Текст книги "Я – Товарищ Сталин 9 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Первые числа октября в Токио принесли с собой лёгкую, едва уловимую прохладу, которая мягко обволакивала улицы после изнуряющей летней жары. Солнце садилось рано, а когда сумерки опускались на город, фонари на Гиндзе зажигались один за другим, создавая цепочку мерцающих огней, похожих на жемчужины на чёрном бархате. Улицы заполнялись людьми: торговцы у лотков выкрикивали цены на свежие фрукты – сочные груши с капельками росы на кожуре, хрустящие яблоки с красными боками и спелые хурму, мягкие и оранжевые, как маленькие солнца; их голоса смешивались с гулом трамваев, которые медленно ползли по рельсам, звеня колокольчиками, и звоном велосипедных звонков от курьеров, мчащихся с посылками. Женщины в ярких кимоно с узорами из хризантем, листьев клёна и волн прогуливались парами или группами, держа в руках маленькие сумочки из шёлка или лакированные шкатулки, их деревянные сандалии цокали по тротуару в ритме шагов. Мужчины в строгих костюмах европейского покроя – тёмные пиджаки, белые рубашки, галстуки – спешили после работы в кафе или забегаловки, чтобы снять усталость дня за чашкой зелёного чая, кружкой пива или графинчиком саке. Воздух был наполнен ароматами: жареного мяса от уличных жаровен, где повара переворачивали кусочки курицы или говядины на решётках, поливая их соусом из сои и мирина; сладкого дыма от печёных бататов, которые торговцы доставали из углей щипцами; лёгкого цветочного запаха от духов проходящих мимо дам, смешанного с ароматом свежей выпечки из булочных, где пекли булочки с анко или европейские пирожные с кремом.

Кэндзи Ямада шёл по тротуару главной улицы Гиндзы, его шаги были размеренными и неторопливыми, портфель в правой руке слегка покачивался в такт движению, а левая рука поправляла шляпу, чтобы не сдуло ветром. День в редакции «Асахи Симбун» выдался особенно насыщенным и плодотворным: утро он провёл за правкой статей молодых журналистов, которые только начинали свой путь в газете. Одна статья была о фестивале фонарей в парке Уэно – автор описывал, как тысячи бумажных светильников, расписанных узорами цветов и птиц, плавают по пруду Синобадзу, отражаясь в тёмной воде как настоящее звёздное небо, а зрители стоят на берегах, затаив дыхание, дети тянутся руками к свету, а старики вспоминают былые времена. Кэндзи добавил деталей: как лёгкий ветерок колышет фонарики, создавая волны света. Другая статья – о новом рынке в Синдзюку, где с первыми лучами солнца собираются торговцы: прилавки ломятся от свежих овощей – пучки зелёного лука с землёй на корнях, корзины с баклажанами фиолетовыми и блестящими, мешки с рисом нового урожая; рыбаки из Цукидзи привозят улов – тунец с красной мякотью, макрель с серебристой чешуёй, ещё трепещущую от свежести, кальмары и осьминоги в корзинах со льдом. Кэндзи подсказал журналисту описать звуки: крики торговцев, перебирающих монеты; шорох ножей, разрезающих рыбу; смех покупательниц, торгующихся за цену. После обеда он сам взялся за очерк о театральной постановке в одном из небольших залов Гиндзы – это была классическая пьеса о самураях и чести, но режиссёр добавил современные элементы: актёры в традиционных хаори и хакама говорили о повседневной жизни, о семьях, работе в офисах, о ценах на рис и трамвайных билетах; зрители в зале – семьи, клерки, студенты – аплодировали громко, забывая на два часа о тревогах внешнего мира. Кэндзи расписал сцены: как свет софитов падает на лица актёров, подчёркивая эмоции; как занавес из тяжёлого шёлка опускается под овации; как в антракте зрители пьют чай из термосов и едят онигири, принесённые из дома.

Вечером в редакцию пришло несколько писем от читателей, доставленных курьерами на велосипедах: одна женщина из района Асакуса, домохозяйка с тремя детьми, благодарила за статью о местных ремесленниках, которые плетут корзины из бамбука и вырезают деревянные игрушки – она написала, что её сын теперь мечтает стать мастером; другой читатель, пожилой мужчина из Сибуи, жаловался на шум от новых трамваев, которые теперь ходят чаще и громче, но в конце добавил, что статьи о храмах помогают ему успокоиться; третье письмо – от молодой учительницы из школы в Уэно, хвалившей репортаж о кружках каллиграфии, где дети учатся писать иероглифы кисточками на рисовой бумаге. Кэндзи читал эти письма с улыбкой, складывая их в папку – это было доказательством, что газета жива, что она касается сердец людей. Он чувствовал удовлетворение от работы: эти маленькие, повседневные истории о жизни Токио были его способом сохранить нормальность в городе, где всё менялось слишком быстро после тех взрывов, о которых теперь говорили только шёпотом.

Он завернул в узкую боковую улочку, освещённую одним-единственным фонарём, где располагалась его любимая забегаловка – «Угрюмый лис». Это было небольшое, но уютное заведение, известное среди местных жителей и клерков из окрестных офисов: деревянная вывеска над входом с вырезанным лисом, потемневшая от времени и дождей, с иероглифами, написанными каллиграфическим почерком; скрипучая дверь из бамбука и тонких досок, которая открывалась с характерным звуком; внутри – низкие столы из тёмного дерева, циновки татами на полу для тех, кто предпочитал сидеть по-японски, скрестив ноги, и полки вдоль стен с керамическими бутылками разных размеров, чашками с узорами сакуры и маленькими вазочками с веточками бамбука или сезонными цветами для декора. Бумажные фонари на потолке, сделанные из рисовой бумаги и бамбуковых каркасов, отбрасывали тёплый жёлтый свет, делая помещение уютным, словно это старая комната в семейном доме.

Внутри уже было многолюдно, но не шумно – посетители разговаривали тихо, чтобы не мешать друг другу: несколько рабочих в потрёпанных рубашках с закатанными рукавами и рабочих брюках из грубой ткани сидели у окна, выходящего на улочку, потягивая пиво из больших керамических кружек с пеной наверху и обсуждая цены на рис вполголоса – «Слишком дорого стало в этом году, а урожай в префектуре Ниигата был обильный, говорят, рис белый и ароматный»; старик в углу, в традиционном хаори тёмно-синего цвета с семейным гербом на спине, листал свежий номер газеты, иногда кивая сам себе или поправляя очки на носу; пара молодых клерков в очках с тонкой оправой и с портфелями у ног делили большую миску лапши соба, холодной, с соусом цую и кусочками темпура сверху, тихо разговаривая о работе в банке – о кредитах, процентах и новых клиентах из торговых домов. Кэндзи выбрал столик в дальнем углу, у стены с полками, где стояли стопки чистых чашек разных размеров – от крошечных для саке до больших для чая, – блюда с солёными орехами арахиса в шелухе и маленькие вазочки с веточками бамбука, которые бармен менял каждое утро. Он снял шляпу, положил её на соседний стул, поставил портфель у ног на пол и сел на толстую подушку, скрестив ноги по-японски, чтобы было удобнее. Танака, бармен и хозяин заведения – коренастый мужчина средних лет в белом фартуке, с седеющими висками, доброй улыбкой и руками, покрытыми мелкими шрамами от ножей и горячего масла, – подошёл сразу, вытирая руки о полотенце.

– Ямада-сан, добрый вечер! Рад вас видеть снова. Давно не заглядывали – неделя прошла, наверное. Как всегда, саке подогретое? И закуски к нему? У меня сегодня свежий тофу из мастерской в Асакусе, овощи маринованные только утром сделали, рыба на гриле – тунец с утра из Цукидзи.

– Да, Танака-сан, – ответил Кэндзи с теплой улыбкой, расслабляясь на подушке. – Графинчик подогретого саке, среднего размера, и закуски на ваш выбор. Начнём с тофу и овощей, а рыбу потом. Спасибо.

Танака кивнул головой, привычно и уважительно, и ушёл за стойку, где стояли большие чаны с саке разных сортов – от дешёвого повседневного до премиум из префектуры Хего. Через минуту он вернулся с маленьким глиняным кувшином для саке – округлым, с узким горлышком, тёплым на ощупь от подогрева в горячей воде, жидкость внутри была прозрачной, с лёгким золотистым оттенком от тепла, и от неё шёл тёплый парок, несущий чистый аромат ферментированного риса, сладкий и мягкий, с намёком на фруктовые нотки от долгого брожения. Рядом он поставил две маленькие чашки из белой керамики с синим ободком – одну для Кэндзи, вторую на случай, если придёт компания. Кэндзи взял кувшин, налил себе первую чашку: саке лилось плавно, без пены и брызг, заполняя чашку до краёв ровно, без перелива. Он поднёс её к губам, сделал маленький глоток – тепло скользнуло по языку мягко, раскрываясь слоями вкуса: сначала лёгкая сладость спелого риса, потом намёк на кислинку от естественного брожения, затем мягкая округлость, которая оставалась на нёбе долго, согревая горло и распространяясь по груди приятным, расслабляющим теплом. Это было хорошее саке, не слишком крепкое, из местного завода в пригороде Токио, где рис полировали вручную до нужной степени, чтобы вкус был чистым и сбалансированным, без горечи.

Закуски пришли следом на большом деревянном подносе, который Танака поставил посередине стола: большая миска с маринованными овощами – хрустящие ломтики огурца, нарезанные тонко и ровно, чтобы каждый кусочек хрустел одинаково; толстые кружки редьки дайкон, белые и сочные; тонкие полоски моркови, оранжевые и яркие; даже несколько кусочков корня лотоса с дырочками, как у пчелиных сот; всё это в соусе из сои, рисового уксуса и кунжутного масла, с капельками масла, и посыпанное семенами кунжута для аромата; рядом – тарелка с жареным тофу, кубики которого были обжарены в глубоком масле до золотистой корочки снаружи, но оставались мягкими, почти кремовыми внутри, как свежий сыр, посыпанные мелко нарезанным зелёным луком, тёртым свежим имбирём и щепоткой морской соли, чтобы подчеркнуть натуральный вкус сои и добавить свежести; ещё одна тарелка – с кусочками рыбы на гриле, филе свежего тунца, нарезанное на ровные брусочки толщиной в палец, с хрустящей корочкой от открытого огня на углях и сочной, розовой мякотью внутри, которая сохранила весь морской вкус, политой соусом терияки – густым, сладковато-солёным, приготовленным из сои, мирина, сахара и имбиря, который варился до карамелизации и впитывался в рыбу, делая каждый кусочек настоящим лакомством, с ароматом, который заполнял ноздри.

Кэндзи взял деревянные палочки, отломил кусочек тофу – корочка хрустнула тихо под зубами; он обмакнул в маленький соусник с понзу – цитрусовым соусом из юзу и сои – и съел: вкус был насыщенным, с лёгкой кислинкой от цитруса, имбирь добавлял остроты и тепла, а зелёный лук – хрустящей свежести, которая очищала нёбо. Запил второй чашкой саке – жидкость текла ещё легче, тепло накапливалось в животе, расслабляя мышцы спины и плеч после долгого дня за столом в редакции.

Он сидел так минут двадцать или тридцать, медленно смакуя еду и напиток, наблюдая за посетителями и жизнью заведения. Старик в углу сложил газету аккуратной стопкой, отодвинул её в сторону и заказал себе миску супа мисо – густой бульон из пасты мисо, с плавающими кубиками тофу, полосками водорослей вакамэ, которые разбухали в горячей воде, и мелко нарезанным зелёным луком сверху; пар от миски поднимался к потолку, неся аромат ферментированной сои и моря, и старик хлебал суп медленно, с удовольствием, закрывая глаза на каждом глотке. Рабочие у окна доели свои закуски – они заказали якитори и пиво – и теперь потягивали пенящееся пиво из кружек, смеясь над какой-то шуткой про начальника на фабрике. Кэндзи налил себе третью чашку саке, взял ломтик маринованного огурца из миски – хруст был громким в тихом помещении забегаловки, огурец был хрустящим, с идеальным балансом кислоты от уксуса.

Рыба на гриле манила своим ароматом: он взял один брусочек палочками, поднёс ко рту, откусил половину. Мякоть внутри была нежной, почти тающей на языке, с чистым морским привкусом тунца, усиленным сладостью терияки, сок слегка стекал по палочкам на тарелку, оставляя блестящий след. Он доел кусочек, запил саке – это была четвёртая чашка, тепло теперь разливалось по всему телу, делая вечер ещё приятнее.

Дверь забегаловки открылась с привычным скрипом бамбуковых петель, впуская прохладный вечерний воздух с улицы и фигуру в тёмном костюме европейского покроя, сшитом из хорошей шерсти. Это был Мураками Хироши – старый университетский товарищ Кэндзи. Они вместе посещали лекции по классической японской поэзии, писали эссе о хайку Басё и танка эпохи Хэйан, спорили до поздней ночи в общежитии о будущем прессы в Японии. Хироши теперь работал секретарём в аппарате премьер-министра Хироты Коки, занимаясь бумагами, расписаниями встреч, протоколами и всем, что требовало аккуратности, молчания и внимания к деталям. Он был чуть полнее, чем в студенческие годы, когда бегал по кампусу с тетрадями под мышкой, с аккуратно зачёсанными чёрными волосами, в очках с тонкой металлической оправой, которые слегка сползали на нос, и с небольшим свёртком в руках – наверное, документы из офиса или маленький подарок, завёрнутый в бумагу с узором. Увидев Кэндзи за столиком, его лицо осветилось широкой, искренней улыбкой, обнажившей ровные зубы, он снял шляпу, повесил её на крючок у входа и подошёл быстрым, энергичным шагом, несмотря на усталость после рабочего дня.

– Ямада! Кэндзи Ямада, старый друг! – воскликнул Хироши, садясь напротив на подушку и кладя свёрток рядом с портфелем Кэндзи. – Сколько лет, сколько зим мы не сидели вот так за саке! Хотя нет, виделись пару месяцев назад в кафе у станции. Но новости-то какие! Слышал по всему Токио, ты теперь главный редактор «Асахи Симбун». Поздравляю от всего сердца, друг мой! Это же настоящая победа, большой шаг вверх. Исикава уехал в Осаку на спокойную должность, а ты на его месте – заслуженно, между прочим. Ты всегда был лучшим в редактуре текстов, помнишь, как мы в университете правили друг другу статьи для стенгазеты?

Кэндзи улыбнулся широко, чувствуя, как тепло саке и встреча с другом сливаются в одно приятное ощущение, налил саке во вторую чашку – кувшин был ещё наполовину полон, парок поднимался от жидкости, приглашая к первому глотку. Он подвинул чашку Хироши через стол.

– Спасибо, Мураками, рад тебя видеть в добром здравии. Не ожидал такого поворота с должностью так быстро, но работа есть работа, и кто-то должен её делать. Исикава ушёл внезапно, а я оказался подходящим кандидатом – не вызывал вопросов у новых людей. А ты? Всё в аппарате у Хироты-сан? Садись удобнее, пей. Саке сегодня отличное, Танака-сан подогрел идеально, и закуски свежие. Я уже начал без тебя, но тут на двоих хватит.

Хироши взял чашку обеими руками, поднёс к носу, вдохнул аромат – чистый, рисовый, с тёплыми нотками, – и отпил первый глоток. Саке скользнуло по языку мягко, как шёлк, раскрываясь слоями: сначала сладость от риса, потом лёгкая ферментация, которая оставила приятное тепло в горле, распространившееся по груди и животу, снимая усталость от долгого дня в офисе с бумагами и встречами. Он поставил чашку на стол, вытер губы бумажной салфеткой из стопки на подносе и махнул рукой Танаке, который уже подходил, предугадывая заказ.

– Танака-сан, добрый вечер! Для нас двоих ещё закусок, побольше и разнообразнее! Большую порцию темпура – креветки крупные, если есть, баклажаны ломтиками, сладкий картофель кружками, может, грибы шиитаке тоже. Всё свежее, в горячем масле. И якитори – куриные шашлычки с луком-пореем, говядину если есть, штук двадцать. Сашими обязательно – тунец, лосось, может, желтохвост если свежий. И ещё один кувшин саке, подогретый, такого же качества. И миски для риса.

Танака кивнул несколько раз, улыбаясь – он знал этих двоих уже годы, – и ушёл за стойку выполнять заказ, где уже слышалось шипение масла в котле.

Хироши повернулся к Кэндзи, беря палочки и пробуя маринованные овощи с общей миски – он взял кружок редьки дайкон, толстый и белый, хрустнул громко, вкус был острым от уксуса, с глубиной сои и лёгкой сладостью, которая идеально сочеталась с саке.

– Да, всё в аппарате премьера Хироты-сан, – ответил он, жуя и проглатывая еду. – Бумаг горы, встречи с утра до вечера, протоколы всё время приходится писать, да расписания согласовывать. Хирота-сан занят по горло – внутренние дела, экономика, переговоры с министерствами. Но ходят слухи, и вполне серьёзные, что меня скоро повысят. Может, стану старшим секретарём в его личном кабинете, или переведут в отдел внешних связей, где больше дипломатии. Ценят тех, кто работает тихо, без лишних слов, и допоздна остаётся. А ты? Расскажи подробнее о газете теперь, когда ты главный. Это же империя настоящая под твоим началом – журналисты, типография, читатели. Что печатаете в эти дни? Я видел последний номер – статья о рынке в Цукидзи была отличная, с описанием рыбы, аж слюнки потекли.

Кэндзи взял кусочек рыбы на гриле с тарелки, откусил – мякоть была сочной, розовой, терияки добавлял сладости и глубины, корочка хрустела приятно между зубами, сок капнул на тарелку. Он запил пятой чашкой саке – первый кувшин опустошался очень быстро.

– Империя маленькая, но зато своя, и я ею доволен. Молодые журналисты приносят черновики, я правлю, добавляю детали, чтобы текст ожил. Сейчас всё нейтральное, о жизни Токио. Читатели пишут письма с благодарностями – одна учительница хвалила статью о детях, другая домохозяйка – о рецептах. Это приносит радость, Мураками. Лучше писать о таком, чем лезть в опасные темы.

Танака принёс заказ на двух больших подносах, расставляя тарелки по столу аккуратно, чтобы всё поместилось: огромную тарелку темпура, ещё дымящуюся, где были крупные креветки в тонком панцире, но очищенные от жилок, в хрустящем тесте золотистого цвета, пузырящемся от горячего масла, с паром, несущим аромат кунжутного семени и овощей; толстые ломтики баклажана, мягкие и впитавшие масло; кружки сладкого картофеля; шляпки грибов шиитаке, мясистые и ароматные; соус для макания в маленькой пиале – густой, тёмный, с тёртым дайконом, который добавлял свежести и хруста. Рядом – большая миска якитори: больше двадцати шашлычков на бамбуковых палочках, куриное мясо нарезано ровными кубиками, чередующимися с кусочками лука-порея, маринад из сои.

Сашими на отдельной охлаждённой тарелке из фарфора: тонкие, почти прозрачные ломтики тунца, ярко-красные и жирные, с мраморными прожилками; лосось оранжевый, блестящий от свежести, нарезанный под углом; несколько кусочков желтохвоста, белого и нежного; всё с маленькой кучкой зелёного васаби, свеженатёртого, острого; пиалой соевого соуса и горкой тёртого дайкона, белого и хрустящего. Второй кувшин саке – такой же тёплый, ароматный, с паром поднимающимся из горлышка.

Хироши взял креветку темпура палочками, обмакнул в соус с дайконом – тесто хрустнуло громко, как сухая ветка, креветка внутри была упругой, сладкой, а масло добавляло насыщенности и хруста. Он съел целиком, не откусывая, запил полной чашкой саке – тепло усилилось, расслабление пришло волной.

– Звучит спокойно и правильно, Ямада. Времена сейчас такие – лучше о фонарях, рыбе и детских кружках писать, чем о том, что происходит в штабах. Город затих после тех взрывов, люди ходят по улицам тише, говорят меньше, оглядываются чаще. Но работа в аппарате идёт своим чередом. Хирота-сан старается держать всё в равновесии – экономику, торговлю, фестивали даже организуют, чтобы народ отвлечь.

Кэндзи кивнул, беря шашлычок якитори. Он налил Хироши полную чашку, себе тоже – второй кувшин пустел с той же скоростью, как первый, а Танака уже нёс третий по молчаливому знаку.

– Да, нейтральность – это мой осознанный выбор. Держу журналистов подальше от политики. А ты близко к центру всего. Расскажи, что Хирота-сан думает о новых правителях? О генерале Накамуре лично, о чистках в армии, о всей этой ситуации с арестами?

Хироши откусил от второго шашлычка якитори, прожевал тщательно, запил саке – чашка была полной до краёв, жидкость плескалась при движении, оставляя след на деревянном столе. Он вытер губы салфеткой, наклонился чуть ближе через стол.

– Хирота-сан всегда осторожен – это его стиль. Он премьер-министр, но Накамура сейчас – настоящая сила в стране. Генерал делает то, что необходимо для стабильности: убирает тех офицеров, кто тянет Японию в ненужные войны, в авантюры. Аресты проходят ночью, тихо – чёрные машины подъезжают к домам, офицеров забирают, документы конфискуют. Некоторые отправляются в дальние гарнизоны на Хоккайдо или в Маньчжурию, где условия суровые. Хирота-сан одобряет это всё, говорит на совещаниях, что это очищение армии нужно для мира, для процветания. Но сам держится в стороне от военных дел, сосредотачивается на дипломатии, экономике, торговле с соседями.

Кэндзи кивнул медленно, беря маринованный кусочек лотоса из миски овощей – хрустящий, с дырочками. Он налил саке Хироши до краёв, потом себе – третий кувшин был почти пуст, и Танака принёс четвёртый с свежим и ароматом.

– Понятно. Стабильность – слово, которое теперь везде. А слухи в аппарате какие ходят? Что-нибудь интересное болтают секретари за чаем или в курилках?

Хироши улыбнулся, обнажив зубы, беря ещё ломтик сашими. Он отхлебнул саке и поставил чашку.

– Слухи всегда ходят, в аппарате без них не бывает. Говорят, что Накамура ведёт разговоры с американцами. О чём именно – детали не просачиваются, но говорят о мире в Азии, о ситуации в Китае, чтобы не было эскалации. Никаких бумаг официальных пока я не видел, но есть разговор среди нас, секретарей: в следующем месяце, в ноябре, готовят большую совместную поездку. Накамура и Хирота-сан вместе едут в Вашингтон, на встречу с президентом Рузвельтом. Обсудить всё лицом к лицу, договоры, гарантии, чтобы не было недоразумений и напряжённости на Тихом океане.

Кэндзи замер на миг с чашкой саке в руке, потом отпил медленно – жидкость была особенно вкусной в этот момент, сладкой, согревающей, с рисовым послевкусием. Новость была ценной. Он поставил чашку, взял кусочек жареного тофу с основной тарелки.

– Поездка в Вашингтон с Хиротой и Накамурой? Это серьёзно.

Хироши рассмеялся тихо, но искренне, наливая саке в обе чашки.

– Осторожно с такой информацией – времена не те, чтобы болтать громко. А теперь давай чокнемся за твою новую должность главного редактора! И за мою будущую – старший секретарь, которая не за горами. За здоровье, за Токио, за хорошее саке!

Часы тянулись незаметно, забегаловка постепенно пустела. Они говорили о книгах, о театре, о планах на будущее.

Наконец, когда за окном Гиндза уже мерцала редкими огнями, а часы показывали за полночь, они подозвали Танаку для расчёта. Кэндзи настоял платить за всё.

Они вышли на улицу, воздух был прохладным. Кэндзи шёл домой пешком, новость о поездке крутилась в голове ясно, несмотря на выпитое саке. Он передаст её завтра советской стороне – осторожно, через проверенные каналы. А пока Токио жил своей жизнью, полной простых радостей, еды, друзей и тихих вечеров в забегаловках.