![](/files/books/160/oblozhka-knigi-kentavr-vs.-satir-237612.jpg)
Текст книги "Кентавр vs. Сатир"
Автор книги: Андрей Дитцель
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Собственно, это и не творчество, а поиск закономерностей. Исследователь из меня фиговый, но я вслед за мудрым (и занудным) Леонардом Коэном скажу, что учился всему у любви.
Хорошо всё, что сделано с радостью, будь это трижды физиологично. Лишь то, что сделано со страхом, – некрасиво или, по-старому, грех.
Заберите у меня лэптоп, иначе этот поток сентенций не остановить.
Любимчик Пашка
Столько в столице девиц и такие в столице девицы,
Что уж не целый ли мир в Риме сошёлся одном?
Овидий
Иногда славистами становятся от большой любви к русской литературе, но я уверен, что большинство европейских и американских исследователей движимы лишь неким сексуальным фетишизмом. Мужская (и, поверим в её существование, женская) мастурбация на показах фильмов Эйзенштейна, коллекционирование матрешек и подносов с высокохудожественной росписью, наличие в жизни одной главной мечты – проехать когда-нибудь по всей Транссибирской железной дороге – вот лишь некоторые черты к портрету большого и неизученного явления.
Славистика в качестве разновидности сексуального поведения выражается в предпочтении полового партнера славянской национальности. Вот и у Маттиаса Мюллера пульс учащается при звуках русского акцента в речи собеседника. Особенно если это симпатичный юноша. Маттиас впервые приехал в Россию студентом, учил язык в середине девяностых. Говорит, это была у него эпоха непроходящей эрекции. Позже, когда он сам привозил в Москву и Петербург молодежные группы, было тоже прекрасно, но люди уже стали сильно шугаться. Да, именно так – «шугаться» – произносит он на русском почти без акцента.
Маттиасу, уважаемому университетскому преподавателю, можно верить, хотя его и без того пестрый гардероб завершают сегодня огромный рыжий парик и розовые очки – эдакий гибрид Элтона Джона и Аллы Борисовны Пугачевой. Только что Маттиас исполнял гостям своей вечеринки под караоке: «Любимчик Пашка, а-а, ну как дела? Любимчик Пашка, Пашка, любовь прошла. Любимчик Пашка, а-а-а-а, ну как дела, Пашка?»
Я чувствую себя на этом сборище людей немного не в своей тарелке. Во-первых, берлинская публика ведет себя иначе, чем ганзейская или, скажем, швабская. Люди здесь более открыты и свободны от предрассудков, но, с другой стороны, и хамят гораздо больше. Во-вторых, у меня болит голова. И в-третьих, зашёл я сюда с самим Пашкой, любимчиком и т. д. В рамках визита вежливости, потому что Маттиас – это его муж. Уже год как брошенный, но «он очень, очень нас просил».
Пашка был историко-архивным студентом, с Маттиасом познакомился «в обезьянах». Это была любовь из тёмной комнаты, как говорят, с первого бляда. В Германии в это время стали жениться мужчины. «Вот я и решился. Но кто тогда знал, что он так оскотинится?» – негодует Пашка. Через пару лет благополучной семейной жизни опрятное телосложение Маттиаса стало скорее упитанным или даже жирным. «И я уже НЕ МОГ слушать эту Пугачеву!»
Пашка, широкоплечий и спортивный, иногда простой как два рубля, иногда задумчивый, с недавних пор мой кандидат номер один. У него татарские, лисьи и глубокие, глаза. Я, правда, плохо его понимаю. Он больше говорит о катастрофической политике Джорджа Дабл-Ю Буша, чем о самом себе. Но позволяет мне всё-таки мотаться между двумя – не такими близкими, как кажется на карте, – городами, ласкает и обнадёживает. После полосы житейских неурядиц знакомые пристроили Пашку на русское радио. Он только читает новости, но у слушателей по его уверенному и мужественному голосу в эфире создается ощущение, что он их и составляет – или даже сам является средоточием мировой политики и культуры. С тех пор Пашка утвердился в роли секс-символа русских пидарасов Германии.
Я ещё не знал, как зовут немецкого мужа, это было на одной из первых прогулок, – мы искали в Кройцберге кафе потише, кто-то окликнул нас со спины. «Мы ничего не заметили, идём как ни в чём не бывало», – шепнул Пашка. Мы ускорили шаг и свернули за угол. Тем не менее нас нагоняли. Прятаться было глупо. «Почему мы убегаем?» – спросил я.
«Маттиас, – представился мне полноватый человек и неожиданно пропел: – Куда, куда вы удалились…» Я глупо улыбался. «Шпатци, воробушек, – обратился он к Пашке жалобным голосом, – мы так редко теперь видимся, может быть, это Королева меня не любит?»
«Королева» – это на самом деле, Королёв, друг, пополам с которым Пашка снимает квартиру, WG. «Вэ-гэ» (Wohngemeinschaft) – один из краеугольных столпов немецкой жилищной культуры. Многие живут такими коммунами не только в студенчестве и не только потому что дешевле, а из любви к социальному эксперименту. Корона у Королёва тоже есть, хотя он и ведёт беспорядочный образ жизни без определенного рода деятельности. Где-то (вероятно, даже на славистике) числится студентом – чтобы платить дешёвую страховку и получать скидки. У Королевы есть и зеркало – от пола до потолка, – модные безделушки, вазочки с бамбуковыми стеблями из магазина IKEA, а также гигантский гардеробный шкаф, который заметно обновляется каждые две недели. Дело в том, что европейская торговля шмотками довольно безропотно позволяет возвращать товары в течение четырнадцати дней после покупки. При наличии чека и если не очень заношены. Не знаю, является ли такая модель пополнения гардероба изобретением наших соотечественников, но ушлые русские хабалки отточили её до совершенства. Когда свободное время позволяет охватить обширную торговую сеть, в безраздельной личной собственности необходимо иметь только нижнее бельё (не подлежащее обмену в магазине). Некоторая денежная сумма находится в обороте. Но все вещи, в принципе, берутся на время.
«Какая у вас во-лос-ня, мужчина…» Королева дежурит на выходе из душа и тянется рукой к моему хую. Я проскальзываю в комнату к Пашке. Если бы не постоянные уверения, что Королёв – лучший друг, сделавший для него в жизни больше мамы, папы, Маттиаса и партии зеленых во главе с Йошкой Фишером, моё отношение к соседу было бы не таким ангельским.
На тумбочке в изголовье стоит одна из самых больших банок (хочется сказать – баков) анальной смазки, какую мне доводилось видеть. Но Пашка и ебётся очень много, чем, кстати, исключительно симпатичен мне. Мы трахались в тёмных комнатах гей-баров – с умеренным участием третьих лиц. Но, впрочем, кого этим сейчас удивишь, а вот секс в «Тахелесе» случался далеко не у всех моих знакомых. Хотя и там, на руинах еврейского торгового пассажа, обжитого сумасшедшими художниками, социального протеста или даже заурядного художественного перформанса из этого не получалось. В «Тахелесе» незадолго до нас выбросилась с пятого этажа женщина – и пролежала целый день во дворике, проткнутая арматурой, – все были уверены, что это просто современное искусство.
Судя по тому, что Маттиас ещё несколько раз попадался нам на глаза в разных точках города, он вполне мог последовательно отслеживать наши маршруты. Только дома не появлялся. Наверное, боялся. « Эта подружкаплохо на тебя влияет», – решительно заявлял Королёв. Моё влияние на Пашку, очевидно, тоже было Королёву-Королеве не совсем по душе, но вначале мы мило общались.
«Пашка – золотой мой ребенок, – изливал(а) мне душу Королева на кухне, – Но такой непрактичный. Я уж его обстирываю, обглаживаю, готовлю…» – «Мне кажется, ты несколько преувеличиваешь его беспомощность», – возражаю я. «Нет, нет, – театрально машет руками Королева и цитирует: – Люди эмоционального склада нуждаются в некотором руководстве».
Новый год мы встречали в Гамбурге. По-семейному, тремя парами – мы с Пашкой, господин органист с эстонским психологом и ещё один психолог, котик Штефф с каким-то залётным стюардом. Вот странно, все три пары распались в течение двух послепраздничных недель. Хотя некий знак нам был. После ужина мы поехали на фейерверк, но за десять минут до полуночи застряли в метро на Ландунгсбрюкен. В вагоне ещё и выключился свет. Открывать шампанское не получалось из-за тесноты. На поверхности мы ещё застали последние огни, но настроение необъяснимо испортилось, хотя вроде бы можно было отнестись ко всему этому как к необычному новогоднему приключению.
Пашка позволял делать с собой практически всё, то есть: спать и трахаться, расширять взаимные кружки общения, ездить и гулять по Берлину или Гамбургу, – но практически никак не комментировал нашу, так сказать, личную ситуацию. О двух людях он говорил много, хотя часто зло – о Маттиасе и Королёве. Мне казалось, что Пашка часто тяготится или даже стыдится, но отдает себе отчет, что это старые верные друзья.
Тем не менее я был удивлен, что Королёв нашёл новую, более просторную квартиру и WG готовится к ремонту и переезду. Пашка не находил против этого серьёзных возражений, хотя ему и нужно было в таком случае где-то занять денег.
«А самостоятельно не хочешь пожить?» – спрашивал я. «Но ведь Королёв уже обо всем договорился», – беспомощно пожимал плечами Пашка.
В последний раз я ночевал на старом месте накануне переезда. К обеду мне нужно было вернуться в Гамбург, а через два дня – обратно в Берлин, я обещал помочь с мебелью. В шесть утра Пашка уехал на радио читать утренний выпуск новостей, оставив меня досматривать сны. Только за ним закрылась дверь, как ко мне в комнату – и даже непосредственно в постель – юркнула Королева. «Ты чего?» – офигел я, перетягивая одеяло на себя.
«Хороший мой, дай Королеве хуй пососать. У тебя всё равно утренний стояк. А я всю ночь не спала, маковой росинки во рту не держала. Это вам хорошо, счастливым…» – «Ты с какого дуба рухнул, дорогой, иди прими холодный душ», – отстранился я. Но худенькая и казавшаяся до этого физически неразвитой Королева буквально набросилась на меня, пытаясь получить доступ к телу. Оказалось, её не так легко сбросить. Но тут у меня включилось что-то вроде пожарной сигнализации, сон сняло как рукой, я въехал Королеве под дых. Исход борьбы этим решился. Я собрал вещи раньше, чем рассчитывал, и вышел позавтракать в уличном кафе.
Позвонив Пашке, я сказал, что не знаю, как относиться к случившемуся. Что, при всей моей приверженности идее сексуальной свободы, нахожу в поступке Королевы что-то неприятное. «Да, он бывает таким, а что поделаешь, зато хороший, заботливый друг, не бери в голову, ещё об этом поговорим», – утешил меня Пашка.
В новой квартире нас ждал сюрприз. «Я всё перемерил, мальчики, – в минуты серьёзности и ответственности Королёв говорил о себе в мужском роде, – лучше всего мы устроим здесь гостевую». – «А моя комната?» – удивился Пашка. «Так разве у меня в угловой не достаточно места на двоих? Я уже и новый столик заказал», – безапелляционно ответил Королёв. Пашка оглянулся на меня, как будто ища защиты, но я предпочёл не вмешиваться в вопросы планирования.
Шла первая неделя нового года. Я попробовал составить с Пашкой серьёзный разговор. Сказал, что больше не толерируюКоролеву, что мне насрать, что он(а) друг и вообще. Если хочет со мной встречаться и сближаться, то не в такой форме. Если хочет – пусть в перспективе переезжает ко мне или, наоборот, я найду работу в Берлине и приеду сюда. «Но скажи мне что-нибудь, Паш, а?..» – «Понимаешь, мне и так удобно», – задумчиво произнёс Пашка.
Через несколько дней я совершил небольшое волевое усилие и стер его номер из телефона. Пашка остался жить с Королевой. Года через два я с удивлением узнал от общих знакомых, что жилищная коммуна продолжает существовать, хотя Пашка и жалуется, как всегда, на соседа.
Мы увиделись на одном из гей-прайдов спустя ещё год. Первое, о чем мне рассказал Пашка, – что наконец разъехался с Королёвым. «И почему не раньше, он столько нервов перепортил…» – «Наверное, тебе было удобно?» – предположил я.
Маттиас ещё какое-то время звонил и звал на свои «русские» вечеринки с караоке, но поскольку я ни разу не приехал, перестал беспокоить. Правда, однажды встретился мне в городе. Я не смог отказаться от приглашения тут же выпить чашку кофе, и он рассказал, что всё ещё переживает из-за Паши. «Ты меня скорее всего понимаешь». Как у всех, говорящих на неродном языке, волнение усиливало акцент Маттиаса, его голос звучал почти комично.
«Послушай, дружище Маттиас, всё совсем не так. – Я сдвинул брови и сделал заговорщицкий вид. – Об этом у меня есть маленькая зарифмованная история:
Гость нежданный (точка, прочерк)
прижимайся, полуночник,
крепче в темноте ко мне…
И не страшно, в самом деле,
засыпать в чужой постели
и в совсем чужой стране.
(Я поправлю одеяло.)
Спи же, мой небритый малый,
спи, татарин, лисий сын.
Сны смежают людям веки,
спят леса, моря и реки,
спят и Гамбург и Берлин.
Знаю, есть лишь этот вечер,
шея, руки, губы, плечи.
За окном кромешный мрак.
Тени падают на стены…
Я найду тебе замену.
(Секс от скуки, просто так.)»
«И это всё? А продолжение будет?» – капризно спросил Маттиас.
Нет, это – всё.
Дива
Первые годы режима серых полковников были, как мы помним, тучными. Запад ещё не открыл флогистон и покупал у нас топливо. В России выковался новый тип человека и расцвели искусства – батальная живопись, исторический кинематограф, монументальная скульптура и, не в последнюю очередь, опера.
После того как Максим Максимов ещё в бытность студентом Гнесинки получил партию Сталина в новой постановке Эрнеста Модестова, уже никто не сомневался, что юноше предстоит головокружительная карьера в искусстве. Только выглядел Максимов немного по-среднерусски. Гримёрам пришлось постараться.
«Зона летающих вафл ей!» – раздается чей-то шепот сразу после звонка. Класс молчит. «Что это с вами, тихие такие?.. – замечает учительница. – Но начнём. Смирнов?..» Смирнов морщится, сгибается и хватается руками за живот, как будто его скрутила боль. «Тебе надо выйти? Ведь перемена только кончилась. Ну иди, что поделать». И Смирнов преувеличенно, серьёзно мотая головой, выбегает за дверь. По классу гуляют смешки.
«Максимов?! А ты почему молчишь?»
Сжавшись в комок и сцепив в замок руки, Максимов оглядывается со своей первой парты назад.
«Ты будешь сегодня отвечать?» – «Я… не могу», – наконец шепчет Максим. Класс хохочет. «Странные вы сегодня», – недоумевает учительница.
«Максимов, а правда, что ты вафл юглотать любишь? – У раздевалки дежурят двое старшеклассников. – Так ты вафлёр, значит? Может, ты и пидар?» Один из них громко отхаркивает и «вешает» харчок на ручку двери, сваренной из металлического прута.
Максимов и без того боялся идти домой, пока не разойдутся остальные. А теперь и его одноклассники, и все учителя, наверное, уже ушли.
– За своей сифозной курткой? Иди, что ждёшь.
Максимов осторожно, чтобы не запачкать руки, открывает дверь раздевалки – и тут же летит к стене от резкого тычка или пинка в спину.
– Что вернулся так рано?
– Меня не пустили в музыкальную. Из-за резиновых сапог.
Максим стоит в калитке. Осень, частный сектор, мелкий дождь. Мать с бидоном воды из колонки.
Мы познакомились в Германии. Приятели попросили выгулять и развлечь одаренного соотечественника, который прилетел подменить заболевшего тенора. Максимов действительно сидел в отеле и хандрил, – как он объяснил, без итальянского солнца и Ла Фениче. Погоды стояли хмурые, обычные для немецкого севера зимой, но миссия спасения удалась, Максимов стал почти каждый свободный вечер присоединяться к моим друзьям.
Вначале Макс был самим воплощением скромности и хороших манер. Даже студент психологии Вадик № 1, с которым я тогда время от времени встречался и спал, записал Макса в интроверты и интеллигенты. Лишь один эпизод озадачил нас. Я отлучился от своих гостей созвониться с родителями – мы часто разговариваем, а в последнее время устраиваем видеоконференции. Поэтому разговор вскоре зашёл о мамах и папах. Например, студент № 1 долго не решался рассказывать родителям, добрым и простым русским переселенцам, о своей личной жизни. Когда к Вадику переехал его шатц(все русские в Германии называют своих спутников или спутниц schatz, золотце, сокровище), они делали вид, что просто снимают вдвоём жильё. Но потом выяснилось, что мама и папа всё давно понимали, просто не считали нужным вмешиваться. Сейчас они живут через пару улиц, в том же Санкт-Георге, гей-районе Гамбурга, подкармливают ребёнка русским борщом.
– А где сейчас твои? – невинно поинтересовался я у Максима.
– В той же дыре, где и были, думаю, – раздраженно ответил он, потягивая мартини.
– Вы давно не виделись?
– Уже лет пять. И что-то не очень тянет.
– Ну списываетесь же наверняка. Неужели ты не отправил открытки из Венеции или Токио (где ещё выступал перед этим?..).
– Совсем не общаемся. – Макс повысил голос и раздельно, растягивая, произнёс: – Они это ниииииичем не заслужили… За что? За то, что я, пока школу не окончил, грязь месил? За удобства на улице? За боты «прощай, молодость»?
Я прервал воцарившееся молчание, выпроводив гостей гулять на Репербан.
Через пару дней Макс подарил мне бокалы для мартини: «Андрюш, я вот о чем хотел с тобой поговорить… В гостинице и скучно, и грустно, и дорого, а у тебя есть свободная комната. Как ты думаешь, две недели в качестве соседа меня трудно будет потерпеть?» Я попробовал себе представить проект «Общежитие с Максимовым» и не нашёл никаких возражений против. Макс казался занимательным и культурным собеседником, а на случай незапланированного развития событий – сексуальным партнером моей лиги; возможно, лишь чуть-чуть более светловолосым, круглолицым и ухоженным, чем мне нравилось.
Первые сутки прошли идеально, лишь в адрес ночевавшего у меня психолога Вадика Максимов оказался язвителен: «Вадик, Вааадичка… Так жалобно стонет в постельке, ты его не обижай, насильник Андрюша!» Следующий день сложился тоже неплохо, только Вадик сослался на учебные дела и оставил меня без сладкого – а я так ждал вечера.
На третий день Вадик тоже не мог встретиться, и я решил больше не хранить верность. Хотел заглянуть в заведение «Mystery Hall» на одном из ответвлений Репербана – там в любое время суток можно найти секс, и в стенах есть такие дырки, за каждой из которых прячется бескорыстный помощник. Но мой новый сосед попросил посмотреть, почему у него напряжена спина. Джинсы на попе были приспущены. Во время массажа Максим волнительно двигался подо мной. В общем, я его, не особо задумываясь, трахнул. Секс сначала показался проходным эпизодом, но повторился на следующий день, ещё и ещё раз. Анальные таланты Максимова и афинянина Марка, конечно, нельзя сравнить из-за разности дискурсов, но по количеству очищенных от эмоций баллов мужчины идут в ногу. Только Марк излучает в сексе невероятное моцартовское счастье, а Макс отдается так, как будто приносит роковую жертву вагнерианским богам: «Трахни меня как шлюшку, используй меня…»
Кстати об оперном искусстве. Студент Вадик простодушно поинтересовался однажды: «Ведь этим в сегодняшнем мире занимаются одни неисправимые романтики и бессребреники?» – «Вот уж не надо. В некоторых жанрах искусства вертятся неплохие деньги», – поправил его наш певец.
День за днем я узнавал о Максимове что-то новое. Чаще по случайным оговоркам, чем по ответам на прямые вопросы. И он меня исследовал, не сомневаюсь. Порой даже казалось, что Макс мысленно составляет какое-то сложное досье на меня и моё окружение.
– Андрюша, ты лично знаешь столько интереееесных и успешных людей, но не умеешь извлекать из этого никакой поооользы. Вот что у тебя за работа? Фотографии перекладываешь?
– Мне нравится. Не напрягает особо. Оставляет много свободного времени. То стихотворение напишу, то повесть о каком-нибудь настоящем человеке между делом.
– Ты вполне мог бы больше печататься. Но пааальцем для этого не шевельнешь, ни одним пальцем… Ну ладно, скажи мне вот некстати, хочу познакомиться, когда буду в Москве… этот журнааальный Красопкин, он актив или пассив?
– Между нами, мальчиками, с Айрутой был пасом. Но зачем тебе это?
– Информаааация правит миром.
– Ага.
– А с Сухоцким меня познакомишь? Неплохо иметь среди друзей человека с таким весом в СМИ…
Первое, что Максимов узнал, готовясь к поступлению в Москве: едва ли не самое важное в образовании и карьере вокалиста – попасть к настоящему педагогу. В шутку в Гнесинке говорят, что таких на весь мир приходится лишь восемнадцать, над ними же пять архонтов, в том числе верховный, прозываемый Вельзевулом.
Патриарх Кирилл недавно напоминал нам, что православному человеку по-прежнему следует отдавать церкви десятину, хотя бы символическую. Ничего удивительного, что и ведомство Вельзевула собирает со своих членские взносы. С этим даже строже, чем у православных. Чада пожизненно отчисляют в партийную кассу ровно десять процентов всех профессиональных доходов.
Но сплетни про архонтов, сексуальную и финансовую эксплуатацию певцов, возможно, и сами от лукавого. Возьмём педагога Каракуртова. Совсем не чудовище, а добрый улыбчивый человек. Он так много сделал для Максимова. И говорит, сделает ещё больше. Бархатный, сладкий Каракуртов.
– Максииимка, мальчик мой, талааантище. Боялся, зажался так, а уже все. Говорит же наш мудрый народ, маленький хуек в жопе королек…
Видимо, я прошёл какие-то сложные личностные тесты, и перед вылетом из Гамбурга Максимов решил огласить свои положительные выводы. Мастер красивого жеста перехватил меня после работы на берегу Альстера с парой хрустальных бокалов и бутылкой «Клико» девяностого года. Мы выпили, Максимов торжественно швырнул хрусталь в воду.
«Ты молодец и романтик, но на этом самом месте через неделю начинают заплыв триатлонисты. Кто-нибудь порежется», – заметил я. «Человек разумный в эту сточную канаву не полезет». Максимов ненароком задевал мой новорождённый местечковый патриотизм, назвав канавой водоём, из которого жители Гамбурга получают питьевую воду.
Я спросил: «Ну так о чем мы должны поговорить?» – «Мне некогда по-настоящему ухаживать… – начал Максимов – но чего же терять время, ты привлекателен, я привлекателен. Есть лично-деловое предложение. Бросай свою гнилую работу». – «Ради чего?» – решил осторожно осведомиться я. «Помогать мне с письмами и календарем. Для начала буду давать тебе три штуки евреев в месяц. Мы будем путешествовать. Ты увидишь со мной мир и настоящую жизнь».
Пожилой господин, совершающий, видимо, свой ежевечерний моцион у воды, как вкопанный остановился возле скамейки с максимовским «Клико», убедился, что зрение не обманывает, бросил на нас испуганный взгляд и ускорил шаг.
«Бедняяжка, верно, давно не пробовал ничего, кроме дешевой шипучки», – прокомментировал Максимов. «Хороший ты человек, Макс…» Я вздохнул и предложил заесть шампанское мороженым где-нибудь со стороны ратуши.
Неделя в Москве была необходимостью производственной, я переводил и показывал многообещающие презентации партнерам своего немецкого работодателя. Мы с Максимовым встретились в «Жан-Жаке» («Кухня должна быть если не итальянской, то хотя бы французской»), и на меня сразу обрушился поток новостей.
– Как хорошо, что ты приехал! Пока я парил в грёзах любви, Корчагин и Романов интриговали против меня у Каракуртова! Только сейчас все налаживается… Мой старичок, мммм чмок, мой каракуртик, чмок, мой дягилев…
– Никак не могу запомнить, кто у вас с кем спит. – Я запросил милости. – Скажи лучше, что ты делаешь девятого? Я пару лет не был в России в мае, хочу посмотреть салют откуда-нибудь с Воробьевых гор или совсем по-туристски пойти на Манежную…
– Извини меня, но этот вечер я собираюсь провести в панорамном баре на тридцать четвертом этаже «Свиссотеля». И плевать оттуда на быдло. Присоединяйся, если хочешь.
Я не присоединился и вообще избежал дальнейших встреч. Улетел, не попрощавшись, полагая, что мы с Максом в целом разобрались в небольшой несовместимости программных установок и нам не обязательно поддерживать тесные отношения. Хотя дружеские дипломатические – почему бы и нет. Мы же оба деятели культуры, нам пристало уважать друг друга.
Максимов неожиданно-романтически появился в Гамбурге ещё раз: «Не до конца я разуверился в тебе, Андрюююша. Вот, потерял время и деньги, но прилетел. Ты хоть знаешь, сколько красивых мальчиков вешаются на меня в Москве – и не только там? А остальных можно купить, за какую-то сраную сотню в час – все, просто все фантазии выполняют, ой, они такие затейники…»
Я ответил, что очень рад исполнению его эротических фантазий. На этом мы вроде бы и расстались.
В глубине посудного шкафа оказался бокал для мартини. Напиток не относится к моим любимым, я сперва удивился находке (вот склероз). Но после некоторого перерыва мне позвонил Максимов, и всё вспомнилось. В первую очередь: коктейли, оливы, соломка. («Не понимаешь оперы? Я тоже. Но начнем с двойного мартини…») После обмена незначительными и необязательными репликами голос Макса дрогнул.
«Что у тебя стряслось?» – попробовал выяснить я. Максимов вдруг разревелся. Я не знал, что он может. Какое-то время я пытался говорить общие слова и хоть как-то успокоить его… «Мне больше некому рассказать, – прошептал наконец Макс. – У меня мама умерла… уже год назад, оказывается. А я только сейчас узнал…»
Мы случайно столкнулись лбами совсем недавно. Я мог бы вежливо помолчать, но на этот раз болтовня об итальянской кухне, победах над тенором Корчагиным и мальчиках-затейниках всего за сотню в час почему-то особенно раздражала. За прошедшие пару лет понтов у Максимова стало ещё больше. Макс рассказывал о своих успехах, своём знании жизни и людей.
– Слушай, Макс, а тебе кто-нибудь уже говорил, что у тебя, собственно, и не жизнь, а подслащённое говно?.. Говно с мартини. Ну тогда я скажу. До новых встреч, я пошёл. Скучно с тобой.
– Тызанимал в моей жизни довольно мало места! – Максимов выкрикнул это вслед так, как будто вернулся к разговору трех-четырёхлетней давности. К своему лично-деловому предложению.
Я не стал отвечать. Мне и не льстило бы занимать место, как вещь в комнате или деталь декора. И я знаю, почему было бы невозможно по-другому.
Раньше по крайней мере один человек заполнял в жизни Максимова некий объём, особые кубические сантиметры, полость любви. Но это место нужно было освободить, стенки гладко выскоблить. Сейчас там пустота, которую ничем не зарастить.
Мама умерла, и больше никого нет.
И никого не можешь любить.
Осенью мама давала носить резиновые сапоги, а зимой – войлочные боты. Но этого лучше никому не рассказывать. «Тоска по немытой пизде, из которой вылез?» – остроумно заметит Каракуртов.
Поезжай теперь в городок, где состоял в должности канцелярского служителя Толстой, – пустоты станет ещё больше. Поднимайся на тридцать четвертый этаж «Свиссотеля», – и там разреженный воздух.