![](/files/books/160/oblozhka-knigi-kentavr-vs.-satir-237612.jpg)
Текст книги "Кентавр vs. Сатир"
Автор книги: Андрей Дитцель
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Возвращение
На выходных я лазил по лесистым холмам над Эльбой. То и дело нужно было огибать заборы маленьких домиков и вилл. На воротах одной была надпись: Vorsicht, pflichtbewusster Hund! Осторожно, собака, исполненная чувства долга (!). Слава Бисмарку, который провёл в свое время закон, гарантирующий каждому свободный проход по берегам рек, перевалам и прочим местам, где владельцы земли раньше чинили препятствия… Я вышел на террасу, с неё открывался обрыв, насыпи и молы, устье с островами, на которых в любое время суток копошатся цаплеподобные краны, – и меня постигло дежавю. Я снова стоял на берегу Волги. Уже растаял снег, но ещё не успела пробиться зелень. Фантастическое смешение цветов: зеленая вода и оранжевая глина.
Новосибирск, как известно, стоит на Оби, а не на Волге. Но я переместился сюда так сомнамбулически и так быстро, что место склейки кинопленки практически неразличимо. Вот мой последний разговор с невестой – никому не удаётся переупрямить другого. Вот я забрасываю в рюкзак пару вещей и роняю младшей сестре: «Если меня потеряют – я в Чебоксары…» По рассеянности, свойственной, кажется, всем у нас в семье, сестра сообщает о моём местонахождении родителям только на третий день.
Двоюродная бабушка, открывшая мне дверь, сразу поняла, что приехал кто-то из нашего рода. Дедушкины глаза и скулы были мгновенно идентифицированы. В лоно истинной семьи, сохранившей все предания и традиции глубокой старины, возвращался блудный внук. А то, что он не говорил по-чувашски, было делом третьим: научится у наших.
Мой приезд стоил жизни паре кроликов, оказавшихся действительно нежными и вкусными. Предстояло знакомство с бесчисленной родней, смотрины невест и поездка по памятным чапаевским местам. В поезде я читал Пелевина, и последний пункт программы по этой причине всерьёз заинтересовал меня… «Но у меня была… то есть, есть невеста», – не унимался я. «Куперфильд или, как её, Фельдман? Что за невеста с такой фамилией?» – приводила убийственный аргумент мудрая бабушка. Дальше следовал пристрастный допрос о привычках и вкусах моей будущей жены. «Моет посуду в перчатках?» – ужасалась бабушка. Последним, хотя и в довольно дипломатической форме, был задан вопрос о девственности избранницы. «Да, мы уже ночевали вместе» – признал я. «А здесь девушки – не такие!» – победно заявляла бабушка.
Трудотерапия помогла мне отвлечься от грязных мыслей: за разбрасыванием навоза под робким весенним солнышком я размышлял о прелестях деревенской идиллии. Слух о вернувшемся к своим корням городском родственнике быстро разнёсся по округе. И однажды в просторный дом какой-то близкой, по местным меркам, родни собрался едва ли не весь Козловский район Чувашской АССР. Меня потчевали мясом, потом другим мясом и рыбой, холодцами, пирожками, соленьями. Мне постоянно подливали самогон, домашнее вино, домашнее пиво, домашнюю ягодную настойку, домашний квас. Кажется, за столом я вел себя прилично и скромно. Но когда гости стали расходиться, мои ноги подкосились, я упал и неведомая сила начала выворачивать меня наизнанку. «Хорошо пошло!» – удовлетворённо заметила многоопытная бабушка, схватила меня в охапку (при том, что я в два раза выше и шире) и унесла на улицу поливать водой из ведёрка.
Утром я несколько шатко, но самостоятельно вышел из дома и направился через пепелище сгоревшего незадолго до этого столетнего дома, в котором родились мой прадед и мой дед, к Волге. У чувашей не было фамилий, и всех однажды переписали по отцу: Егоров Василий Егорович, Васильев Евсей Васильевич…
На обрыве захватило дух. Может быть, от чувства простора, хотя было и что-то другое: освобождение от тяготившего меня. Передо мной даже, кажется, промелькнули картинки чего-то ещё не случившегося… Дамбы, острова и цаплеподобные краны в той стороне, где большой город. Я больше не мог оставаться здесь. Мне нужно было скорее к родителям, а потом куда-то ещё. Но это я пока плохо себе представлял.
Мне было на удивление жалко покидать Чапаева и молчаливую – работящую и скромную – девушку, родителям которой бабушка, кажется, уже бессовестно наобещала, что я женюсь. Мы совершенно невинно переписывались, она поступила в строительный и стала гордостью своей семьи, – а потом я её потерял.
На новосибирском вокзале меня встречали всей семьей – папа, мама, брат и сестра. «Больше не поступай так», – единственное, что сказала мама, когда дома в честь возвращения было открыто игристое. Я, правда, до сих пор не знаю точно, что имелось в виду: «больше не исчезай, никого не предупредив» или «больше никогда не уезжай со своей свадьбы»?
Развиртуализация
Знаю, что я страшно далек от народа. Первые две недели с археологами комплексной Северо-Азиатской экспедиции меня берегли от деревенских. В разговоры я не ввязывался. Лопатой махал исправно. Но наезжавшие верхом или на тракторах местные сразу просекали, что я думаю какую-то хуйню.
В ночь перед посвящением в археологи я, опасаясь провокаций товарищей, – кто-то намекал, что новичкам приходится делать всякие гнусные вещи и даже есть землю из могильника, – прихватил спальник и ушёл ночевать в степь.
Среди членов отряда был толстый аспирант, частенько рассказывающий, как к нему приставали пидары. Клеились они к нему якобы повсюду: на автобусных остановках, в институтском туалете, на педагогической практике (но почему к нему, а не ко мне?). Естественно, аспирант выступал за изоляцию и принудительное лечение этих подонков. И естественно, однажды именно он – дрожащими и липкими от страха руками – попробовал облапать меня.
Недавно я соприкоснулся с эмигрантской диаспорой и снова задумался о людях, отчаянно старающихся казаться сильными, но совершающих ради этого слабые или малодушные поступки. Среднестатистический русский в Европе – это не культивированный уроженец одной из столиц, а щепка, выпавшая из социологического среза махровой глубинки. Он получает неплохое образование, обустраивается – и остаётся маленьким человечком. Самое сладкое, что ему довелось попробовать в жизни, – тыква печёная.
Мустанг – человек, но похож на приземистую лошадку: чёрные живые глаза, какая-то восточная угловатость, короткий ежик волос. То, что среди них пробивается ранняя седина, только подчёркивает сходство. Вообще-то сначала не было никаких глаз. Мне кто-то анонимно писал, а на просьбу представиться отправил безголовую фотографию. Ситуация типичная, особенно в сетевомобщении, и не заслуживала бы рассказа… Но что-то зацепило, мы продолжали переписку. Встреч была всего пара. Между нами оказались не только разные города. В последний раз я вытащил Мустанга в узкий кружок друзей. Выпивка и развиртуализация шли по плану. Он много шутил, вещал о том и о сём, флиртовал со всеми подряд. Передо мной был поэт и, значит, – товарищ мой.
Мы расходились и разъезжались, я шёл с ним к метро – и тут его переклинило. Вот ведь «педерастическая клика», он мог оказаться узнанным, он «не готов к этому». Я подставил его под удар: работа, ученицы и т. д. Ещё через час пришло многословное смс. Если я верно уяснил смысл, мы больше не можем видеться. Он – другой человек. Не как я и мои друзья.
…За двое суток до этого мы гуляли с «другим» человеком по ночному городу. Он прикасался к моей руке и задавал тысячу разных вопросов. Мне кажется, я простодушно рассказывал всё – от детских историй до интересных фактов, вроде того, что по четвергам в 12 часов гамбургские студенты собираются на первом этаже подрочить в кружке. Поцелуй – и холодные руки, нетерпеливо пробирающиеся под одежду. Мы стояли где-то у воды, защищённые от прохожих темнотой и деревьями. Не давая сопротивляться, он полез расстёгивать мою рубашку.
Секс в постели оказался лучше уличного. Мустанг был сильным и нежным. Только только активом, – видимо, в угоду народному убеждению, что эта роль бросает на личность не такую позорную тень. (Кстати, ещё один человек из литературно-театральной тусовки однажды выдал: «Я не гомосексуалист, потому что никогда не брал хуй в рот». NB!В жопу при этом давал.) Вообще, странная смесь: высокая философия, отягощённая дворовыми предрассудками. «Либеральная глобализация» и «западло», «вхожу я в тёмные храмы» и «девочка моя синеглазая».
По-своему он человек сильный, каким и считают его окружающие. Но мне жалко его. Я знаю, что он много лет любил своего Лучшего Друга – нормального такого пацана – и иногда, среди рабочей недели, разводил на секс. Что-то мне, кстати, подсказывает: Мустанг был с ним не только активом. Это были счастливые часы. А выходные Лучший Друг всегда проводил со своей женщиной, и поэтому Мустанг не любит выходные дни.
Однажды Лучший Друг по пьяни обзвонил всех остальных общих друзей и даже родителей Мустанга и сказал, что тот пидар и пристаёт к нему.
Мустанг сперва решил, что всё кончено, и даже жизнь кончена. Но одумался и завел себе девушку – даже красивее, чем у Бывшего Лучшего. Всем доказал, и все забыли. Стали считать Мустанга нормальным пацаном. Если кто-то сплетничал ( кто знает этого ебанутого…), в ход шли угрозы – устрою тебе персональный ад, – иногда кулаки.
Девушка бросила университет и переехала из-за него в другой город. Хорошая девушка. Но однажды ночью он ей всё-таки рассказал – не мог больше держать в себе. Теперь и девушка считает, что её жизнь кончена. Но, наверное, тоже передумает и не будет делать глупостей.
Как видите, никто, кроме меня, не делает глупостей. А если и делает, то и развиртуализацию, и coming out можно отменить волевым решением. Да здравствуют счастливые гетеросексуальные семьи.
Любви нехоженые тропы
Новосибирцы десяти-пятнадцатилетней давности представляются уже немного мифическим народом. Дело, наверное, не столько в быте и нравах, сколько в мелочах вроде немыслимого теперь отсутствия мобильной связи. Или что маршрутки давно стали массовым видом транспорта и перестали восприниматься как нечто, доступное не всякому… А тогда было именно так.
Мои сверстники, друзья и коллеги, разъехались из родного города за рубеж и в обе русские столицы позже, после миллениума.
Вот ещё один черновик, немного банальный и некорректный, зато из смежного горизонта общения. Уточняя временные рамки – пока я писал диплом, проходил стажировки в пресс-службах и запутывался в своих отношениях с Леной.
Элла часто и с вызовом произносит по слогам: «Не-на-ви-жу свою мать». Но никто не принимает этого всерьёз. К девушке по имени Элла Кузина вообще сложно относиться всерьёз. Тем более зная, что, кроме мамы, у неё никого нет, что в семье всем делятся, кое-как сводят концы с концами, регулярно принимая при этом гостей, филологических юношей и барышень. Ну а в испорченности студенток педа убеждены абсолютно все родители. Мама Эллы с её зубовным скрежетом по поводу очередного увлечения дочери – не исключение. В конечном счёте – скрежет и ворчание, а не скандал с валерьянкой-корвалолом, как года три назад, когда застала несовершеннолетнюю дочь с пацаном из соседнего подъезда. «Мама, это было моё осознанное решение – именно с Максиком начать половую жизнь!»
Сейчас Элла парит в облаках, причём в облаках пара, поднося зажигалку к свече на краю ванны, случайно затушенной брызгами и пеной; не одна, а с мужчиной неопределенного возраста, хотя, судя по растительности на лице, – из младшего преподавательского состава. Мамы нет дома. Мужчина, назовем его Игорем, смеется, хотя ему тесновато и в спину упирается неудобный выступ ванны.
Элла и Игорь стоят у окна. Играет кассета с Вивальди или Бахом или, возможно, просто сборник «Шедевры классики» – наверняка единственный на целую девятиэтажку в этом районе. Затулинка – заводская, спальная окраина с разбитым асфальтом, собаками, гопниками, бронированными киосками. Из окон Кузиных виден кусок лесополосы и кукурузное поле. В институт с двумя пересадками на автобусах или на автобусе-метро-автобусе добираться часа полтора. Конечно, у Эллы есть своеобразная гордость перед теми однокурсниками, которые окончили элитные школы в центре и не пользуются муниципальным транспортом. И в особенности перед теми, у кого «читали Сартра» родители. Игорь именно из такой семьи и осведомлён о причудливой ненависти Эллы к мамам, как к пролетарским, так и к академическим. Он кое-что знает об оппозиции белой и чёрной кости, благородного и простого.
Вечером Элла приглашена на день рождения к подруге, которая может себе позволить не только маршрутку, но и такси. Учится в вузе центральнее и престижнее, живет в Академгородке (хотя в Нижней, а не Верхнейзоне). Достаточно геополитических оснований быть к ней по-человечески настороженной. Однако подруга – имя её, в общем-то, и не важно, скажем, Даша – подрабатывает на радио, в молодежной газете и даже где-то ещё… Элла уважает деятельных людей. Помимо этого, Даша напечатала в литературном альманахе «Любви нехоженые тропы» глубокие и декадентские стихи.
Ты стиль до кончиков ногтей,
ты сигарету тушишь молча,
глядишь в глаза мои по-волчьи.
Мы заведем с тобой детей.
Элла и Игорь приехали первыми: «Дорогая Даша, ты знаешь, что я не-на-ви-жу дни рождения. Но ты такая умничка. И тебе всё-таки сегодня двадцать. Расти большой и счастливой. Вот». Элла протянула подарок, повисела на имениннице и ушла целоваться в угол с Игорем. Вечер был бы ничем, кроме плотности и громкости людей на квадратный метр, не примечателен. Но на нём появился и покорил сердце Эллы Алик. Он, разумеется, появился в обществе Маши, однокурсницы, увлекающейся эзотерикой и французским языком. Алик и Маша, должно быть, проводили вместе много времени, но никто не знает, какого рода отношения их связывали. Алик – это вообще легенда. Говорят, он то ли сплавлялся по Ангаре, то ли тонул в Байкале, потом ездил с экологами в Калифорнию, а теперь его приглашают в магистратуру зарубежного университета, потому что Алик опубликовал научную статью об искривлении позвоночника.
Знакомства с легендами обычно разочаровывают, особенно на фоне неблагоприятной геополитики: элита Академгородка, чуть-чуть карикатурная внешность, носатый и курчавый, худой и сутулый… Но Алик умеет приковывать к себе внимание. Шутит, находит пару слов для каждого, отводит в сторону Игоря – и они уже смеются как старые знакомые. «Сразу хотела тебя спросить… – Элла тычет пальчиком в маленький значок с радужным флажком на рубашке Алика, – я только слышала об этом символе… скажи, ты – гей?» Алик смеётся и подмигивает: «By the way, я – бисексуал».
Кто-то приносит гитару и аккомпанирует. У Алика оказывается неожиданно бархатный и проникновенный голос. «Виноградную косточку в теплую землю зарою», – обещает Алик после того, как продемонстрировал имениннице и гостям на первых двух песнях свой прекрасный английский.
Игорь не умеет петь, Игорь проигрывает сразу по многим показателям. Блаженные слова: Калифорния, бисексуальность, блюз – вызывают прилив тепла внизу живота. И Элле кажется, что Алик намеренно рассказал ей о Дне земли, который через неделю отмечается в университетском Геоклубе. Наверняка это было осторожное предложение встретиться, которое он не рискнул оформить иначе в присутствии её спутника.
На следующий день Элла болтала по телефону с Машей и немного расспросила об Алике. «Сколько мы пережили с этим человеком!» – высокопарно воскликнула подруга. Судя по всему, они были знакомы с раннего детства, росли по соседству, куда-то вместе ездили… «Да, да, Алик опасен». Теперь Элла узнала эту интонацию. В самые многозначительные моменты Маша, по-видимому, представляла себя немного Фаиной Раневской.
Судьба Игоря была решена, и можно сразу перейти к тому, что случилось в Геоклубе. Алик, улыбаясь, пристально посмотрел в глаза и прикоснулся к Элле: «У тебя красивая форма рук». Больше ничего не произошло, но этого было достаточно.
Следующие несколько месяцев Алик и Элла держались за руки. Они появлялись вместе везде: в Академгородке и на Затулинке, в театре, в Геоклубе, в общежитии у однокурсников. Наверное, к зависти Игоря и Даши-Маши, но Элла не очень задумывалась. Единственное, что её беспокоило, – когда же они наконец переспят. Наедине с ней Алик оказывался более робким, чем в шумной кампании. В объяснение Элла придумала теорию, что она сама исполнена дионисийства и зовов плоти, а её любовь, аполлоническая и солнечная, пока просто не способна на трансформацию отношений в телесные.
Но трахаться всё равно хотелось.
Тогда Элла решила сама проявить инициативу. После разговора о формах половой активности древних греков и испорченности французской аристократии эпохи Просвещения Алик неожиданно легко сдался. Вопросы предохранения не были предусмотрительно решены, и в первый раз она просто сосала. Алику понадобилось время, но протеины были хороши.
«Он всегда динамил, – откровенничает Даша. – Только один раз ночевал здесь, я перелезла к нему под утро. Ну, у него как раз стоял. Я попробовала… знаешь, скучно было». Дашины глаза почему-то блестят – провокация, вызов или насмешка, что-то в этом есть. Постепенно и необъяснимо отношения подруг портятся.
Алик то приезжает каждый день, то исчезает на неделю-другую. Главный вопрос хочется ставить меньше всего, но однажды Элла не выдержала и услышала в ответ раздражённое: «Разве я давал повод считать, что мы вместе? Ты хочешь присвоить меня? Давай лучше не будем видеться, если у тебя возникли ко мне какие-то чувства». Разговор случился поздним вечером дома у родителей Алика. Элла молча оделась, собрала вещи и вышла на улицу.
Транспорт не ходит, денег на такси нет. Август, ещё стоят тёплые ночи, но именно поэтому молодой девушке и не следует идти несколько часов пешком через всю Нижнюю зону, шлюзы, Гэс, Васхнил, Затулинку… К счастью, недалеко живет Маша.
«Бедное моё дитя, – встречает она Эллу. – Только ничего, ничего не говори мне…» Маша бывает высокопарна, но её нельзя обвинить в недостатке гостеприимства или непредупредительности. Элла окружена вниманием и засыпает, когда Маша делает ей массаж головы. И сквозь сон мягкие руки продолжают ласкать Эллу.
Поэтесса, журналистка и хозяйка светского салона Даша сейчас почему-то неприятна, но с ней очень хочется поговорить. Как можно более небрежно, как будто ничего не беспокоит Эллу. Как будто это она, Элла, роковая искусительница, поиграла с Аликом и не очень жалеет о потере. На выходных девушки встретились на Морском проспекте, купили пива и отправились в сторону Обского моря. Лес, потом собачий пляж, потом нудисты. Элла почувствовала, что образ её родного города дал лёгкий крен. «Посмотри, этот с животиком и маленьким членом читал у меня введение в философию», – шепчет Даша. Если ей верить, здесь можно встретить чуть ли не всех преподавателей универа, архитектурного и академии госслужбы. Пиво и своеобразное окружение способствуют откровенности… «А Маша никогда не приставала к тебе?» – «Разве она похожа на лесбиянку?» – смеётся Элла и вдруг осекается. «Ну, Алик – любовь её жизни. Несчастная любовь, конечно. Вот она и решила стать лесбиянкой», – категорично заявляет Даша.
Начинается осень. Алик обязательно сваливается на голову, как только Элла перестает о нём думать. Иногда они спят. Наконец, в начале зимы, Элла решает, что справиться с депрессией поможет только новый любовник. Серёжа, смазливый мальчик с первого курса, – сама она уже на пятом, – оказывается легкой добычей. И темперамент отвечает самым смелым фантазиям. Постепенно Элла втягивается.
Дома у Даши снова не протолкнуться. Празднуется «прелюдия Нового года» или католическое Рождество, как объяснила сама хозяйка. Элла целуется в уголке с Серёжей, когда к ним подходит Алик. «Представишь нас?» – «Знакомьтесь. Алик, это – Серёжа, мой лучший любовник. Серёжа, это – Алик, бисексуал и тряпка…»
Вокруг Алика возникает маленькая группа. Алик поёт, рассказывает о Калифорнии, Байкале и типах искривлений позвоночника.
Потом все разбредаются по углам. Элла оказывается на кухне с Дашей и Машей, которые спорят о наличии астральной сущности человека. Даша убеждена, что помимо сущности физической существует лишь эфирный, он же ментальный, двойник. Маша ссылается на многоплановость бытия и на свое умение видеть ауру. Серёжа вроде бы нашёл общий язык с другими гостями. Устав от спора и призвав Маш-Даш поговорить о чём-нибудь земном, Элла оказалась в прихожей. Лучший любовник выходил из туалета: «А я почти потерял тебя!» Элла хотела войти, но там оставался кто-то ещё. «Вы что, по двое ходите?» – спросила Элла, заметив смущение и румянец на Серёжином лице. «Ку-ку, – распахнул дверь Алик, – мужчины иногда помогают друг другу, это же нормально?»
Элла не знает, что думать. Вроде бы все хорошо. Она романтически встречает Новый год с Серёжей. Лишь из-за зимней сессии они видятся чуть реже. Алик иногда звонит. Серёжа иногда сам по себе бывает в гостях у Даши-Маши и компании. Вот и сессия проходит. По этому поводу все снова собираются у Даши. Вечер затягивается. Элла и Серёжа остаются с ночевой. («Сибирское выражение с ночевой», – заметил недавно знакомый.) До последнего болтает, болтает, болтает Алик – и разочарованно взмахивает руками: «Теперь и мне лень тащиться по холоду и темноте… Даш, найдешь ещё одно одеяло?»
Элла просыпается под утро, ей кажется, что она слышит возню. Рядом никого нет. Элла осторожно встаёт и проходит на цыпочках на кухню.
Алик облокотился на кухонный стол и выставил задницу. Серёжа сосредоточенно работал тазом, как будто заколачивал в Алика гвозди.
«Свиньи», – громко и отчетливо произносит Элла и возвращается в постель. Она делает вид, что сразу засыпает, хотя это уже не получается.
Говорят, что Алик встречался с Серёжей, пока не уехал «делать мастера» в Тель-Авив, или Варшаву, или даже в оба места одновременно. «Говорят», потому что они давно не существуют для Эллы. Из всех подруг ближе всех к ней стала Маша. Элла как-то незаметно для себя стала с ней ласкаться – это казалось естественным, – и она удивилась словам Маши, что у той уже давно не было такого прекрасного секса. То, чем они занимались, было приятным и необязательным, слово «секс» для его описания подходило меньше всего. Правда, наступил день, когда Маша стала говорить совсем чудные вещи и задавать Элле совсем дурацкие вопросы. «Ну разве я давала повод думать, что мы вместе? – рассмеялась ей в глаза Элла – Ты же не хочешь присвоить меня? Давай лучше не будем видеться, если у тебя возникли ко мне какие-то чувства…»
В Машиных глазах выступили слёзы, и Элле вдруг стало её жалко. И саму себя стало жалко или, может быть, стыдно сделалось за себя, за неё, перед ней – разобраться в этом не получалось.
Ты мой застенчивый герой,
порой порывистый и шумный,
соблазн в глазах твоих бездумных.
Запретной манишь ты игрой.
Кто ты, куда ведет твой путь
и сколько жертв несёт с собою…
Пристало порно ли герою?
В глазах качается лишь муть.
Стихи, между нами говоря, очень плохие. И очень хорошо для ноосферы земли, что поэтесса Даша больше стихов не пишет.
Рябинин, который заправляет Геоклубом, конечно, не такой харизматический лидер, как директор студцентра НГУ Матусян. Рябинин никогда не играл в КВН, не был гостем на вечеринках у Элтона Джона или, скажем, Марка Алмонда, не драл студенток или студентов в душевой общежития и никогда не попадал в скандальные колонки местной прессы. Рябинин – воплощение ценностей традиционных: любви к своему краю и семье: жене и двум маленьким сыновьям. Иногда Рябинин отпускает бороду и вообще становится похож на батюшку. Впрочем, не слишком харизматический, но всё-таки довольно пробивной человек, знающий молодёжных лидеров здесь и за бугром.
Ничего удивительного, что Алика и Рябинина связывают приятельские, если не дружеские отношения.
Серёжа, смазливый мальчик, с некоторых пор сопровождающий Алика вместо Эллы, становится в присутствии Рябинина совсем молчаливым и робким. «Но объясни, что в нём такое, отчего ты его боишься? – проводит Алик воспитательную беседу. – Он же открыто признаёт, что среди его друзей есть бисексуалы. И за легализацию легких наркотиков однажды выступал». Не очень понятно, почему с некоторыми людьми обязательно нужно дружить (как говорит Алик), но, действительно, Рябинин так открыт и радушно-болтлив, что Серёжа постепенно начинает доверять и доверяться. В гостях у рябининского семейства, пока Алик и хозяин дома обсуждают геополитику и экологию, Серёжа часто чирикает на кухне с хозяйкой. «Женщины, кажется, нашли общий язык», – шутит Рябинин, и Алик смеётся так, будто услышал лучшую в своей жизни шутку.
Собираясь на очередную студконференцию, Алик составляет для Серёжи письменные указания. Ну или план действий, памятку, если угодно. Примерно такую:
1) разделы III, IV easy English – проверю; 2) если случайно увидишь Машу, забери мой Dead Can Dance, «Spiritchaser»; 3) воздерживайся от общения с Эллой; 4) Прочитай «Лысую певицу» как все образованные люди; 5) передай Рябинину зеленый журнал:).
Вместо того чтобы встретиться из-за журнала где-нибудь наспех или на ходу, Рябинин зазывает Серёжу в гости. «И жена будет тебе рада», – добавляет он.
Вечер у Рябининых получился приятный, семейный, с просмотром мультфильмов, – сыновья по очереди сидели у Серёжи на коленях. Добродушная и болтливая жена приготовила какие-то хитро и остро фаршированные баклажанами кабачки (или наоборот). Напитком вечера, разумеется, была фирменная настойка «Рябиновка». Расчувствовавшийся и раскрасневшийся Рябинин поднял десятый, наверное, по счету тост за то, чтобы в этой стране когда-нибудь стало возможным регистрировать и такие отношения, как у Алика и Серёжи. Теперь стало окончательно ясно: он человек прогрессивных взглядов, несмотря на вновь отросшую православную бороду. Опьянение накапливалось.
Серёжа проснулся от горячего дыхания в затылок. Он помнил, что вроде бы сначала спать легли дети, а потом Рябинин с женой пожелали ему спокойной ночи и оставили в комнате. Но тогда он был на диване один. Дыхание явно не было размеренным, как у спящего. Вдобавок Серёжу очевидно лапали. Тогда он резко повернулся.
«Тссс! – горячо зашептал и стал делать знаки Рябинин – Жена услышит».
«Что тебе нужно?» – испуганно спросил Серёжа. «Ну, давай по-быстрому… я тебя… в жопу, как будто тебе трудно…» Рябинин стаскивал с сопротивляющегося Серёжи трусы.
«Отстань! Прекрати, прекрати… я закричу!»
Серёжа, судя по всему, действительно мог сорваться и перебудить весь дом. «Вот ты какой. И пошутить нельзя… А я пошутить хотел. Ну, спи, красавчик». – Рябинин поднялся и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв дверь. Серёжу трясло от омерзения и от какого-то стыда. Особенно стыдно было перед женой Рябинина.
Он не стал рассказывать о случившемся Алику по телефону и отложил разговор до личной встречи. Поговорить получилось в автобусе, на задней площадке «восьмерки» из города в Академ. Серёжа попытался передать всё, как было. Вместе с тем ему не хотелось представлять хорошего друга Алика совсем в чёрном свете. Закончив рассказ, он неожиданно для себя самого добавил, скатываясь в краску и пафос: «Все люди слабые. Нужно быть снисходительными к слабостям и ошибкам. Наверное».
Он ждал любой реакции Алика, но не этой. «Я о чем-то таком подозревал». – «О чём?» – «Что ты такой грязный». – «Почему грязный, почему я?» – «Ты наверняка дал ему повод так о себе думать».
Серёжа попытался вспомнить слышанную где-то формулировку: «Ты ведёшь к тому, что жертвы изнасилований сами виноваты в случившемся?!» Ему казалось, что если не почва, то пол автобуса уходит из-под ног. «Когда я вижу, как ты кокетничаешь с каждым встречным мужчиной, я думаю, что всё возможно», – холодно и презрительно парировал Алик. «Ты никогда со мной так не говорил» – «Теперь ты это заслужил!..»
Алик вышел на остановку раньше. В Серёжиной голове остался сумбур. Если бы Серёжа мог, то разревелся или расхохотался бы. Но он, мальчик не только смазливый, но и задумчивый, решил, что произошло недоразумение и они с Аликом ещё во всём разберутся.
Однако и вторая попытка объясниться не удалась. «Это прекрасно показало, что мы не подходим друг другу», – объявил Алик после того, как в пространном пассаже коснулся своей давней дружбы с Рябининым и (их с Рябининым возможных) будущих поездок на Байкал, в Калифорнию и даже на Селигер.
Алик вскоре уехал «делать мастера» – то ли в Эдинбург, то ли в Будапешт – и вряд ли мог составить Серёже счастье. Общая подруга Маша так и считает: Алик нашёл повод и порвал с Серёжей, чтобы не сделать тому ещё больнее.
Может быть, она и права. Да и зачем жалеть мальчика, который не написал ни одного тезиса про искривление Калифорнии.
Поэтому остановимся на гипотезе: и в повести о нехоженых тропах любви победили добро и здравый смысл.