![](/files/books/160/oblozhka-knigi-kentavr-vs.-satir-237612.jpg)
Текст книги "Кентавр vs. Сатир"
Автор книги: Андрей Дитцель
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Старая гвардия
В конце той зимы, когда мы познакомились с моим будущим мужем Олегом и стали заглядывать в последний советского образца кафетерий за водкой и бутербродами с останкинской колбасой, – его тогда ещё мучил вопрос, долгосрочно ли я сплю с мужчинами, – всем сотрудникам моей пресс-службы выдали пластиковые карты. Сущая мелочь на фоне грандиозных событий и свершений того февраля. Умы передового человечества больше занимал развод поэтессы Кати Гольдиной с ее мужьями Григом и Кириллом.
Каким-то странным образом я подрядился помогать с переездом практически незнакомым людям. К тому же остальные предполагаемые участники куда-то запропастились, и загружать-разгружать мебель пришлось втроём. Когда мы наконец уселись на куче коробок и уже открывали шампанское, чтобы перейти с ним в душ, раздался тревожный звонок. На другом конце провода чужие люди сообщили, что Катя почему-то потеряла сознание и находится в детской комнате милиции на Новосибирске-Главном. Мы отправились выручать Катю, а не развратничать.
Так моя душа была спасена от лютой погибели. Моё тело на долгие годы досталось Олегу. А Катя до сих пор не перестаёт меня удивлять, и ей принадлежат мои самые высокие восторги и полеты мысли.
Поскольку в те глухие и дальние годы Катя кормила своих многочисленных гостей исключительно бразильскими салатами, – а что только не входило в их состав: и колбаса, и курица, и мандарины, и мёд с орехами, – её бюджет постоянно сводился с дефицитом. Но относительная лёгкость, с которой она согласилась на ограбление банка, всё же озадачила меня. Гениальный план включал в себя чертежи, ноты и список инструментов. В качестве цели был избран тихий филиал Сибакадембанка на проспекте Строителей. Я запасся ватниками и кирзовыми сапогами.
Полночь. Мы переодеваемся – и у Кати сдают нервы. Нет, поздно уже менять решение! Подаю ей тёмные очки: «Чтобы не так выделяться на улице». Катя безропотно подчиняется.
Нам повезло: дорога оказалась безлюдной. Катя осталась стоять на шухере у дороги, а я с чемоданчиком инструментов подошёл к банкомату на крыльце. Вдруг в морозном воздухе раздались чарующие звуки музыки – Катя блюдёт план и предупреждает меня о появлении прохожих мелодией «Когда умолкнут все песни, которых я не знаю…». Надеюсь, прохожим не придёт в голову ничего подозрительного: ну подумаешь, девочка в фуфайке и солнцезащитных очках идет по ночному проспекту и играет на флейте…
Музыка стихает, и я устраиваю зловещий шум: стучу молотком, лязгаю отвертками. «Как же она сейчас переживает», – проносится в голове. Достаю свою карту и снимаю деньги. Стучу ещё несколько минут… Так, сейчас нужно постараться не улыбаться…
– Катя, получилось!.. Скорее уходим, вот-вот сработает сигнализация…
На Катином лице смесь ужаса, восторга и безумия. Я хватаю Катю и тяну её в сугроб: «Уходить будем по другой стороне…» Вопреки всякому здравому смыслу, мы двадцать минут по-пластунски ползём через парк на улицу Терешковой. Поднимаемся, взмокшие и счастливые. Катя категорически заявляет, что снять нечеловеческое напряжение может только водка. Была не была – по пути домой заходим в круглосуточный магазин за водкой и тортом. Надо сказать, что это был действительно опасный момент вылазки… Но продавщицу не хватила кондрашка. Мы благополучно добрались домой и отпраздновали успех.
Жаль, что Кирилл потом предательски развенчал мой миф. Кажется, это произошло, когда я закрылся от них с Катей и просидел пару часов в стенном шкафу: Катя угрожала мне изнасилованием, и он тут же выразил свою поддержку этому плану. Пока я отсиживался в глубокой обороне, мне перемыли все кости.
А может быть, Катечка, именно поэтому ты больше не пристаёшь ко мне? Ограбление оказалось инсценировкой, я потерял в твоих глазах облик героя – и ты больше не хочешь родить от меня ребёночка или даже посвятить мне какое-нибудь захудалое стихотворение…
Да, я всегда знал это! Таковы женщины.
Мастер чайных церемоний
Надо признать, не только гетеросексуалам иногда мерещатся представители сексуальных меньшинств, ждущие подходящего момента, чтобы распустить руки или, о ужас, пустить в ход свои полицейские дубинки. Иногда бывает и наоборот. Пару раз в жизни и я неправильно истолковывал входящие сигналы. А что бы вы подумали, получив однажды следующее сообщение?
Здорово, Андрей, дико рад увидеть твой мейл в своём вновь обретённом ящике. Вот проснулся – скажешь ты – и не ошибёшься. Я пробудился от долгого сна и первым делом пишу тебе – такому, какой ты есть – шагающему по линии прибоя в плавках и пиджаке…
Поздним вечером за две недели до этого (видимо, не обошлось без банкета) по пути с журналистского задания я вышел на остановочной платформе «Обское море» и зачем-то попёрся пешком – с портфелем и при галстуке – до «Береговой». Сентябрьский ветер поднимал сильные волны, я снял брюки. Шлёпал по кромке воды, распинывая коряги. Просто необитаемый остров, никаких следов человека, если не считать полуразмытых пепелищ костров и пары палаточных кольев… Но где-то за собачьим пляжем я по рассеянности чуть не столкнулся со спускающимся к воде человеком – светлым и длинноволосым, раскуривающим «Беломор». «Ты уже купался?» – запросто заговорил он.
Мы плавали в холодной воде, а потом скакали, кувыркались и носились по берегу, чтобы согреться. Я отхлебывал что-то горькое из металлической фляжки и жадно курил. Так произошло знакомство с Антоном – мы расстались после бесконечной прогулки и первенства по академическому гону где-то неподалёку от университета лишь под утро.
Это длинная история, рассказывать которую в такую ненастную сырость и слякоть просто рука не поднимается. Я как-то записывал отдельные впечатления и мысли по поводу происходящего, но ворошить их означает насморк, простуду и бред сивой кобылы. Немного о себе: в остальном кризис жанра. Бросил заведение свое полотёрное. Но лёд тронется. Рассказы понравились. Шли ещё! Да вы, батенька, эстет – так говорил Заратустра, спустившись наутро с гор и увидев на площади у булочной серебряного голубя стрелецкой казни. Не читал ли ты когда-нибудь митьковские сочинения о похождениях штандартенфюрера СС майора Исаева фон Штирлица в 3-х томах?
Две недели после памятной ночи на водохранилище Антон не мог вспомнить пароль от своей электронной почты. И с контрольным вопросом про «фамилию матери» не получалось. На четырнадцатый день Антон попробовал ответить «Лилит». Так возник наш маленький союз читателей (и чуть-чуть писателей).
Его заседания чаще проходили на свежем воздухе. Вот мы перебираемся по обледеневшему трубопроводу через овраг. В нескольких метрах под нами – вырубка, мусор, торчащая арматура. Останавливаемся на середине, усаживаемся и открываем ключом бутылку девятой «Балтики». До хрипа спорим, что за люди проживают в Целебееве. Незаметно темнеет – и пора уходить. Подошвы соскальзывают. Идём мелкими шажками, пока не падаем, обнявшись, в снег. Какое облегчение.
Самый большой и знаковый трип был совершен нами в тридцатиградусный мороз с посещением нескольких – хмурых и норовящих поскорее распрощаться – друзей. Ах, Анечка, разве можно было ревновать к Антону? Или тебе пришлось не по душе, что мы притащили из ванной комнаты по эмалированному тазику и устроили рыцарский турнир? Гоша, нежный Гошечка, мы столько с тобой пережили… когда я заступался за тебя перед гопами, дело оканчивалось повреждёнными зубами, а вот ты до сих пор сохранил свою робкую улыбку… Как ты мог назвать Антона пьяным бомжом и выставить нас на улицу в поздний час, когда уже не ходит метро?
Дотащившись по Октябрьскому мосту – и там же разбив последнюю бутылку – на левый берег, мы столкнулись с перспективой обморожения. Дремавший у автобусной остановки таксист требовал набросить десятку-другую и, убедившись в нашей неплатёжеспособности, прекратил общение. «Какой мелочный, мелочный человек», – был уверен Антон. Вместе мы подняли на руки мусорку типа «урна обхарканная» и мстительно опрокинули её содержимое на капот машины.
Водила заорал и выскочил, вернулся прыжком в машину и рванул за нами – через тротуар по пустырю. Мусор разлетался по сторонам, лепился к лобовому стеклу. Мы завернули в маленький переулок. Машина ещё не появилась из-за угла, но спрятаться было совершенно негде: бронированные двери подъездов, пятачок с помойкой и детской площадкой. В одной из пятиэтажек на следующей улице дверь оказалась открыта. Мы забежали на верхнюю площадку и наблюдали через полузакрашенное окно, как наш приятель мечется в бессильной злобе по двору.
«Мой дорогой друг Андрей, разреши поцеловать тебя, чтобы запечатлеть этот прекрасный момент!» – произнёс Антон. И я потянулся к его губам. Через минуту он встряхнул головой и задумчиво провел пальцами по своему рту: «А разве мужчины так целуются?»
Мы засыпали в обнимку дома у моих родителей. «Андрюха, я люблю тебя», – хлопнул он меня по плечу.
Даже когда Антон понял, что я хочу трогать, обнимать его и вообще проводить с ним всё свое время не только как с другом, но и как с мужчиной, он отказывался верить, что я-то и есть злобный гомосексуалист, о которых сочиняют сказки.
Аристократ духа, забулдыга, – «ну и что, закодировался, просто посидишь с нами», – физик, – продукт академгородковского распада. На очередном витке я наконец понял, что должен беречь себя… Фатальное несовпадение кодировок.
У меня есть одна, всегда с тех пор путешествующая со мной, безделушка. Бездомный и безалаберный Антон подарил мне на день рождения – с Катей, Григом, Кириллом и святым Валентином – маленького терракотового Мастера чайных церемоний – символ очага, гостеприимства и плавного течения времени.
Рейки на сексуальную релаксацию
В мой быт на этой неделе снова прокралась тема рейки. Сегодня только у ленивого нет первой ступени Усуи, даже естественнонаучная картина мира моего мужа однажды дала крен. Новосибирская, ныне берлинская, Маша-Мыша и вовсе практикует телекинез, а не штудии «Арабесок» и «Луга зеленого». А я меняю крыши, обращаясь то к эгрегору православия, то к либеральной мысли, верю в перенос кармы и в то, что некоторых аспектов мироустройства лучше совсем не знать. А если и оперировать моделями, то самыми простыми, например: чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века.
Переживание, вернувшее меня в поток воспоминаний о прежних дружбах и друзьях, было скорее тантрическим, но я так увлекся, что позволил себе поиграть камушками в зеленом ручейке अनाहत сердца и раздуть бледный огонек विशुद्ध в ямочке под кадыком. А принц, он же моя жертва, ничего не заметил.
Мне всегда казалось, что люди наподобие Маши забивают гвозди микроскопом. Когда в старом чайнике отошёл какой-то контакт, она наложила руки и на него. Кстати, успешно, хотя я и склонен списать успех этой операции на физические манипуляции, то есть тряску. Но самым выдающимся сеансом в истории Машиного врачевания навсегда останется рейки на сексуальную релаксацию. А я, наверное, – самым интересным (и благодарным) пациентом.
Тем летом всё казалось апокалиптическим, и в первую очередь – два бесконечных месяца разлуки с любимым. И разумеется, воздержание, которое после долгой и насыщенной полосы половой жизни обрекает на головные боли, расстройство желудка, шатания и душевные метания. (По мере взросления секс перестает играть такую важную роль – это в какой-то степени правда.) «Вижу, как тебе плохо, – сказала однажды Маша. – Давай, я тебе гармонизирую сексуальность?» При всём недоверии к Машиному методу от предложения было трудно отказаться. «А как это на меня подействует?» – всё же поинтересовался я. «Организм сам возьмёт у природы то, в чём он в данный момент нуждается, я только приоткрою канал!»
Саму терапию я помню смутно, дело было на Затулинке, у родителей. Папа порадовался, разглядев через приоткрытую дверь, что я валяюсь в постели с девушкой. Потом мы с Машей поехали в Академ, чтобы забежать к ней домой за купальником и податься на пляж, где мы тем летом, к слову, слыли среди нудистской общественности самой звёздной и эстетической парой.
На улице Маша поинтересовалась, почему я так откровенно пялюсь на мужчин: «Ещё не подействовало?» Уже в первом автобусе – предстояла одна пересадка – я и сам отметил, что среди пассажиров есть несколько симпатичных и сексапильных экземпляров, а когда на одной из остановок я оказался зажат на выходе, сердце моё заколотилось и вовсе как бешеное. Такого сексуального голода – и желания броситься на первого встречного – я не испытывал с тех пор, как посмотрел в четырнадцать лет первое порно. Такого сильного приступа приапизма в общественном транспорте у меня до сих пор тоже не случалось. «Маша, кажется, рейки действует… Только как-то странно!»
Пересадка на Шлюзе; на остановке топчется юноша, как мне кажется в этот момент – просто ослепительной красоты: широкоплечий, с упругой попой, правильно подчёркнутой джинсами. Маша протестует, но я иду напролом. Я красноречив и остроумен, что, надо заметить, со мной бывало лишь пару раз в жизни. Меня несёт. И вот мы втроём (что же делать с Машей?) пьём пиво, словно знакомые сто лет друзья, хохочем и толкаем друг друга. Я расстёгиваю на рубашке парня верхние пуговицы и пытаюсь задержать это сближение, чувствуя на своей щеке его дыхание. Под недоумёнными взглядами попутчиков мы продолжаем дурачиться на задней площадке автобуса, идущего через ГЭС на правый берег. Маша постоянно пытается вклиниться между нами и даже громко шепчет на ухо: «Ты же не будешь с ним спать?!»
К ужасу Маши, мы договорились о встрече на этот же вечер. Одной из тем автобусного разговора были связки и мускулы в человеческом теле, которые невозможно без трепета видеть, поэтому характер встречи определённо должен был стать романтическим. Юноша, правда, не пришёл. Я представил себе, как, выйдя на своей остановке из автобуса, он вдруг оказался вне электромагнитной аномалии, потряс головой и спросил себя, что же это было.
Но открытый Машей канал у меня, кажется, остался.
Бессонница
Несмотря на открытое окно, спать было душно, совсем невозможно; проваливаешься ненадолго в сон – и снова мучительное бодрствование. Тело ныло, как будто вечером я разгрузил вагон картошки, а не проплыл всего лишь двести метров на водохранилище. Что было накануне ещё? Прогулка, окрошка и пироги у родителей, телефонный разговор… Подступила и перехватила горло дурнота. Я вскочил из постели и бросился в ванную. Присел от головокружения в дверном проёме, массируя себе виски, – без толку. Вспомнилось, как однажды отхаживали Данила – промывание желудка, крепкий чай, постель. При чём здесь Данил?
Кто в новосибирском Академгородке не знал Дэна! В любое время суток можно было заглянуть к нему – через дверь или окно, остановив его на Морском проспекте, заказав такси из центра. Он был просто вездесущ: рок-маёвка, пляж, лыжная база, ресторан Дома учёных, дискотека в «Восьмерке». Казалось, что он одновременно находился везде, где кипела, – а если и не кипела, то просто текла своим чередом, – городковская жизнь. Собрать за час рюкзак и отправиться автостопом в Томск или Красноярск, ставить под проливным дождём палатки с толкиенутыми, – Дэн откликался на всё, как будто спешил чувствовать и торопился жить.
Помнится, в самый первый раз я попал к нему в гости именно через окно. Первый этаж, тенистый двор между обшарпанными хрущёвками. Сложно было разобраться, кто из пёстрой публики, заваривающей чай, распивающей пиво, танцующей, галдящей, орущей, – хозяин квартиры. Но вот на меня с распростёртыми объятиями бросается что-то рыжее, с горящими глазами, смеющееся и жестикулирующее: «Я сразу тебя узнал. Ты – поэт, о котором я так много слышал…»
Дэн легко и простодушно делится всем, что у него есть. И своё сердце с лёгкостью дарит хорошему человеку. Мама – насупленная женщина из аптечного окошка, помню её почему-то только такой, в больших очках, внимательно изучающей неразборчивый рецепт, – говорит в который уже раз: «Мой сын – настоящая блядь». Нет, не с ужасом восклицает, как можно было бы себе представить, – бросив на столик очки и закрывая рукой лицо, – а спокойно замечает между делом. И даже какая-то гордость примешивается к этому.
А что же эти счастливчики, заполучившие каменный цветок, то есть сердце Данилы-мастера, его слегка вьющиеся волосы, светлую веснушчатую кожу, маленькие руки с чувственными пальцами, прерывистое дыхание и приглушённый подушкой стон – ведь за стенкой спит мама, которой утром вставать в аптеку?.. Счастливчики бегут от неустроенности, от тысячи друзей, забирающихся ночью в окна, от панк-рока, альтернативной поэзии. Правда, долго продержался Шура – Шура с ударением на последний слог, но нельзя же столько пить, это даже Данилу показалось слишком… И ебливый Вовочка, живой персонаж анекдотов, уже перевёз из общежития свои вещи – но собирает их обратно и прощается с мамой; он будет позже заходить в гости к ней на работу. Говорят, что Вовочка просто влюбился в кого-то другого, и вся эта суровая правда жизни, пустой холодильник, жалобы соседей, вовсе ни при чем. Виновник – гладкий и тонкий еврейский мальчик, однокурсник по ФЕНу. Но что же, Данил готов простить достойному сопернику.
Как гротескно перекрещиваются и скрещиваются – то есть, чего греха таить, разбиваются на ячейки, спариваются – иногда люди. Через два года я зайду с парой приятелей в ничуть не изменившуюся комнату, и Данил случайно вспомнит о томроковом мальчике. Приятели будет украдкой подавать знаки, пока до него не дойдёт: «Так ты… так вы с ним сейчас, это так понимать?..»
Это сейчас каждый кому не лень читает по памяти «Письма римскому другу» и Бродский до такой степени становится нашим всем, что и любить-то его уже стыдно. А Данил был первым, кто читал мне в непогоду на вечернем берегу: Нынче ветрено и волны с перехлёстом. Скоро осень, все изменится в округе…Он показывал мне цилиндр, а потом Башню, – недостроенный блок в тени Облсовета, полный сталкеровскими ловушками и наполняющийся вечером странными людьми: рокерами, йогами, какими-то раскольниками и сектантами; я ему – разрушенную пристань на Бердском заливе, лестницу на крышу дома по Терешковой, откуда открывались Нижняяи Верхняя зоны, кусочек реки и лес.
Однажды я нащупал в темноте подъезда дверной звонок и долго звонил, пока не догадался просто надавить на дверь. Конечно же у Дэна было открыто. «Есть здесь кто-то живой?» – спросил я. «Странные вы вопросы задаете, молодой человек». – С чашкой чая навстречу мне вышло странное существо, не то мальчик, не то девочка, с кудряшками, безгрудое, в майке, коротких шортах и шарфике через плечо… Одним словом – Анечка. Через несколько минут мы покинули квартиру через окно – и босиком, чтобы срезать путь, – сбегали в ближайший киоск за молоком и сметаной, вернулись и затеяли на кухне блины. «Благославляю вас, дети мои, вы идеальная пара», – шамкал Данил с набитым ртом, пока не насытился.
Анечка на какое-то время вторглась в круг моих друзей, постояла, потолкалась в нём – и так же бесследно исчезла. И неудивительно: мальчик не мальчик, девочка не девочка. То ли журналист, то ли художник. Говорит, что девственница, но любит порассуждать о вкусе спермы и подобных вещах. Никто не видел, чтобы она ширяласьили выпила хотя бы глоток вина, но почему так блестят глаза, не может усидеть ни одной минуты на месте? Единственное, что о ней можно было сказать с уверенностью, – любила приходить в гости к Дэну, в его бардак. Была частью обстановки. А-а-а-анечка (растягивая «а»).
Я не хотел спать с Дэном – зачем умножать мировую скорбь, – хотя моя девушка Лена говорила, что она-то на моем месте попробовала бы. «И как, этовсё ещё не случилось?» – с весьма кровожадным видом интересовалась она, узнав, что мы снова куда-то ездили или где-то пьянствовали. Лене безумно нравилось, как Дэн танцевал. Они действительно красиво двигались вместе – как будто их тела умели предугадывать все движения друг друга. Но что-то липкое и тёмное омрачило нашу дружбу. Я по сей день чувствую какую-то вину.
На вечеринке было много людей, и я не только сильно поддал, но и отрубился, посапывая в обнимку с бутылкой пива, в углу на кресле. Похоже, Лену обуяла забота, и, когда гости стали расходиться, меня уложили спать. Я пришёл в себя, обнаружив, что – во сне или, не суть важно, в бессознательном состоянии – лежу на своей девушке и совершаю характерные поступательно-возвратные движения. Пробуждение или просветление наступило, наверное, в тот момент, когда её тело до крайней степени напряглось, а ногти прочертили на моей спине царапины – именно так она всегда делала, несмотря на мои протесты. Я медленно перевел взгляд от её перекошенного лица и обнаружил, что мы делим постель с Дэном – а он жадно, во все глаза смотрит на нас.
«Это было красиво», – прошептал он. «Блядь… я ничего не помню, прости меня, – ответил я и почему-то добавил: – Я и не кончил даже…»
«А можно… можно теперь мне?» – с ноткой мольбы в голосе Дэн обращался то ли ко мне, то ли к Лене. Мои раздумья продолжались бы целую вечность, но Лена уже достала презерватив. Смесь возбуждения и брезгливости. Боже, как туго. Тебе не больно, правда? Дэн, если ты будешь так крепко прижиматься, я тут же кончу. И ты тоже? Да?..
Мы больше никогда не вспоминали эту ночь. Даже не знаю, могу ли я говорить, что между нами что-то было, ведь я даже не поцеловал его… Когда после расставания с Леной водораздел пролёг между теми из наших общих друзей, кто поддержал её и кто поддержал меня, Данил остался на моей стороне. Именно он выступил посредником в урегулировании какой-никакой имущественной стороны: книги, пара тарелок, деньги передавались через него. Он вынес и самый справедливый приговор: «Ты поступил по-скотски, но если бы вы поженились, всё было бы ещё хуже».
Мы продолжали наши вылазки к заливу, в город, пьянство с друзьями. Данил хотел издать небольшую книжку. С эпиграфом и посвящением, – «Бессонница». Вообще, Данил не бездельничал, как могло бы показаться. Он работал воспитателем в частном детском садике с развивающими играми, английским и французским, – разрабатывал программы, переводил, собирал зарубежные статьи, придумывал игры… «Посмотри, какие у меня пацаны, – доставал он каждый раз фото своей группы. – А Ирочка… А Женя…»
И я помню детей, вешающихся ему на шею на улице. Стремглав от родителей – к Дэну, взрослому, с которым можно на «ты», знающему всё-всё на свете, умеющему говорить на иностранных языках. Только мама вздыхает, вечная аптекарша, – продаёт целый день таблетки, мази, контрацептивы, – ну, может, хоть эта Анечка родит когда-нибудь внука? Не мальчик, не девочка, но кто её знает…
Время от времени Данила вызывала на серьёзный разговор начальница. «Мне опять позвонили и спросили, знаю ли я, что воспитатель Д. Л. – педераст?! А если знаю, то как мы таких держим… Дэн, Дэн, солнце моё, не светись так, пожалуйста, на людях!.. Далеко не все это понимают…» Даже в новосибирском Академгородке, где всегда был не только секс, но и нудистский пляж и даже – страшно произнести это слово – голубые, такой детский педагог был для многих красной тряпкой.
Мы с Дэном иногда вспоминали такие истории. Это уже случалось и с ним и со мной, и никто в этой стране, если слишком много высовывается, не застрахован от этого. Когда адреналин в крови зашкаливает, боль, в общем-то, исчезает. Ты отдаёшь себе отчёт, что о твою голову разбивают бутылку, слышишь хлопок и видишь слабую вспышку – и, не чувствуя боли, ждёшь следующего удара. Угол толстой подошвы ботинка медленно приближается к лицу. Хруст во рту, ты сплёвываешь мелкую крошку зубной эмали и пломб, если она сама не стекает из уголка рта грязной красной жижицей, и ждёшь следующего удара. А что остаётся, если их трое, пятеро, десятеро… А потом лежишь и смотришь мудрыми, чудом уцелевшими глазами в небо и, представляя себя князем Болконским, слышишь прозябанье дольней лозы и гад морских подводный ход.
Преодолев головокружение, я открываю дверь ванной. Рвота до полного изнеможения. Хватает сил налить на кухне стакан воды и доковылять обратно в постель. Ещё несколько часов бессонницы. И лишь когда в комнате становится светло, я засыпаю и вижу неспокойные сны. Я гуляю где-то по облакам, поскальзываюсь, не могу удержать равновесие и с огромной высоты падаю на серый город, чтобы вот-вот разбиться о крыши с уродливыми, растопырившими свои щупальца антеннами. Телефон вырывает меня из кошмара. Я какое-то время не могу понять, что говорит Анечка, потому что это не укладывается в голове.
Данила сегодня ночью зверски убили.
Вот мы с Анечкой подходим к гробу и не можем узнать лицо. Это воск и пудра, а не наш Данил. Конечно же ошибка, подмена… Но почему тогда здесь толпится столько людей, что здесь делают эти дети? Кладём в восковые руки Дэна плюшевые игрушки. Хранившая до этого молчание мама, скучная и тихая аптекарша, начинает что-то шептать, потом говорить в полный голос и, наконец, начинает голосить.
Дэн, Даня, мой солнечный мальчик! Я был с тобой, я почувствовал это в ту страшную ночь. И я знаю, что ты со мной. Часто я чувствую твоё присутствие и думаю, что ты радуешься или переживаешь за меня.
До встречи, Данил… Когда-нибудь облачные дорожки посыпят песком, я распутаю их лабиринт и отыщу тебя. Если ты не будешь прятаться. Но зачем тебе прятаться от меня?