![](/files/books/160/oblozhka-knigi-kentavr-vs.-satir-237612.jpg)
Текст книги "Кентавр vs. Сатир"
Автор книги: Андрей Дитцель
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Сломанная кукла
У одних в шкафу пылятся скелеты, у других – сломанные куклы. Для меня не подлежит сомнению, что есть близость с человеком любимым – отношения, а есть мелкая и недостойная возня. Но наряду с этим существует и пространство неясных координат. В нём обитают, например, бывшие когда-то близкими люди, на прикосновения к которым нет блока, – иногда кажется, что на другом (глубинном или, напротив, поверхностном, не знаю) уровне коммуникации наши сущности живут сами по себе. Спрашиваешь: «Что я сейчас делаю, и я ли это?..» И на другой стороне – провода или постели: «Ну почему мы опять?» А как быть с простым и честным сексом без взаимных обязательств?
Когда мне ставят в вину половую неразборчивость, я интересуюсь у собеседника, смотрел ли он – при живой и здоровой половине, – хоть однажды порно? Ведь он наверняка – человек творческий, внутренний мир которого доминирует над несовершенством и скукой окружающих людей и предметов. Как можно беспрепятственно пускать в себя копулирующие xxx, когда твоё сознание и есть если не единственная, то самая важная реальность, твоя и твоей половины?
Иногда я получаю сообщение из одного или двух слов – «зайдёшь?» – и прихожу в маленькую квартиру с окнами на уровне голов пешеходов, на шумную улицу. Здесь всё такое мягкое, без острых углов. Фотографии танцующих людей, балерины. На одном фото хозяину квартиры протягивает цветы женщина с угловатым лицом. «Да, это она… в Москве», – подтверждает Оскар.
Возраст в его анкете, когда он написал мне, был скорректирован на пятнадцать лет, и это единственный случай, когда я кому-то простил подобный обман, – мелкое враньё обычно не получается прогнать из памяти. Дело в том, что ему действительно не дашь больше двадцати пяти. Видимо, профессия, балет. Медленная майя молчаливых дней по одну сторону – и Майя Михайловна по другую. Хотя… морщинки в уголках глаз; хотя глубокий и отстранённый взгляд.
Вроде бы прекрасная форма, прекрасное тело и красивое лицо. Что-то странное бросается в глаза, лишь если Оскару нужно передвинуть столик или совершить хоть какое-то небольшое физическое усилие. Его движения какие-то механические, как будто вызывающие боль. Но это ещё можно списать на осанку, походку, нервы – на что угодно… И только когда он разденется, на спине и ногах станут видны широкие операционные шрамы. И тогда станет понятно, почему он назначает встречи только у себя дома с мягкой мебелью без острых углов.
Я почти ничего не знаю об этом несчастном случае… кроме того, что это произошло на сцене, и два года после этого Оскар был прикован к инвалидной коляске. Он очень много занимался и совершил невозможное. И продолжает заниматься каждый день: гимнастика, процедуры, массаж, снова гимнастика. Только никто не должен знать, как больно ему бывает.
Но, конечно, Оскар никакой не супермен и не титан духа: «Всю ночь просмотрел вручение „Грэмми“, сходил на спорт и проспал остаток дня… Как тебе, кстати, эта майка?» Мы курим что-нибудь крепкое и быстро освобождаемся от одежды. В этом есть что-то запретное: в сексе он раскрепощается и наконец ведет себя естественно. Как человек с переломанной спиной. У Оскара больше никогда не будет эрекции. Но если его долго, очень долго ебать, смотреть в глаза и шептать самое грязное: как бессовестно он перед тобой лежит, раздвинув ноги; как легко проникают в него пальцы, хуй; если царапать его шею и грудь, щипать соски – он начнёт выгибаться, закатывать глаза, хрипеть, и из маленького, сморщенного члена выступит пара мутных капель. В этот момент возбуждение такое острое… Прекратить двигаться, снять резинку, встать в полный рост и кончить ему на руки или живот… В последний раз незадолго до оргазма я видел, как его пупок стал светиться. Он разгорался и выбрасывал небольшой огненный язычок, который лизал меня, перебирался к моим бедрам, гладил болезненно поджатые яйца.
После секса мы почти не разговариваем. Мы и вообще не очень много разговариваем. Такой у нас полуденный отдых. Я выпиваю стакан воды или сока перед тем, как уйти. Но чувствую себя при этом как-то иначе. Наполненным чем-то новым и особенным. Чем-то, возможно, поделившимся или что-то отдавшим… Кто с кем играл или играет? Не знаю. Не оба ли мы – сломанные игрушки? Мы потеряли своих владельцев, в пустой детской комнате нам остаётся играть только друг с другом или с самими собой. Куклы и люди, взрослые и оставшиеся детьми.
Олег
Меня просят рассказать о Великой Битве Варениками – а не получается. Наверное, так обстоит с самыми дорогими воспоминаниями. Есть событийная канва, а остальная часть айсберга – невидимая и невербализуемая; даже не эмоции, а какие-то холод или теплота, в зависимости от человека.
Хорошо помню командировку в штабном вагоне – по кузбасской ветке ЗСЖД – со всеми остановками и рейдами, информацию для прессы, высоко-высокопоставленных попутчиков. Когда все дела были сданы, я не стал оставаться на грандиозные пьянство & блядство с железнодорожными генералами, а перепрыгнул на кемеровский поезд – благо тогда на руках был открытый билет по всей Западно-Сибирской – и поздно вечером вышел на Новосибирске-Главном.
Первой подошла маршрутка в Академ – и я, не особенно раздумывая, поехал к Кате Гольдиной. С некоторых пор, как только я материализовывался в её – обильно увешанной колокольчиками, афишами, масками, куклами, фотографиями, монотипиями, подарочками, коробочками – квартире, здесь же необъяснимым образом всегда оказывался мой идеал интеллекта и мужской красоты. Нет, Катя не занималась сводничеством! Эти появления, пожалуй, даже огорчали её. Ведь только наедине с Катей мы могли по душам поговорить о пятистопных анапестах и французских одиннадцатисложниках. Третий перетягивал одеяло разговора на себя. Да и тема одеял стояла весьма остро. Возможно, именно поэтому на этот раз мы перешли к активным военным действиям.
Дальше в памяти простирается безграничное белое пятно. Убей бог не помню, кто выступил против кого (хотя я, скорее всего, по-джентльменски защищал Катю), кто достал из холодильника упаковку вареников и выпустил первый снаряд.
Перестрелка продолжалась, пока боеприпасы не размякли, не растерялись под кроватями, за шкафом, – спустя месяцы Катя ещё находила то в одном, то в другом углу мумифицированные корочки, – а мы не выдохлись. Один из последних залпов был местью за пошлую шутку в мой адрес, когда я уже пытался поудобнее разместить на уголке дивана свои одеяло и подушку. За неимением вареников я бросил в сторону обидчика трусами, которые – следует напомнить – провели на мне антисанитарные сутки в командировке.
Кто же знал, что именно этот символический акт и станет началом прекрасной дружбы? Через месяц, когда предмет одежды в ответ на многократные и настойчивые просьбы будет возвращен мне, я даже не узнаю жёсткий, мятый и местами склеившийся комок: «Что, это – мои трусы?.. Какой ты извращенец…» И, немного помедлив: «Почему я узнаю об этом только сейчас?»
Два зайца
Когда моя семейная жизнь в Гамбурге покатилась под откос, я уехал побродить по Венеции и Новосибирску. Венецию я не видел никогда и поэтому просто принял факт её существования к сведению, а в Новосибирске пропустил два-три года, но зато каких… Именно в это время в местной жизни произошли какие-то тектонические изменения. Видимо, пустоши, образовавшиеся в русских недрах из-за откачивания углеводородного сырья, вызвали не только подвижки обширных земных пластов; они резонировали и отдавались гулким эхом, искажали голоса и отражали радиоволны. Телеведущие вдруг загнусавили интонациями Владимирского централа. Газеты стали скучны. Центральный кинотеатр «Пионер» больше не сдавали в аренду лесбиянкам и гомосексуалам. Гей-дискотеки нового образца проводились на границе частного сектора, в подвале, за обоссанным собаками деревянным забором.
Стоило устроиться на стульчике импровизированного бара, как ко мне подошёл прогрессивный юноша и попытался заговорить по-английски. Я осмотрел себя: в моих нехитрых джинсах и майке не было ничего особенно западного. Но, наверное, находясь некоторое время среди представителей закатывающейся европейской цивилизации и не предохраняясь регулярным общением с соплеменниками, очень легко подхватить иной, равнодушный и поверхностный, взгляд… в общем, что-то выдало меня. Первому юноше я ответил, что приехал в командировку из Кемерова, и он как-то потерял ко мне интерес. Второму ничего не ответил.
А потом внезапно ожило всё былое, потому что по тёмной лестнице в клуб спустился он – Тимка. Высокий и породистый. Правда, он всегда был таким, даже на ёлке подшефного третьего класса, когда в костюме Буратино, под руку с одноклассницей, моей младшей сестрёнкой – Мальвиной, следует понимать, – выходил что-то зачитывать к доске. Тимка подрастал и, обогнав меня ростом, постепенно перестал заходить к нам делать уроки. Но однажды мы буквально столкнулись на дискотеке. И не где-то, а в том самом легендарном гей-«Пионере». «И ты здесь? – подмигнул он мне. – Классно! Звони как-нибудь!»
«Кстати, знаешь, кто там ещё был? – на следующий день я без всяких задних мыслей делился впечатлениями о вечеринке со своей понимающей сестрой. – Тимыч! Правда, здорово?» Позже сестра, тоже без задних мыслей, шутя, поделится со своей лучшей подругой: «Вот почему у него нет девушки!..» Но лучшая подруга почему-то испугается и передаст Тимке на уроке записку: « Это правда? Как ты стал таким?»
Тимка не мог простить утечки конфиденциальной информации, пусть она и не причинила какого-то особенного вреда. И лишь сейчас, спустя несколько лет, мы впервые могли об этом говорить – и смеяться. И вообще, нам было о чём рассказать друг другу. Обоих помотало там и сям. Его занесло в речное пароходство, – две навигации до Обской губы; в перерывах – курсы в Доме моделей и сертификат «манекенщицы»: для единственного парня в наборе не нашлось подходящего свидетельства. Поступления и отчисления из вузов. Наконец, совершенно неожиданно, газеты, реклама. И дела, кажется, стали налаживаться.
– Я тебе сейчас что-то скажу, но возьми паузу прежде, чем ответить. Не подумай, что я часто говорю такое и что мне легко…
– О чем ты, Тим?
– Поехали отсюда ко мне?.. Я… я просто хочу тебя потрогать…
Через две недели я возвращался в Германию – то ли с тяжёлым сердцем, если оно вовсе не осталось в Новосибе, то ли с тяжёлой совестью. План был следующий: разобраться с кучей учебных и прочих дел, заработать за пару месяцев немного денег, привезти Тимку на Рождество, прокатиться с ним по европам – и возвращаться строить новую старую жизнь в Россию. Я запасся терпением.
Хотя, может быть, и не было никакого плана. Или я не мог быть для него на расстоянии тем, чем был вблизи, в тёмной съёмной квартире с капающими кранами и допотопной гэдээровской стенкой; во время длинных прогулок по набережной и мосту между правым и левом берегом; с общими приятелями в «Трубе», где мы неизменно заказывали под водку грибное ассорти. Во всем была какая-то обречённость, а может быть, грусть скорого расставания.
Так или иначе, я оказался способен терпеть дольше, чем он. Через месяц Тимка познакомился с неким пловцом и всё чаще испытывал по телефону мои нервы рассказами о его замечательной фигуре и прекрасных глазах. Как-то незаметно пловец переехал жить к Тимке.
По необъяснимым причинам мужчины разбегались от меня, – сначала мой зрелый и мудрый муж, потом юный и легкомысленный Тимыч… И тогда я – от скуки, отчаяния, недотраха или всего этого вместе, – подпустил и прикормил Якоба, славного немецкого мальчика с подоконника не менее славной обсерватории Эппендорф.
Известие о том, что Тимка, несмотря на свою новую любовную жизнь, намерен воспользоваться моим прежним обещанием и приехать на Рождество, Якоб воспринял философски: он собрал вещи и переехал ко мне, чтобы держать ситуацию под личным контролем. Мне предстояло провести самые дурацкие в моей жизни, полные хаоса и стресса, Рождество и Новый год.
Сюрпризы начались с первых минут. Юноши наотрез отказались пользоваться языком международного общения и объяснялись исключительно через меня: «Что ты ему сказал?» – «Я перевел, что он спросил, когда ты спросил, что он сказал…»
В пяти часовых зонах Тимку ждал верный пловец, но при виде того, как Якоб, мальчик с подоконника, берет меня на улице за руку, тесно прижимается в метро, шепчет какую-то ерунду, норовя прикусить мочку уха, в его глазах вспыхивали колючие искры. Рождённая в муках культурная программа летела к чертям. Тимка старательно подавлял зевки на выставках, и было неясно, вынесет ли он симфонический концерт. Якоб, со своей стороны, ныл, что нельзя же так много ходить пешком; и перекусывать надо не на ходу, а в каком-нибудь добропорядочном заведении, в крайнем случае – дома, чем-нибудь горячим с салатом и бокалом вина.
Первые два дня Тимка шарахался от людей, редко открывал рот и боялся потеряться в городе. Но, как известно, лучший способ научиться плавать – оказаться совершенно одному на середине реки. И когда на третий день нашего сосуществования мне понадобилось разобрать почту и написать несколько писем, Тимка был вытолкнут за дверь: «Ты идёшь гулять! Садишься на метро и едешь в Санкт-Георг. Там много книжных магазинов, ха-ха. И гей-баров. Раньшеодиннадцати вечера не возвращайся!» Якоб отправился к маме с папой. (Золотые родители Якоба, конечно, достойны отдельного рассказа, если не романа. «Существует ли в России дискриминация по признаку сексуальной ориентации?» – первое, что спросили они у нас за рождественским столом.)
Надо сказать, что у брошенного на середине реки Тимки в этот вечер прорезался английский и исчез страх большого и чужого города. На мою больную голову. Потому что юношу сорвало с катушек. В самом воздухе Санкт-Георга витал запах секса. После российских гей-заведений со скучающими бледнолицыми вьюношами, изредка перемежаемыми кавказскими профилями и одухотворёнными мальчиками-пловцами, Тимка открыл для себя смуглых бразильских мачо, иссиня-чёрных выходцев из бывшей германской Восточной Африки и совсем светлых, почти прозрачных скандинавов, загорелых австралийских фермеров… и все, все они, разумеется, хотели познакомиться со стильным русским парнем… При этом Тим всё более открыто позволял себе и ревность к Якобу: «Что ты в нём нашёл? Он и трахаться не умеет…»
Вы наверняка хотите узнать, откуда такая осведомлённость в вопросах нашей с Якобом половой жизни. Всё очень просто. Она протекала в параллельном, но прозрачном для Тима потоке. Мальчик с подоконника очевидным образом наслаждался, демонстрируя близость парню, с которым у меня что-то было до него.
В прогулках рука об руку по городу не заключалось бы ничего особенного, но они перерастали в перманентный петтинг. Дома Якоб был виртуозен и сексуален, как никогда прежде. На секс в присутствии третьего лица он раскрутил меня в первый же вечер. Вначале третье лицо сидело в двух метрах от нас за компьютером и просматривало порнуху. Но, скосив через двадцать минут глаза в сторону, я обнаружил, что Тимка пялится в выключенный монитор. На экране прекрасно отражались мы с Якобом.
Якоб застонал, прогибаясь подо мной, и, глубоко дыша, рухнул на живот. Тимка побежал в душ.
Примерно то же самое повторилось и на второй день. С той разницей, что Якоб хотел принять перед сном ванну, а я собирался присоединиться к нему, разобрав постель. Тим со скучающим видом все ещё сидел перед выключенным монитором. Я зачем-то зашёл на кухню. Шагов не было слышно. Просто одна нетерпеливая рука обняла меня со спины и начала шарить по животу и груди, а другая крепко зажала рот – так, что я не мог прошептать или промычать: «Идиот, что ты делаешь…» Я оказался прижат к подоконнику – по телу разлилась резкая боль. Конечно, он уже насмотрелся и порно в компьютере, и порно в нашем с Якобом исполнении; всего несколько движений – не может отдышаться, стирает с лица выступившие капельки пота; целует – как будто крадёт этот кусочек нежности – меня в шею и уходит обратно к компьютеру.
Располагаясь в горячей ванне с Якобом, я размышлял о том, как хорошо бы произвести из двух человек одно совершенное существо. Мимолетная близость с Тимкой озадачила и напомнила, что, несмотря на всех мальчиков-пловцов и неприятие классической музыки, я схожу с ума от его запаха и фигуры. И пожалуй, прощу ему это фактическое изнасилование. Отношения с Якобом имели, если задуматься, основу интеллектуальную. Обязательств верности мы друг другу никогда не давали. Но как себя правильно вести, я не знал.
Нужно констатировать, что в последующие дни: 1) я урывками трахался с Тимкой; 2) я трахался с Якобом; 3) Якоб урывками трахался с каким-то Marti24 из чата; 4) Тимка трахался с неграми, скандинавами и австралийскими фермерами. Но только наш с Якобом секс был достоянием информационного космоса. Все дружно делали вид, что это единственная объективная реальность, не считая, разумеется, собрания порно на компьютере.
Видимо, откуда-то с жесткого диска или графической карты онии переползли к нам.
Превозмогая рвотные порывы – Тимка спокойнее остальных, – «Ну чего вы так, обычные насекомые», – мы находили их не только в традиционном ареале обитания, но и под мышками, на ногах и простынях.
На велосипеде, в темноте под падающим мокрым снегом, я нёсся по городу в поисках дежурной аптеки. Дома всё было перевернуто вверх дном. Сейчас я бы, не раздумывая, отдал за видео этой ночи любые деньги… если только кто-то в информационном космосе занимался тогда видеонаблюдением. Мне казалось, что наступил апокалипсис. Настоящий, а не с какими-то гладом и мором. Трое голых парней носились с брызгалками по квартире, заталкивали в панике в стиральную машину невообразимое количество белья и одежды – всё, разумеется, постиралось на 90° и приобрело грязно-серый оттенок…
На следующий день мы с Якобом решили перестраховаться и обрили всё, что только можно обрить на мужском теле. Естественно, узнать о последствиях этого шага мы решили, – Google, спасибо тебе, тем не менее, – лишь после того, как операция была благополучно завершена. Многочисленные источники предупреждали об адских муках, когда волосы начнут отрастать и колоться. Так оно и произошло. Адские муки настигли нас в Берлине, где на несколько дней в нашем распоряжении оказалась огромная пустая квартира на Курфюстендамм.
В плохую погоду мы медленно потягивали вино или часами валялись в ванне. Наши прогулки продолжались в прежнем модусе – компромисс по поводу того, куда пойти, принципиально не достигался. Тимка время от времени сбегал в какое-нибудь гей-заведение. А потом как-то вдруг наступил Новый год.
В толпе у Бранденбургских ворот на каждый квадратный метр падало несколько ракет, – чуть позднее мы оказались очевидцами того самого пожара телекомпании ZDF, после которого фейерверки в центре станут куда скромнее. В двенадцать Якоб вручил Тимке камеру, чтобы тот запечатлел наш новогодний поцелуй.
Якоб намеренно затягивал. Тогда, видимо в знак протеста, Тимка сделал шаг и тоже обнял меня – впервые в присутствии информационного космоса и Якоба. Я почувствовал его руку, настырно забирающуюся под одежду; как, наконец, она обнаруживает там чужую руку – Якоб и Тимка обмениваются наглыми взглядами и продолжают дальше.
После шампанского, братания с земляками и прочей праздношатающейся публикой, пожара и перебежек по Унтер-ден-Линден Якоб стал жаловаться на скуку, усталость и холод. Мне очень хотелось пойти клубиться с Тимкой, но я уступил и поехал домой.
Вдрызг пьяный Тимка явился под утро и, пока я вылезал из постели и открывал дверь, перебудил всех соседей: «Дай денег… там таксист ждёт…»
Нам оставалось ещё несколько бестолковых дней. Тимка утверждал, что соскучился по своему пловцу, регулярно звонил ему и клялся в верности. После чего лез целоваться и говорил, что это я – самый лучший. Правда, после секса снова вспоминал, что вот его парень – это просто что-то и я не могу понять, как он по нему скучает… Потом приходил Якоб. И только в последнюю ночь все точки над йот оказались расставлены. Мы наконец валялись и кувыркались в постели втроём.
Сведи нас обстоятельства в одной географической точке на больший срок, не знаю, образовалось бы у нас что-то вроде семейной жизни. Возможно, она была бы довольно гармоничной в плане секса. Но тогда, после двух недель под одной крышей, я больше всего желал только одного: побыть наедине с собой, остаться одному.
Проводив Тимку в аэропорт, я объяснился и порвал с Якобом. Вернувшись в Новосибирск, Тимка порвал со своим мальчиком-пловцом и написал мне, что очень скучает. Я не ответил ему.
Если пытаться из всякой ситуации вынести хоть какое-то поучение, то я должен признать, здесь дело с этим обстоит печально. Каждый из участников истории, – не стоит забывать и о наличии Marti24, – бежит за двумя зайцами и в итоге остаётся ни с чем. Однако все вместе они приобретают бесценный социальный (и сексуальный) опыт, что восполняет недостаток гармонии в космосе. Учебник математики для 7-го класса утверждает: решить систему уравнений – это значит найти такие значения переменных, при подстановке которых образуется верное равенство.
Определение великолепное и приложимое к любым жизненным ситуациям.