, что ли? На пары идешь?

Не открывая глаз, греясь на жарком, не по-осеннему, солнце, я ответил:

– У меня с третьей семинар…

– Перепил, что ли, вчера? Семинар через десять минут.

Я все-таки открыл глаза и посмотрел на…

Батюшки!

Юрка Васькин! Ущипните меня за задницу… Он же… Он же погиб в девяносто девятом! После универа поработав учителем в сельской школе, став «Учителем года», не выдержал бескормицы и завербовался в армию.

И тут, из глубины бессознательного, прокатилось по душе мягкое цунами.

Мать твою… Дочитался…

Самое смешное, что я не испытал никакого хроношока, как описывают фантасты. Шок был у меня от другого. От даты.

Шестнадцатое сентября девяносто первого года.

Ну, почему все люди как люди, попадают в ключевые моменты истории, а я вот в шестнадцатое сентября? На год бы пораньше, до ГКЧП, а сейчас-то что? Поздняк метаться…

– Ты идешь, нет? – нетерпеливо переспросил Васькин.

– А? Да, конечно!

Блин! А здорово же, так-то! Тело молодое, зубы целые, гормоны плещут! Ууууух! Студенточки пошли на учебу… Вот эту я оприходую через месяц, вот ту через два дня после первой… Ыыыыых!! Ну, здравствуй, молодость!

– Юрка! – от переизбытка чувств хлопнул я Васькина по плечу. – Хорошо-то как! Только пообещай мне в армию не ходить!

Тот постучал мне по лбу указательным пальцем:

– Хватит мне, я свои два года оттоптал. Пойдем уже! Останин опоздавших не пускает, знаешь же.

И я, почти вприпрыжку, помчался на семинар по «Основам современной цивилизации».

Это у нас, на первом курсе исторического факультета, так переименовали в сентябре девяносто первого «Историю КПСС».

Память стала проявляться, словно фотографии в кювете. Я уже и забыл, что такое пленочная фотография… А вот же какие ассоциации пошли…

Останин – зверь-мужик. Вел он у нас тогда философию и те самые «Основцы» – это у нас так предметы любили сокращать. По примеру «Республики ШКИД». Любимые фразы Алалоста – Сан Саныча Останина – были «Место женщины в постели, а не на истфаке» и «В Кирове только два интеллигентных человека. Я и мой друг. Друг уже умер». Получить «отлично» у него было невозможно. Легче на Луну слетать или в прошлое вернуться. Философию я ему буду сдавать шесть раз. До потери сознания буду учить ненавистного Платона. И сам буду преподавать его в курсе «История психологии» спустя пятнадцать лет… Смешно!

Блин! Знакомые все лица! Серега Ерохин, он же Курт – станет менеджером по продажам в «Строй-маркете», Леха Колодкин, он же Ганс – в будущем директор маленькой, но стабильной фирмы по лесозаготовкам, Колька Ямшитов – церковный сторож, Мишка Курашин – управделами «Молодой гвардии»… Никто, кроме Васькина и Димки Васильева – по прозвищу «Большевик», так и не станет учителем истории. Кроме девок, конечно. Половина из них замуж на третьем курсе повыскакивают. Большая часть по залету, да. Потом разведутся, снова замуж, уже осмысленнее…

И тут меня словно обухом.

Иришка!

Она же тут, в этом корпусе, пока еще Кировского педагогического института! Прошлое накатило с такой силой, что у меня, кажется, заполыхало лицо.

– После пар стипуху дают! – шепнул мне усевшийся рядом Курт. – Потом идем в общагу, места получать!

Да, точно… Сегодня же день заселения… Я получу место в двухместной комнате, вместе с Колькой Ямшитовым. Там он, кстати, и начнет спиваться. А я через год приведу в эту комнату с обшарпанными стенами, заклеенными вырезками из журнала «Советское фото», Иринку. Под утро отведу ее в общий – два на этаж – туалет. И пока она там моется из обычного крана холодной водой, выброшу из окна – прямо в мусорный бак – простынь с кровавым пятном в виде бабочки. Не отстирать уже. Привезу комендантше другую.

А Иришка выйдет замуж все равно за другого. За пейджер, за новенькую «девятку» и за однокомнатную квартиру. Предпочтя нищему студенту биржевого игрока. Меня будет потом мотать из запоя в запой, с работы на работу. С четвертого курса я вылечу, поступлю заново на психолога. Отлежу в реанимации три месяца… Женюсь, разведусь. И только через семнадцать лет забуду ее, найдя, наконец, новую настоящую любовь…

Не будет этого!

Здесь этого не будет!

Так… Сегодня стипуху дают. Первую. И офигенно большую. За два с половиной месяца – триста семьдесят пять рублей. Правда, на них и купить-то нечего. Бутылка водки – в магазине пять, но по талонам. Поэтому мы литруху бельгийского спирта «Рояль» сегодня возьмем. В киоске. За пятнадцать. А водка там двадцать пять, кстати… Коммерческие цены. От этого еще долго киоски комками будут называть…

Думай, Леха, думай!

Значит, получаю стипуху, еду на вокзал. Беру билет до Москвы. Он тут пятнадцать стоит по студенческому. Туда-сюда – три червонца, плюс червонец на пожрать. Закупаю там книги, везу сюда и продаю. Через пару месяцев я куплю тут Толкиена по пять рублей за том. Сейчас тут все нарасхват. Возьмут и Чейза, и Фрейда, и Донцову…

Блин, нет тут еще Донцовой, слава Богу…

Поездочка мне процентов триста прибыли принесет!

Через годик прибарахлюсь и квартиркой, и машинкой – в задницу «девятку» – сразу иномарочку! И пейджер брать не буду. Возьму сотик. В Кирове со-тиков еще ни у кого нет!

Блин! А что же я торможу-то так? Может, мне писать начать, параллельно? «Ночной дозор», там… Что я, не осилю? Жаль, компьютеров еще нормальных нет. Придется на машинке шлепать. Могу песни писать – хиты будущего… «Лучшие друзья девушек – это бриллианты!»

Копейки, это… Копейки…

Блин! У бати же десять тысяч советских рублей на книжке! Через полгода он их снять не сможет – НИКОГДА! А там как раз приватизация, ваучеры дадут… Акций «Газпрома» надо прикупить будет… Главное, батю уговорить деньги снять. Копит он, блин. На «Волгу». Не знает, что так на «копейке» и проездит до десятых годов двадцать первого века.

Брат тоже еще жив, кстати. Еще служит капитаном в ракетных войсках. Уволят в запас. Через год бизнесом займется тоже. Пропадет без вести в Ярославле, спившись от шальных денег…

Не позволю!!

– Ивакин! – выдернул меня голос из размышлений.

– А?

– Не а! Доклад иди читай.

Алалост покачал смешной головой – розовая лысина обрамлялась венчиком белого пуха.

Курт меня пихнул в бок – что, мол, сидишь, иди!

Я растерянно встал.

– Не готов, что ли? – раздраженно, заметив мое замешательство, сказал препод.

– Г-готов, – заикаясь, ответил я.

– Тогда не томите! Ждем ваших откровений!

Я пошел к кафедре, пробравшись сквозь ряд стульев.

– Тема доклада… – горло пересохло. Блин! Оказывается, я Останина до сих пор боюсь!

– Какая же тема доклада? – препод презрительно усмехнулся.

– Мммм… – промычал я. – Недостатки однопартийной идеологии…

– Слушаем, – отвернулся Алалост.

Слушаем? Блин, ты, зараза, мне за этот доклад тогда пару влепил! Я тогда так и не понял – за что? Ведь все правильно говорил – плюрализм, демократия с человеческим лицом… Каким же я романтиком был… Комсомолец, ух ты, образца конца восьмидесятых… Ну, держитесь! И отложил в сторону исписанную тетрадку с тезисами.

– А у нее нет недостатков!

Останин недоуменно повернулся ко мне:

– Простите?

– Нет, говорю, у нее недостатков. Вот смотрите… Если у нас сейчас появятся партии – всяко-разные либерал-демократы, просто демократы, просто либералы, нацисты, анархисты – а они уже есть, кажется? Запамятовал… Так вот. Каждая из этих партий будет пытаться внести в социум именно свои идеи. И бороться с другими. И не всегда законными методами. И к чему же это приведет? Раскол народа. Раскол общества. И пока вся эта мелочь будет отвлекать нас, те, кто реально находится у власти – будут просто уничтожать Союз и нас с вами.

– Вы что же, против плюрализма мнений? – прищурившись, спросил Останин.

– Как ни печально, против. Потому как из-за этого плюрализма нам, извините, нечего жрать будет. Страна рассыплется, как карточный домик. Мы, будущие учителя, будем вынуждены бутылки на помойках собирать, чтобы выжить.

Аудитория замерла. А меня понесло:

– Нет, я не против плюрализма на уровне частном, житейском. Диссиденты были, есть и будут. Но плюрализм в отдельно взятой голове – это шизофрения. А плюрализм в отдельно взятой стране – это смерть. Вот посмотрите, те же пиндосы…

– Кто?? – удивился новому, для начала девяностых, словечку Останин.

– Ой… Американцы. Они утро начинают с поднятия флага. А уроки начинаются с пения национального гимна. А мы? Месяца не прошло, как флаг выбросили и от гимна отказались. И радуемся, как обезьяны гнилому банану. А гимн еще вернется. И флаг вернется. Только как бы поздно не оказалось. Представьте себе, что Украина вдруг захотела отдельно жить.

Кто-то из однокурсников засмеялся.

– А что смешного я говорю?

– Вообще-то референдум показал, что более семидесяти процентов населения СССР за сохранение Союза… – мягко перебил меня Останин.

– Ну и что? Спросят, что ли, нас, когда президенты республик будут в Беловежской Пуще страну убивать?

– Почему в Беловежской-то? – выкрикнул кто-то из студентов. Ганс, кажется.

– А черт его знает. Охота там хорошая, наверно. И что мы с вами сделать сможем? Плюрализм, говорите? Ну, ну…

– Значит, Леша, вы не согласны с академиком Сахаровым?

Останин назвал меня по имени? Вот тебе раз… Он по фамилиям-то не называл никогда и никого…

– А что академик? Враль и прохвост он. Академическое звание не гарантирует моральную чистоплотность.

Внезапно зазвенел звонок. А Останин сказал:

– Идите. Отлично. И зайдите в лаборантскую. Разговор есть.

– Не могу, Сан Саныч. – И что-то мелькнуло у меня в глазах такое, что он только кивнул плешивой головой, выводя пятерку в журнале.

А я, закусив губу, пошел за своей сумкой.

Удивленные однокурсники шептали что-то мне в спину, кто-то поздравлял с пятеркой. А я ничего не видел перед собой.

Бизнес, акции?

Идите в задницу со своими акциями. Я помню. Я видел.

Значит, все просто. Получаю сейчас стипуху. Еду в Москву. Стволов сейчас немеряно продается. Лишь бы лавэ хватило…

А на фиг мне покупать?

Я же помню! Едем до Волховстроя, там на электричке в сторону Чудово. Станция Лезно. Из одного блиндажа мы тогда – в девяносто седьмом, кажется – подняли ящик немецких карабинов. В маслице. В тряпочках. И патронов там кучи были! Приклад опилю. Ствол тоже. Я же смотрел «Брата»… А тут еще толком и охраны у Борьки нет. Герой суверенной, ух ты, демократии… По поликлиникам, самка собаки, ходил. Пиарщик гребаный… А мы этому всему верили… По митингам он еще скачет… Если меня сразу не шлепнут – дадут пятнадцать лет. Это максимум сейчас. Выйду в две тысячи шестом, соответственно. Вот там и посмотрим на роль личности в истории.

А может быть, и вышку дадут. Или в СИЗО прирежут. Да все может быть. Ну и хрен с ним. Зато брат жив останется. И Юрка Васькин. И много еще кого. Может быть…

И муж у Иринки не сопьется в конце девяностых, когда его акционерский бизнес по ветру пойдет пустыми бумажками ГКО. Может быть, она еще счастлива станет. Может быть.

– Извините! – я налетел на невысокую рыженькую девчонку, завернув за угол.

– Да ничего! – пожала она плечами и исчезла в толпе студентов.

Сделав несколько шагов, я вдруг оцепенел.

Мать твою же так!

А вот и…

Блин…

Как трудно думать…

Аж затрясло, блин…

Блин, блин, блин…

Словно через вату – нет, через стекловату, знаете, которая колется потом? – сделал шаг вперед.

Не, но глупо же!

Ну, шлепну я этого борова. И Кравчука шлепну, и Шухевича! Ой, нет… Шушкевича…

И будут в Беловежье договор подписывать Хасбу-лат-удалой, Назар-бай и Гейдар-оглы. Или Кучма, Собчак и…

Да ведь все – все!!! – хотят по углам разбежаться! Хап тут, хап там, хап тут, хап там…

Я вернулся чуть назад, заглянув за угол.

Рыженькая моя уже скрылась в толпе…

Ну и хрен с ним!

Сделаю, что смогу, а там пусть ангелы с чертями разбираются – правильно или нет.

И ведь ни одна сволочь спасибо не скажет!

РУССКИЕ ВЕРНУЛИСЬ!

Сентябрьское солнышко во Львове совсем не то, что солнце в Питере.

Оно здесь ласковое, нежное, словно котенок, коснувшийся мягкой лапкой лица…

Павел жмурился на скамеечке возле ратуши.

Под правой рукой медленно нагревалось под этим же солнышком черниговское нефильтрованное «Бша шч». Хорошее пиво, доброе… Черное, на кориандре настоянное… Паша любил темное пиво.

Но он не спешил его пить, наслаждаясь гомоном Рынка. «Пусть нагревается… Успею…»

Все же Львов – южный город. После мокрого Питера он казался раем.

Удивительная же штука – жизнь. Еще двенадцать часов назад Паша шел по Гражданке домой, ежась под мелким, словно его кто-то там наверху мелким ситом просеял, дождем. А вот и не дошел. Мини-бук нервно заиграл «Рассветом Славян» Кинчева-младшего. Глав-вред, мать его…

И ровно через пять минут Павел развернулся и зашагал обратно к метро. А еще через два часа он уже проходил регистрацию на авиарейс «Санкт-Петербург – Киев».

И в итоге Паша сидел у львовской ратуши, что на площади Рынок, и грелся на солнце, ожидая пресс-конференции в мэрии, оставив старенький прокатный аэрокар за углом.

Западенские свидомиты, наконец-то, сообразили отделиться от Киева. Правда, Киев сначала ерепенился, обещая ввести войска в Галицийскую республику, но Евросоюз, подначиваемый поляками, цыкнул на Раду. Европу, неожиданно, поддержала и Россия. Еще бы… Пребывание русских миротворческих сил ООН сверх оговоренного срока в Харькове и Донецке тоже требовало легитимизации. Да и турки со своим новым Крымским вилайетом тоже были тут как тут.

Сегодня должна была состояться совместная пресс-конференция президента Новой Галиции и президента Речи Посполитой.

Польские войска ожидали окончания трансляции, чтобы перейти границу.

И вообще – в Европе было опять неспокойно. Канцлер Германии Мориц Ататюрк все настойчивее призывал к пересмотру границ: Бреслау, Данциг, Мемель, Эльзас – старые, пахнущие порохом слова вновь замелькали в новостных лентах.

И Россия опять лавировала в мировой политике, как и сто лет назад.

Хотите Кенигсберг обратно? Ладушки… Что там насчет Ревеля, Риги и Югороссии? Да черт с ним с Гельсингфорсом… Это потом решим… Это кто там Россию за курильский хвост кусает? Мен на мен – мы вам четыре острова – вы нам Маньчжурию. А при чем тут Китай? Китаю мы Корею предложим. А этих-то кто спросит?

Батько! Да вернем мы вам Вильно, вернем! Вот только терочки с камрадом Морицем по Польше закончим…

Тихо! Польша, тихо! Ой, вы не Польша, вы Речь Посполита… Запамятовали… Давай-ка белорусам Литву бывшую, а вам за это Галицию. М? Как раскладец?

Да на кой шляхетству нищее Вильно, когда во Львове, виноваты – в Лемберге, конечно – нефть есть?

Хитросплетения политики привели к тому, что сегодня должно было состояться подписание союзнического договора между Речью и Галицийской республикой. А по факту – хитроумное присоединение Львова к Польше.

Собкор питерского интернет-журнала «Ты и политика» Павел Слободчиков высиживал время на лавочке, совершенно не торопясь в Ратушу. Успеется…

Он достал пачку «Честерфилда». Ухмыльнувшись, прочитал смешную для русского глаза надпись:

«Куршня призводить до серцево-судинних захворювань та раку легешв».

Рак легенив… Писали бы уже по-польски, что ли… Перевернул пачку. «ЗАТ Джей Т 1нтернешнл Украша». Тьфу! Впрочем, у нас не лучше…

Достал сигарету.

Закурил, пуская голубоватую струю дыма в украинское солнце. Нет… Уже в польское. По факту, не по документу…

Потом посмотрел на часы. Через тридцать минут начало. Пора идти. И только он привстал со скамейки…

На площадь ворвался старый грузовик. Настолько старый, что Павел его видел только по телевизору девятого мая. Когда крутили старые советские фильмы. А нет… Еще раз видел в Ростове-на-Дону, на какой-то реконструкции, посвященной не то первому, не то второму освобождению города от фашистских захватчиков.

Полуторка – всплыло в памяти Павла.

Он схватил фотоаппарат. Конференция конференцией, а лишний репортаж о жизни львовян – тьфу! лембержцев! – не помешает.

Вот до чего же техника дошла! Щелкаешь, а фотоаппарат через спутник, почти моментально, отправляет снимки на твой персональный сервер, где они и хранятся. Потом – в тишине и спокойствии – он уже и обработает их для журнала…

Зумм автоматически наехал на медленный грузовик…

Паша едва не уронил умную машинку.

В кузове сидели красноармейцы с трехлинейками.

Машина резко тормознула. Солдаты попрыгали на брусчатку.

Точно красноармейцы! Даже с трехлинейками!

Паша историей не увлекался, но эти образы запечатлелись еще с самого детства. С тех самых древних, еще не объемных, но таких клевых фильмов – «Мы из будущего», «На безымянной высоте», «Штрафбат»…

Точно! Рядовые в петлицах, а офицер с погонами!

«Наши в городе?» – мелькнула судорожная мысль и тут же погасла, а сердце успокоилось.

Паша вдруг вспомнил, что именно в этот день – семнадцатого сентября – во Львове каждый год проходила флэшмоб-акция. «Защити свой город от русских большевиков». Кажется, так называется… точно! Юбилей же сегодня! Сто лет!

Флэшмоберы весело наставляли винтовки на прохожих и что-то орали, размахивая красными тряпками.

Орали по-русски, украински, польски и вообще неизвестно на каком.

– Хай живэ вильна Галичина!

– Юсср – ЮдеССР!

– Рятуйте, громадяне! Радяньска влада вернулася!

– Що ты бачив, потвора хохольска?

– Панове! Геть до хаты, прийшлы солдати!

Шустро подкатил еще один грузовичок. Издал неприличный звук карбюратором и выпернул густое облако синего дыма.

В кузове взвизгнули три девицы, едва удержавшись за борта. Девицы были в ночнушках на голое тело.

Флэшмоберы с радостным гоготанием, облапливая тела девок, сняли их из кузова, а потом стали вытаскивать ящики с водкой.

Бойко скручивая пробки с бутылок, флэшмоберы отпивали по глотку из каждой и всучивали початые бутылки прохожим.

Те, как правило, отказывались, но «красноармейцы» – в случае отказа – направляли штыки в сторону прохожего и заставляли того отпивать.

Пашу аж передернуло. На такой жаре – а плюс двадцать пять в сентябре для питерского жителя неимоверная жара – пить теплую водку…

Зато каждого отпившего целовали девки в ночнушках.

В это же самое время двое флэшмоберов растягивали белый транспарант с красными, стилизованными под кровь, буквами.

«НКВС повернулося!! Рятуйтесь!»

Паша прикинул. Транспарант как раз должен был быть виден из окон, где через пятнадцать уже минут должно было состояться подписание протоколов.

Грамотно работают, молодцы!

Паша оценил работу коллег по пиар-цеху. Хоть и по другую сторону, а работают профессионально, не отнять…

Один из «красноармейцев» заметил прищур Паши и направился к нему – одной рукой протягивая водку, второй – макет нагана. Голова его была ненатурально забинтована.

– Пш, хохол!! – Глаза были веселы и бешены.

Паша вежливо отказался на ломаном немецком:

– Данке шен. Их ферштее нихт!

«Красноармеец» на мгновение остановился, словно напоровшись на стену. А потом заорал своим:

– Ой, бачьте! Шмец! Свш! Слухай, шмець, я свш. Це все – маскарад! Андестенд ю? Маскарад! А ти випей з нами, выпей!

Паша взял бутылку и приложился к горлышку губами, сделав вид, что глотнул:

– От ты бач, шмець! От як нас москали и спаивули! Поняв?

Паша кивнул, делано поморщившись. Вдруг глаза флэшмобера широко открылись, а на плечо журналиста легла твердая рука.

Он оглянулся.

Перед ним стоял почти такой же «красноармеец», но…

Но форма на нем сидела не мешком, на груди его сверкал какой-то орден, да и глаза были какие-то другие. Не такие сумасшедшие. Серо-голубые. Спокойные…

– Schprechen Sie russisch?

– Конечно… – неожиданно для самого себя ответил Павел. – Я вообще-то и есть русский…

– Gut… Тьфу! Хорошо. Отойдите в сторону…

– Товарищ лейтенант, – подбежал к орденоносцу какой-то усатый солдат. Тоже… Не такой, как те клоуны… Вон… И с приклада лак вытерт… – Перекрыли мы подходы…

«Лейтенант» что-то ответил, но Павел услышать не успел. С невероятным грохотом и лязганием на площадь вползали танки.

Древние танки.

Таких не то что не делают, такие уже и не ездят… Только в кино… Да, да… Именно такие входили в Берлин в оскароносном «Утомленные солнцем-четыре». Там еще от «дружественного огня» американских «Шерманов» целый полк таких сгорел… Или дивизия? Только красных парусов не хватает…

Да что же это…

На площади завизжали, заорали, раздалась очередь из пулемета.

Но вновь прибывшие красноармейцы – флэшмо-берами их у Паши не то что язык, мозг отказывался почему-то называть. И только пальцы профессионально-бессознательно щелкали затвором фотоаппарата, снимая происходящее.

А снимать было что.

С вновь прибывших грузовиков спрыгивали солдаты с длинными винтовками, только настоящими, не как у тех… Паша чувствовал – не понимал, а именно чувствовал – они настоящие! Танки, повинуясь флажкам одетого в черный комбинезон какого-то солдата, перекрыли улицы, пропустив лишь человек двадцать на конях и в буденовках.

Конники грамотно оттеснили толпу гражданских от флэшмоберов. Выстрелы неожиданно прекратились.

Лейтенант ловко забрался на грузовик.

Толпа затихла.

А где-то вдали бахнул взрыв.

И люди, почти одновременно выдохнув, сели на корточки.

Лейтенант усмехнулся.

– Товарищи львовяне! – крикнул он и поперхнулся. Кашлянул несколько раз. Потом глотнул из запыленной фляги.

«Это не пиар…» – мелькнула мысль в голове журналиста. «До такого даже пиарщики не додумаются…»

– Товарищи львовяне! Советская власть вернулась!

Он замолчал, ожидая реакции от толпы. Но толпа почему-то молчала.

– Вернулась она раз и навсегда. Львов никогда не будет немецким, польским или еще каким! С этого момента власть переходит в руки Совета рабочих и крестьянских депутатов!

– Яких-яких? – переспросил кто-то из пьяных флэшмоберов, плотно прижатых бойцами к стене дома. Прямо под их транспарантом.

– Рабочих и крестьянских, – повторил лейтенант. – Прошу вас сейчас разойтись по домам и не выходить до наведения порядка в городе. Красной армией ведутся бои с польскими частями. Мы не хотим причинить вред мирному населению и надеемся прекратить огонь в течение двадцати четырех часов.

Потом он что-то неразборчиво сказал тому усатому солдату, и тот, придерживая винтовку, побежал, расталкивая мощными плечами людей.

– Выход будет идти через контрольно-пропускной пункт на улице Русской. Все понятно? Идти по улице Русской!

– А нам в другую сторону! – крикнул кто-то из толпы.

– Ничего… Потерпите… – ухмыльнулся лейтенант. – И хотелось бы предупредить: в городе действуют банды провокаторов, типа этих.

Он небрежно кивнул на флэшмоберов.

– Граждане! Будьте бдительны!

Потом он спрыгнул с грузовика и жестом подозвал к себе совершенно ошалевшего Павла.

– Со мной пойдешь, – тоном, с которым соглашаются, сказал лейтенант.

Они подошли к маленькой кучке задержанных клоунов.

– Значит, так… За контрреволюционную агитацию, по статье пятьдесят восемь дробь десять и пятьдесят восемь дробь семь, вы передаетесь под юрисдикцию органов НКВД.

Лейтенант покосился на транспарант.

– Какая контрреволюционная агитация? Вы что? – выкрикнул кто-то из группы «лжекрасноармейцев». Павел отметил, что крикнули на совершенно чистом русском языке.

– Дискредитация образа красноармейца, нарушение общественного порядка, распитие спиртных напитков, ношение огнестрельного оружия… – парировал лейтенант.

– Это макеты… – всхлипнул тот же голос.

– А с этим органы разберутся. Сержант! По грузовикам их! А вы, девицы, стоять!

Бойцы оттеснили штыками трех девиц в ночнушках.

– Проститутки?

– Студентки мы… – пискнула самая смелая из девок, судорожно прикрывая полураспахнутое декольте.

– Проститутки вы. Кто ж еще в ночном белье будет на людях днем расхаживать. Сколько заплатили? – в ледяном взгляде лейтенанта не было ничего мужского, похотливого.

– Сто гривен… За акцию…

– Дешевки… – Лейтенант дернул щекой и сплюнул под босые ноги девок. – Сержант. Этих в отдельную машину. И смотри там!

– Да на кой они нам, лядящие! – скривился сержант. – Через них поди полгорода прошло… Тьфу!

И, вполне искренне, сплюнул тоже.

– Стой! Этого… В погонах сюда давай!

Два рядовых подтащили под руки единственного из ряженых, который был в погонах.

– Поляк? – сердито спросил лейтенант.

– Да что вы! Укр… Русский я!

– Белогвардеец, что ли?

– Эээ… Я…

– В золотых погонах-то почему?

– Какую уж форму выдали в театре… – виновато пожал «золотопогонными» плечами пацан.

– В театре… – хмыкнул лейтенант. – Лицедеи… Ладно, тащите его.

– Подождите… господин… товарищ… А что мне будет? – отчаянно закричал зайцем пацан, которого потащили солдаты.

– Социальная справедливость тебе будет, – буркнул себе под нос лейтенант и тут же забыл про ряженого.

А потом лейтенант повернулся к Павлу:

– Откуда?

– Из Питера. Эээ… Санкт-Петербурга. Журналист я.

– Из Ленинграда, что ли?

– Да. То есть, так точно!

– Лети домой, репортер! – отвернулся лейтенант.

– Подождите, – схватил его за руку Павел. – А с этими что будет?

Он показал на зареванных флэшмобовцев, которых, подталкивая штыками и прикладами, красноармейцы сажали в полуторки.

– Там разберутся, – посмотрел на него лейтенант и неожиданно улыбнулся. Хорошо так, открыто улыбнулся. – Отработают где-нибудь на лесоповалах лет по пять и заново жить начнут. Подумаешь… Еще спасибо скажут. Знали бы они, что тут через пару лет начнется…

– А что?

– Не твоего ума дело! – отрезал внезапно посуровевший лейтенант.

– А мне-то что делать? – внезапно испугался журналист.

– Домой летите и пишите, – пожал плечами командир.

– Что писать-то?

– Пишите… – тут лейтенант призадумался. – Пишите, что русские вернулись.

Павел зашагал мимо грузовиков с проститутками и пьяными студентами, а потом спохватился и побежал обратно. К лейтенанту:

– Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант!

– Что? – сердито обернулся тот. – Летите, товарищ журналист. Не задерживайте!

– Фамилия у вас какая, мне ж про вас писать!

Лейтенант вдруг покраснел, как могут краснеть только блондины с тонкой кожей:

– Да обычная у меня фамилия. Советская. Турсунбаев я. Запомните?

Потом резко отвернулся и закричал:

– Иванов, Гонгуладзе, Барабаш! Я же сказал: девок отдельно сажать!

Павел улыбнулся и зашагал к взятому напрокат аэрокару.

Действительно… Русские вернулись!

Вятка, 2009 г.

Я ЖИВУ В ТУ ВОЙНУ

 
Не убит подо Ржевом.
Под Москвой не сгорел.
Не тонул под Одессой.
В Сталинград не успел.
Не дошел до Белграда.
В Туле я не стонал.
И под Старою Руссой
Без вести не пропал.
Не исчез в Бухенвалъде.
Под Демянском не лег.
Не растоптан под Курском.
И под Брест я не смог.
В Ленинграде не умер.
И в Керчи не кричал.
Не замерз под Рыбачъим.
И в Берлин не попал.
Не целован я пулей.
Но от пули болит.
Я к войне прикоснулся.
И я тоже убит.
 

Однажды я поехал в «Поиск»… Впрочем, об этом позже.

Хочу предупредить, что рассказы будут жесткие,

нелицеприятные и многие на меня обидятся. Что ж, это мое мнение. Если вы не согласны – пишите свое.

И начну я с того, чем Вахта заканчивается…

1. ЗАХОРОНЕНИЕ

Странное дело. Когда работаешь – кости воспринимаются абсолютно нормально. Ну кости и кости. Иногда белые, иногда черные. Чаще почему-то рыжие. Кости и кости, да… Никаких эмоций особых нет. Пустота в душе… И эта пустота взрывается на кладбище.

Синявино, 2009.

Огромная могила. Вырыта экскаватором. Около сотни гробов. В них наши деды – мальчишки и мужики. Пятьсот сорок девять человек.

Только там начинаешь понимать, что это не кости, не останки – люди.

И странное, мистическое ощущение, что они вот тут.

Несешь гроб к могиле. И чувствуешь руки тех, кто там в гробу. Они помогают нести…

Опускаешься в эту огромную яму, устланную лапником. Ставишь гробы – один на другой. Потом идешь обратно.

Они тебя ведут. Словно подталкивают в спину: «Мы – мертвые. Не место тебе тут, живому».

Я ощущал их прикосновения на своих плечах.

Они словно извиняются.

Они себя виноватыми считают – за то, что не смогли вернуться к своим мамам, к своим женам, к своим девочкам.

И я себя виноватым считаю.

Пятьсот сорок девять парней. Опознанных – человек пятнадцать.

Я ни одного не опознал…

Лезно. 1996.

Котелок, вывернутый взрывом наизнанку. Весь в дырах от осколков.

Восемнадцать фамилий на нем… «Иванов, Кузнецов, Переходько, Хуипбергенов, Штильман…» Не помню сейчас всех. Не помню и где этот котелок. Знаю: эти фамилии сейчас на памятнике в умирающей – или уже умершей? – деревеньке Лезно. Это под Чу-дово. Новгородская область.

Восемнадцать фамилий…

Один из вас, один из восемнадцати – лежит в гробу. Кто ты, брат?

Представить только… Один котелок, переходивший из рук в руки восемнадцать раз… Как это? Брать в руки котелок из руки убитого друга? Как его отмывать от крови?

Не узнать никогда. Пока сам не лягу в землю – не узнаю.

Я верю, что мы встретимся там. Я верю. Мы еще выпьем, мужики!

Демянск. 1999.

Дождь такой, что мы соскальзываем в могилу. Падаем туда. Вместе с простыми сосновыми гробами. Весь вечер перед этим опаляли их паяльными лампами. Чтобы было красиво.

Они смеются нам черепами из гробов. Смеются над нами. Им все равно так-то – в каком гробу лежать! Но приятно, почему-то знаю. Домовина все-таки…

Извините, мужики. Почему я чувствую свою вину перед вами?

Почему я не с вами?

Шатаюсь, как пьяный. В глазах темно. Ничего не вижу. Только могилу и гробы, гробы, гробы…

Севастополь. 2008.

Мы прощаемся с ними, когда складываем мешки с людьми в багажники двух легковушек. Гробов не будет. Могил не будет. Ждите, мужики, до весны. Тут, в Украине, бестолковые законы. Надо вызывать ментов к месту находки костей, заводить уголовное дело по факту убийства. Проводить экспертизы. Потом уже хоронить, когда будет доказано, что ЭТО останки времен войны. Этим займутся уже местные поисковики. Мы же граждане другого государства. Впрочем, пацаны, которых мы складываем в багажники – воевали за всех. В том числе и мужик с Первой Крымской войны. Из двадцать пятого Смоленского пехотного полка.

Жаль – не смогу бросить землю вам на гроб. Поэтому – украдкой, так чтобы никто не видел – кладу две сигареты в украинский багажник немецкого авто, пахнущий русским бензином.

Синявино. 2009.

Экскаватор накидал земли. Оформили квадрат могилы лопатами. Через год поставят памятник. Наверное. Если денег хватит…

Встаем на колени. Двести человек.

Запеваем…

Выпьем за тех, кто командовал ротами, Кто умирал на снегу, Кто в Ленинград пробивался болотами, Горло ломая врагу.

Тихо поем…

Слеза сбегает по щеке. Кто-то рядом тоже всхлипывает. Не могу больше. Отхожу в сторону. Сажусь на краю немецкой траншеи, куда они так стремились. Закуриваю. Потрясывает.

Будут навеки в преданьях прославлены Под пулеметной пургой Наши штыки на высотах Синявина, Наши полки подо Мгой.

Меня уже трясет. Начинаю реветь, как мальчишка. Слезы душат. За спиной тихий разговор:

– Заколебали эти поисковики. Всю церемонию поломали. Давай уже венки положим и бухать пойдем, а?