![](/files/books/160/oblozhka-knigi-kentavr-vs.-satir-237612.jpg)
Текст книги "Кентавр vs. Сатир"
Автор книги: Андрей Дитцель
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Технология
По тротуару разгуливает с бумажным стаканчиком для монеток типичный немецкий бомж – в камуфляжных штанах, с собакой – и окучивает прохожих. «Не поможете ли мне? – обращается к проходящему мимо серьёзному господину, но тот отрицательно мотает головой. – Ну, немного мелочи?!» Господин бормочет что-то вроде «нет, нет» и лишь ускоряет шаг. Бомж разочарованно произносит вслед: «А я и кредитки принимаю…»
A Vida na praça Roosevelt
«Как ты думаешь, Арт, какая профессия у Хауке?» – «Парикмахер?» – «Нет». – «Тогда стюард?»
Хауке недоверчиво обнюхивает поданную ему водку.
Перед этим мы с Хауке поехали в театр на «Жизнь на Прачо Рузвельт». Я ждал этой постановки полгода. Ещё и потому, что на месте должна была быть сама Деа Лоэр, драматург. Времени было мало, мы неслись через душный город на велосипедах. В глаза то и дело попадала мошка. За две минуты до начала, совершенно взмыленные, стояли у кассы. Закрытой: каникулы. Разумеется, я всё перепутал и ориентировался на июньскую афишу. А на дворе, оказывается, уже июль.
Срочно нужна была альтернативная культурная программа. Билетная касса «Gay Factory» то ли переехала, то ли была закрыта. Хауке огляделся по сторонам и направился в сторону припарковавшейся машины, из которой выходило двое парней: «Они должны знать». К моему удивлению, не только знали, но и поделились билетами… Локаторы Хауке работают безошибочно. Он знакомится (и занимается развратом) с парнями в супермаркетах, на борту самолета и в Интернет-кафе, куда спускается на три этажа вниз из своей квартиры проверить почту.
До начала вечеринки, перед которой была спешно спланирована водка в обществе Арта, мы успели съездить на Эльбу. Живя в городе, который регулярно затапливает, я почему-то до сих пор не видел легковых машин в воде по середину дверцы. Красиво – и какое-то пролетарское удовлетворение. Разувшись, сидели в подтопленном пляжном кафе.
Водки оказалось мало, и мы перешли на вино. (Или наоборот, не помню.) Кажется, в клуб добрались на автобусе, а там всеобщее оживление сделало свое дело, и, во всяком случае, я временно протрезвел. Танцевали с какими-то толстыми лесбиянками. Потом мы с Артом оказались на питейной галерее над танцполом. Хауке поначалу пытался прикрыть нас своей широкой спиной от публики. Но быстро перестал бороться за нравственность и отправился в народ. Вообще-то так далеко мы не зашли. Это было чуть позже в такси.
В воскресенье я последовательно переплывал туда и обратно Боберг. На руки наматывались водоросли. На берег не хотелось: среди распаренных тел витал смрад не то противозагарного крема, не то свального греха. Вечером встретился перекусить на Шультерблатте со Штеффом и ещё одним приятелем, бывающим наездами из Гёттингена. Обсуждалась тема подсчёта партнеров. Я со своим предложением («если целовались») оказался в меньшинстве. Двумя голосами против одного принята в качестве основополагающей методика: «если дотрагивался до члена».
Прайд
На празднике Санкт-Георга дежурил в палатке Hamburg-Pride e.V. Проникся организационной подноготной. Редко встречал таких людей, как Мэтт, – чтобы все свое свободное время жертвовать общественной работе (осторожно, непроизвольные советские штампы). Три-четыре человека, стоящие за организацией, информационной политикой, выпуском журнала и т. д. и т. п. в Гамбурге, делают это действительно бескорыстно. Зарядил ливень, и кстати пришёлся кофе от соседей, раздававших презервативы и брошюры о безопасном сексе. Сёстры неизбывного отпущения грехов мужественно переносили удары стихии на перекрестке, прикрыв свои маленькие корзинки с агитационными материалами полиэтиленовыми пакетами.
Моросящий дождь по пути домой навел меня на мысль о горячей ванне. Больше половины немецкого жилфонда располагает лишь душевыми кабинами. Загрузился фастфудом и нагрянул к Штеффу, который уже пару недель никого не желает видеть ввиду подготовки к госэкзаменам. Но меня ему пришлось впустить. И даже набрать горячей воды и сварить какао со жгучим перцем. Действие этого напитка мягче и психоделичнее, чем у перцовки. Чувствовал себя аристократом, даже немного Уайльдом-в-пене, которому по первой просьбе приносят то одну, то другую мелочь… Смотрели «An American in Prague», каждый из своего кресла. Примерно на сцене в гримёрной кабаре (где ещё двадцать пятым кадром мелькает существо в огромном парике) необходимость в продолжении просмотра отпала. Я скажу вам, что знаю, о чём писал Гумилев, воспевший лучезарный и неподвластный обидам мир хохотавших над Эврипидом афинских парней. Как повернулась бы его история, если бы он познакомился с актёром Йоханом Пауликом?.. Когда-нибудь святая Цецилия замолвит и за нас свое слово, за Йохана и меня.
Чёрненькое и чёрное
Вот кто-то говорит, что согласен годами ждать меня. Ну какая же несусветная чушь. Не понимаю, кому вообще может быть приятна или лестна такая ситуация. Что даёт крестьянская верность с щенячьим взглядом тому, кого помимо его воли угораздило попасть в объекты любви? Кроме, разумеется, осознания того, что кто-то страдает, болеет и проводит свои дни в созерцательном написании поэм на обрывках карельской бересты?..
Ты вдруг оказываешься кругом виноват за то, что не отвечаешь взаимностью, в твоих добродушных и легкомысленных подарках из дней оных обнаруживают зловещие смыслы, твоим близким людям досаждают подозрительностью и ревностью.
Есть что-то омерзительно эгоистическое в верной и безответной любви. Можно ровным счетом ничегошеньки не делать и, поплёвывая в потолок, плакаться, что ты никому не нужен. И даже собирать на этом эмоциональные дивиденды друзей.
Всё это наводит на мысль, что нет никакой горячей и сильной любви, а есть какое-то клиническое самовнушение или отклонение в развитии, потому что…
Потому что когда любят по-настоящему – забираются в окна, поют серенады, переходят границы по тонкому весеннему льду, дарят цветы и котов, наборы для выжигания и смешные трусы, отдают последнюю рубашку – и берут у тебя, не спрашивая, всё, в чём нуждаются. Зовут поехать автостопом на Байкал или озеро Чад. Смеются, смешат и поднимают настроение, но никак не наоборот. Я хорошо проинформирован.
«Полюбите нас чёрненькими?» Спасибо, дорогие, научен. Копнешь человека, а белого в нём и не было отродясь.
И конечно, про счастье
Оно почти всегда бывает задним числом, если это не опьянение спортом, хорошей погодой, алкоголем, кофе, эротикой. Если я и был однажды (или многократно) счастлив, то упустил минуту, чтобы отзеркалить это чувство в себе и произнести фаустовское «ну задержись». Подобный строй мыслей всегда приносит с собой мелодию «Почти элегии» – моего любимого сочинения на эту тему. Ещё не музыка, но уже не шум – единственно верное обозначение интервала, на котором вдруг формализуются все былые несчастья.
Вчера я лежал на правом боку, головой на плече сильного мужчины, прижавшись спиной к его рельефной груди и животу, обнимая при этом второго мужчину, – с застывшей на лице недоумённой и неловкой улыбкой, отчего хотелось снова и снова проводить по этому лицу рукой, трогать пальцами податливые губы. И я уже подумал, что это и есть счастье. Но, разумеется, это было просто опьянение, которое быстро прошло, когда мы встали. Один из мужчин бегал и искал потерявшийся носок (который он называл, не зная правильного слова, strumpf, чулок, ещё и с турецким акцентом). Все включились в поиски, двигали кровать и перетряхивали сваленную в кучу на стуле одежду. Как-то суетливо и немужественно – пародия на счастье; максимум, несостоявшееся счастье, скетч о сибаритстве.
А носок был в штанине джинсов, которые турок уже успел на себя натянуть. Парень торопился, ему нужно было в ночную смену на автозаправку.
Leidenschaft
Затянувшийся ужин за ноутбуком в одном из кафе Альтоны и экзистенциальный разговор с Ником о кризисе немецкого театра. И о том, почему после нескольких лет в Германии у меня происходит маленькая контрреформация: вытеснение аборигенов и приобретение новых русских/русскоязычных друзей. «Я знаком с массой интеллигентных людей, которые могут говорить о русской литературе, влиянии буддизма на творчество Гессе, новой парадигме сценического искусства и т. п. Но я не знаю ни одного человека, с которым можно было бы поговорить об этом увлечённо, страстно – leidenschaftlich – поспорить о какой-нибудь мелочи, скатиться в стиходекламацию, подраться и побрататься. Так же и современная литература, равно режиссура, в Германии – всё делается так, как будто за этим нет ничего трансцендентного. Есть искусные ходы, но это ещё не искусство. Вот в новой интерпретации „Войцека“ – которая в жестяном ящике, залитом кровью, – если герои передвигаются по периметру треугольника, то это считается невероятно креативным: ведь режиссер намекает не на хухры-мухры, а на святую троицу (или, спорят газеты, на последовательность полосок германского флага). И такая пустота за всеми этими „войцеками“ и бегущей Лолой, снятой как нехитрое уравнение и вытянутой за уши только игрой актеров; Франка Потенте играет так, будто в её роли есть что-то иррациональное и метафизическое, хотя и там, конечно, зияющая пустота. У посредственного драматурга на сцене выстреливает каждое ружье. А гениальный предоставляет ими распорядиться самому зрителю. Возможно, после представления, но зона поражения оказывается куда обширнее. В этой стране почему-то нет гениальных писателей, актеров, режиссёров, певцов. Есть масса умелых гюнтеров грассов, которые то ли таковы от рождения, то ли всю жизнь катятся на ручном тормозе».
(Этот пассаж примерно передаёт содержание моего монолога.) Следует неожиданная реакция.
– Ich habe dich lieb, – подскакивает Ник, снова садится за столик и стучит рукой по столу так, что нам вопросительно кивает официантка. – Именно этого нам не хватает в жизни и искусстве. Leidenschaft… Leidenschaft.
Ich habe dich lieb (времена года)
В прошлом году накануне праздников меня, видимо, в последний раз по-настоящему хтонически занесло – когда у меня появился и вскоре со скандалом исчез бразильский сирота. Да, 2005-й был годом трехсот спартанцев, но в 2006-м я неизменно стремился к руслу и очагу. Возможно, движение души по этому вектору – не более чем заблуждение: память о моей идеальной семье мифологизировалась (и, кстати, поначалу ещё острее захотелось всё вернуть). Сначала я принял за любовь влюблённость в меня, – наверное, со многими такое происходит, – восторг обретения и доверие, а по прошествии времени – понимание, что нет горчичного зерна, одна горечь. И неминуемое озлобление влюблённого. Через пару месяцев я повторил этот паттерн наоборот, сам втюрившись и излив на своего избранника тонны нежности. От которых он сбежал, что снова было горько. Правда, я учёл прежний опыт, свой и своих жертв. Мы хорошо дружим, держимся за руки и делимся друг с другом всем, чем могут делиться между собой настоящие мужчины. В третий раз я принял за любовь свои собственные заботу и нежность, которые кому-то обязательно хотелось подарить. Кажется, сейчас у меня четвёртый. «Кажется» – потому что я переживаю и впадаю в сентиментальность, но не вижу места подвигу. Сейчас я не сорвусь из отпуска/командировки/гастролей, чтобы почивать лишнюю ночь в объятьях голубицы. Я много огрызаюсь, потому что моё превосходство постоянно ставится под сомнение. Вчера я сказал о ком-то из общих знакомых, что нет у этого человека никакого мира и мировоззрения, а есть только тёмная загаженная комнатка. «Как ты можешь так отзываться о людях?! Посмотри на себя, это у тебя-то есть собственный мир?» («Мир» или «Вэльт», как мы знаем, слово многогранное – «мир кафеля», «детский мир» и т. д. Распространённость этого оборота связана с глобализацией.) Именно эти перебранки и создают пока напряжение между клеммами. Наверное, это тоже секс, а не любовь. Если и я нахожусь в тёмной комнатке, то утешаю себя, что всё подстроено и всё будет хорошо:
Wie ist die Welt so stille / Und in der Dämmerung Hülle
So traulich und so hold / Gleich einer stillen Kammer
Wo ihr des Tages Jammer /Verschlafen und vergessen sollt.
Нежелательная реклама
«Кто бы ни сосал член: длинноволосая блондинка, расплывшаяся мамаша или даже симпатичный молодой парень, одно точно – незабываемый оргазм гарантирован!»
Взором медленным пронзая ночи тень
По родному и знакомому каждой трещиной сибирскому городу нужно гулять рано утром, пока совсем не рассвело, выбравшись из постели какого-нибудь теплого мальчика, – ему рано на работу, а из-за смещения часовых зон, перелетов, пьянства, эмоциональных кризов внутренние часы всё равно не работают. Город становится более пестрым. Не то чтобы чище или дороже – просто пестреет, это особенно замечаешь, наведываясь сюда раз в год на пару дней. Фасады шестидесятых или семидесятых заклеены пластиковыми фантиками рекламы и вывесок. Всё, что рекламируется, – обязательно «элитное» или «мир» чего-то там: кафеля, цветов, мобильной связи. В магазине «Кентавр-Инвест» самый большой выбор шкафов для дома – это не шутка, а новосибирская реалия.
Азиатчины, разумеется, хватает и в Москве. В итальянском заведении средней руки недалеко от Савеловского офисный планктон при галстуках и пиджаках лузгал за столиком семечки. Кучка шелухи выглядела внушительно.
Проискав полтора часа в Левобережье Интернет-кафе, я уселся в игровом салоне, где мой слух пытают патриотической блатной чунга-чангой. У меня грандиозные планы. Надо увидеться ещё с кучей людей. Что прекрасно – это зима.
Сложность
Выбегая из дома, забросил в рюкзак первую попавшуюся книжку с полки – в метро оказалось, немецкий «Алеф». Открыл на пересказанной Борхесом истории лангобарда Дроктульфта, который во время военного похода перешёл на сторону жителей Равенны – и погиб вместе с защитниками города (за что ему позднее воздвигли памятник).
Лёгкость
Самое важное – не выпасть из этого потока. Когда, не задумываясь, выбрасываешь деньги, зная, что сможешь заработать новые. Когда прыгаешь из города в город, собираешься с мыслями за полчаса и за пять минут оформляешь билеты на самолет. Когда звонишь и говоришь: «Приезжай» – и тебе не отказывают. Или когда, наоборот, не раздумывая отказываешь во встрече близким прежде людям. Потому что другой поток уже не примет. И на бытовом уровне совершается необычное. Хочется ярких красок, прежде всего красного. Даже подушка и плед, под которым я сплю в тёплые ночи в красной комнате, красные. В офисе вдруг получается пробить перестановку и откладывавшийся месяц за месяцем ремонт. Осталось развесить последние картинки на стенах.
Как кто-то сказал бы, в такие дни ускоряются кармические следствия. Стоит соврать – обязательно прикусываешь язык, например. (Смайл.) Если бы я мог рассказать о всех сиюминутно соседствующих совпадениях и знаках… Но это когда-нибудь, не сейчас.
И так бывает
Промокшая женщина, – на улице льёт – отсчитывает в кондитерской мелочь. Продавец, улыбаясь, подает пакет: «Здесь не хватает пятидесяти центов, но пожилой господин перед вами забыл сдачу».
Главное
Сегодня я вдруг понял, что помню каждый раз, когда говорил «я тебя люблю». И каждого человека, которому сказал это, конечно. Мне хотелось бы, чтобы их было немного, к примеру, три – ведь хорошее число, или чтобы в этих признаниях усматривалась какая-нибудь художественная симметрия, или им сопутствовали красивые моменты. Но всё складывалось иначе. Хорошо помню первый раз – он же первый и последний неискренний. И у девушки я был первым. «Маленькая, я люблю тебя», – вырвалось почти само собой, когда я сделал ей больно. Она запомнила и однажды, правда куда позже, вернула мне обман.
Второй раз. Приехав из археологической экспедиции, я первым делом, обросший и небритый, поспешил к Лене. «Я должен был давно тебе это сказать. Я тебя…» – «Ах ты мой влюблённый поэт», – засмеялась она. Я огорчился, но набрался терпения. Лена ответила через полтора года.
Разумеется, я говорил эти слова человеку, с которым провёл больше всего лет. Сейчас, как сказал один друг, на его месте в моей биографии белое пятно. Но я не забуду и это, третье, «я тебя люблю». Как Олег нашёл меня сидящим в переходе метро после размолвки с родителями, а я мог только повторять сквозь слёзы: «И ты единственное, что у меня есть…» Или как мы стояли во время переезда на крыше девятиэтажки и не могли оторваться друг от друга. Позже я научился сходиться с людьми без всяких чувств – просто чтобы не быть одному.
В следующий раз моё «я тебя» прозвучало уже тогда, когда у меня и моего нового друга устоялась какая-никакая рутина: общие постель-интересы-друзья. После того как я оказался предоставлен самому себе в чужой стране, такое уже случалось. Но теперь мужчина был шикарным, отношения сердечными, а секс заводным. Слова вырвались – и повисли в воздухе. Он остановился – всё происходило именно во время секса – и сказал, что не хотел этого слышать. И даже, к моему ужасу, что я всё испортил. А я не мог понять как.
В последний раз – совсем недавно, отсюда и раздумья. И онне был готов к этим словам, но дал мне надежду. С ним я могу быть честным. Я не знаю точно зачем, но расскажу ему, как это было раньше. Два раза с женщинами и два раза с мужчинами. Один раз я обманывал; три раза сказал это по-русски и один – по-немецки.
Вложенные сны
Снилось, что я сплю, а рядом перешёптываются. Чуть приоткрываю глаза на свет, у окна стоят двое. Мой друг Данил, убитый летом 2000-го, и Оля Спичак, любимая однокурсница, – она когда-то приехала поступать из райцентра, всего добивалась сама, очень много работала, – осенью 2004-го передали: внезапный инсульт, умерла.
Замечают моё движение, и Данил произносит: «Тише, он нас может слышать». Я делаю вид, что продолжаю спать, но и на самом деле засыпаю.
Квартет на конец света
На третьей части Мессиана – соло кларнета, «птичьей пропасти» – заплакала и вышла из зала женщина.
После концерта мы с музыкантами и Корнелией, местной журналисткой, собрали корзину с бутербродами и вином. Доехали до моря, где ещё угадывалась полоска заката. Сдвинули в кружок плетёные пляжные кресла и сидели, пока не замерзли. Среди нас был внук Бальмонта, запросто говоривший: «Ах, когда дедушка был болен… но ещё до того, как у него случился срыв и он выбросился из окна третьего этажа». А я в пику рассказывал, что «Конь блед» Брюсова гениальнее всего Бальмонта.
Под ногами, незадолго до того, как мы отправились обратно, мелькнула тень. Думали, что запах нашей снеди привлёк собаку. Но это была лиса! Хвостатая и рыжая, что было прекрасно видно в подсветке мобильных телефонов. Она не очень боялась нас и удалилась, лишь когда ей очевидно наскучили наши «кыс-кыс, лиса» и «ну дай тебя погладить».
Ханс Касторп и другие
Ничто не раздражает так сильно, как собственная физическая слабость. Каждое движение и движение мысли даются неимоверным трудом. Зато я стал обладателем низкого хриплого голоса. Говорят, сексуального.
Мой сосед по палате господин Савицки, родом из прусских помещиков и венгерских баронов, оказывается, воевал и был при этом одним из самых молодых (в восемнадцать) фронтовых командиров. Он сбежал в 1945-м из советской зоны к союзникам и сдался у них. Другой больничный сосед, югослав, неизменно панибратствовал и своеобразно, с неотвязными цыганскими интонациями, шутил: «Ну друг Савицки, скажи, а стрелять тебе приходилось?» – «Так война была…» – «А сколько русских ты убил?»
«Я не считал», – спокойно признаётся герр Савицки.
Сначала из палаты выписали югослава, а потом меня. На освободившееся место привезли немецкого студента, который весь день смотрит телевизор и не разговаривает с соседями. Герр Савицки без меня – но особенно без югослава – скучает.
* * *
Меня на неделю выписывали, но снова положили в ту же больничную палату. И господин Савицки тут же, только ещё ослабел. При этом много капризничает. Бросил едой в нового общего соседа, весельчака, который всех ободряет и настаивает, чтобы мы подчищали обеденные подносы.
Позавчера господину Савицки подтвердили, что у него на фоне пневмонии развился рак, уже в легких, печени и где-то ещё. Савицки не понимает или отгоняет от себя это. Приходила жена – взбодрился и сказал ей, что готовится к выписке. Я слушал и не знал, как себя вести. Водил его утром на рентген. Господин Савицки по секрету жалуется, что сёстры подглядывают за ним, когда он моется.
Дождь
После работы бежал на Юнгфернштиг через парк мимо кино «Синемакс». Собирался дождь, отсюда спешка. Ветер поднял пыль, глаза полуприкрыты. Чуть не столкнулся на дорожке с парнем. Он подмигнул. Я не сразу сообразил, прошёл и лишь потом оглянулся. Парень лет двадцати пяти в обтягивающей безрукавке. Замедлил шаг, тоже оглянулся. Я свернул на боковую дорожку. Парк редкий, всё на виду. Только боковая стена кинотеатра создает некоторую защиту от улицы.
Давно, пару недель, наверно, у меня не было в не-специальных местах. В общем, мы друг друга правильно поняли. Только в тот момент, когда он присел передо мной и занялся отсосом, дождь хлынул-таки. И ещё оказалось, что рядом с нами какая-то серая дверь (служебный вход в кафе?). Она неожиданно открылась и тут же снова захлопнулась. Не знаю, ливень кого-то напугал или мы. Тем не менее всё прекрасно получилось. Мы побежали в противоположные стороны к разным станциям метро. Я – застёгивая на ходу рубашку и пытаясь раскрыть зонт. Меня ещё нагнал какой-то мужчина. Но оказалось, из чистого любопытства: «А я вас видел. Вы кончить успели?» Зонт схлопывается, такие ветер и дождь. «Schon. Всяко», – гордо отвечаю я.
В метро обнаруживаю, что я насквозь вымок. Объясняю немецкому другу, о чем будет моя книга: «Главный герой раньше вел беспорядочную жизнь, а после ряда испытаний остепенился». – «Ты точно уверен, что это будет кому-то интересно?» – спрашивает друг.
Воскресенье
Оказалось, что немецким фермерам нельзя продавать парное молоко – только пастеризованное. Но всё равно наполнить за несколько центов бутылку из-под минеральной на подворье, где телята норовят зажевать рукав майки, где разгуливают ленивые кошки и пахнет всё так по-настоящему, для человека культуры урбанистической кажется просто чудесным. Пить крупными глотками.
В одну сторону один из нас – прекрасных, вдохновенных и загорелых – доехал на роликах, временами на буксире, держась то за один, то за два велосипеда; обратно – на багажнике, как только позволили рельеф и дорожная ситуация. Мартовский Рейн быстрый и ещё обжигающе холодный, а на озерах вода уже прогрелась. Фрау Барабан& Co экипировали меня и поставили на водные лыжи. Я научился не падать, хотя именно с первыми ошибками связаны самые космические ощущения, внезапная смена сопротивления среды, удар, инерция. На самом деле, держаться стоило хотя бы для того, чтобы не возвращаться вплавь через озеро к причалу – несмотря на термокостюм и жилет.
Сошёл с невероятно медленного ночного поезда в восемь утра – и почти сразу на планёрку. Вопреки прогнозам друзей, молочная кислота пока не обездвижила мои мышцы. Всем, кому это не сказал в Вестфалии, признаюсь в любви и приглашаю в гости.
Поезд
Гамбургский поезд стоял, по своему обыкновению, два часа ночью в чистом поле. В качестве компенсации за опоздание пассажирам отдали на разграбление ресторан – я подошёл одним из последних и попросил горячий шоколад, стоя по колено в куче упаковок. Набил себе карманы карамельным печеньем. Понадобилась ещё крышечка для стакана, чтобы удобнее нести его в свой вагон. Официантка молча протянула мне упаковку из двадцати крышек – и я понял, что награбленное уже разграблено и наступил военный коммунизм. По домам в Гамбурге ЖД развезла нас на такси.
Ахматова
«Отчего русские всё-таки так много пьют?» – итальянский гость расспрашивает о Сибири, Горбачёве, Солженицыне и святейшем патриархе. «Видимо, сказывается экзистенциальный ужас перед бесконечными заснеженными пространствами». Глаза гостя загораются, и я понимаю, что через час такой беседы он будет готов совершенно на всё. Героям вообще (и простым романтикам в частности) отдаются не только женщины.
На азиатской вечеринке местной прессы народ оживлённо оценивал крабовые коктейли и сладкие куриные грудки. Можно было для смеху сразиться на ринге в надувных костюмах борцов сумо. Откуда-то возникла и сразу обросла шлейфом поклонников Настоящая Звезда. На стены проецировались фильмы с побоищами и окровавленными узкоглазыми воинами. Но это вроде бы никому не портило аппетит.
«Смерть Бодлера, ля морт, – это прежде всего женщина», – следующим вечером, с музыкантами и славистами. Возникшая в Гамбурге после трёх лет отсутствия Лиза Керхер, барышня и венская актриса, а не суетливая студентка, вела вечер в новой Николайкирхе. К первому струнному Сметаны, в котором он глохнет на ми, и Шубертовской «Девушке и смерти» подавали соответствующие стихи. Ахматову, лишённую рифм, но до гусиной кожи убедительную в немецком переводе.
Лиза в «Старбаксе» у Альстера, где мы, собственно, и нашлись накануне: «Я ходила по городу, у меня не было наличных, а карточку отказывались принимать. Просто пришла сюда и сказала, что мне нужен кофе».
Самое главное
Смородина уже везде отцвела, но со мной теперь всегда её запах. Дни, когда становится меньше стресса, – хотя, говорят, темп моих событий и без того расслабленный, – кажутся совсем дачными. Разговаривая по телефону, я незаметно для себя самого спускаюсь к воде и возвращаюсь, сделав крюк или круг, домой. С тех пор как перестраиваются Миллернтор и окрестности, кратчайший путь между домом и работой – через Репербан. Раньше мне было не по себе маневрировать на велосипеде между машинами и пешеходами, а теперь привык. Я мотаюсь в свободное время по городу или просёлкам и покупаю себе, если проголодаюсь, булку с рыбой и луком. Валяюсь на солнце, листаю, не дочитывая до конца, книги. Если я встречаюсь с мужчинами, то меня не беспокоит, как я одет или что я говорю. Я оставляю за собой право обрывать на любом месте разговор, забираться в чужую постель или выставлять чужого человека из своей именно тогда, когда этого меньше всего ждут. Ночью я оставляю открытым балкон. И мне сейчас почему-то ясно: если хочешь, чтобы тебя любили, – не делай ничего, ради бога, чтобы не спугнуть. С тобой февраль, март, апрель и запах смородины.