Текст книги "Я – Товарищ Сталин 9 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

Солнце висело высоко над Аддис-Абебой, заливая улицы золотистым светом. В резиденции вице-короля, бывшем дворце императора, царила суета: слуги в белых туниках сновали по коридорам, неся подносы с фруктами и кофе, а офицеры в мундирах обсуждали последние донесения. Лоренцо Адриано ди Монтальто стоял посреди своей гостиной, поправляя новый мундир маршала Италии. Ткань была плотной, темно-зеленой, с золотыми эполетами, которые блестели под лучами, проникающими сквозь высокие окна. На груди красовались новые ордена, а пояс с пряжкой в виде орла подчеркивал фигуру. Он повернулся к зеркалу, разглядывая себя: мундир сидел идеально, подчеркивая плечи и талию, а фуражка с золотым шнуром завершала образ.

Адъютант вошел с пачкой бумаг и замер, отдавая честь.

– Ваше превосходительство, поздравляю с повышением. Ваше звание Маршала Италии – это честь для всей армии.

Лоренцо кивнул, не отрываясь от зеркала. Он взял фуражку, надел ее и сделал шаг назад, оценивая, как он смотрится. Новый мундир был не просто одеждой – это был символ власти, полученный из Рима за успехи в Абиссинии. Он прошелся по комнате, каблуки сапог стучали по мраморному полу, и остановился у стола, где лежали карты и телеграммы. Одна из них, с печатью дуче, подтверждала звание. Лоренцо улыбнулся: теперь он был не просто вице-королем, а маршалом, равным великим полководцам.

– Приготовьте машину, – сказал он адъютанту. – Я хочу проехать по городу. Пусть все видят.

Машина выехала из ворот резиденции, и Лоренцо сел на заднее сиденье, рядом с офицером охраны. Улицы Аддис-Абебы были полны людьми: местные торговцы раскладывали товары на рынках, итальянские солдаты патрулировали перекрестки, а дети бегали между телегами. Лоренцо опустил стекло, и теплый ветер коснулся лица. Прохожие оборачивались, замечая маршальский мундир: некоторые снимали шляпы в знак уважения, другие шептались, указывая на машину. Он кивнул нескольким офицерам, стоявшим у постов, и те отдали честь. Новый мундир придавал уверенности – он чувствовал себя хозяином этой земли.

В это время в южных провинциях, в землях оромо, разгорелся бунт. Группа молодых воинов, недовольных налогами и реквизициями, собралась в деревне у реки Аваш. Они не слушали старейшин и уж тем более Рас Микаэля, который пытался удержать народ в повиновении. Вожди оромо, включая Микаэля, вели переговоры с итальянцами, получая привилегии за лояльность, но эти партизаны действовали сами. Ночью они напали на итальянский пост у дороги, ведущей к Дыре-Дауа.

Новости дошли до Аддис-Абебы быстро. Лоренцо, вернувшись в резиденцию, собрал штаб. Офицеры докладывали: бунт охватил несколько деревень, партизаны грабили караваны и нападали на патрули. Но это не была организованная война – просто вспышка гнева, неподконтрольная вождям.

– Микаэль не при чем, – сказал один из разведчиков. – Его люди даже помогли нам выследить двоих.

Лоренцо кивнул, разглядывая карту на столе.

– Высылайте отряды. Ловите их по одному. И никакой пощады.

Итальянские войска двинулись в южные земли. Солдаты прочесывали деревни, обыскивая хижины и допрашивая жителей. Партизаны прятались в горах и лесах, но итальянцы знали местность. В одной из засад у реки отряд капитана Бернарди окружил группу из десяти оромо. Пятеро погибли на месте, трое ранеными сдались, двоих добили штыками. Тела оставили на дороге как предупреждение для других повстанцев. Другие отряды ловили беглецов: нашли двоих, спрятавшихся в пещере, – их расстреляли без суда. К вечеру бунт угас – оставшиеся разбежались по домам, а вожди оромо, включая Микаэля, прислали послания с заверениями в лояльности.

Лоренцо получил донесения в резиденции. Он сидел за столом и читал рапорты. Бунт был подавлен, потери минимальны – несколько солдат были ранены, но партизаны уничтожены. Он отложил бумаги и налил себе вина из графина. Новый мундир напоминал о победе: звание маршала пришло вовремя, подкрепленное такими успехами.

* * *

В Аддис-Абебе, в резиденции бригадного генерала Витторио Руджеро ди Санголетто, день начинался спокойно. Витторио сидел за столом, просматривая списки патрулей и отчеты о рынке. Абебе Келеле исправно платил десять процентов – монеты приходили в кожаном мешке, сопровождаемом запиской с новыми слухами. Торговец упоминал о караванах в сомалийских землях, о торговле с Дыре-Дауа. Витторио кивнул Марко, который вошел с очередной пачкой бумаг.

– Господин генерал, – сказал Марко, – срочное донесение из сомалийских земель. Караван ограблен. Крупный, с тканями, специями и золотом. Это бандиты из местных племен. Они взяли все, включая людей в плен.

Витторио отложил перо и взял бумагу. Донесение было подробным: караван шел из Дыре-Дауа в Огаден, охрана перебита, товары разграблены. Среди пленных – важный человек, абиссинский торговец. Имя: Деста Алемайеху.

Витторио замер, перечитывая строку. Деста Алемайеху. Он помнил его: встреча в Асмэре, у старого маяка на холме. Ночь, ветер с моря, Деста в капюшоне. Они говорили о планах генерала Де Боно. А теперь Деста в плену у бандитов в сомали.

– Кто еще знает? – спросил Витторио, глядя на Марко.

– Только наш отряд в сомали. Они ждут приказов. Говорят, этот пленный очень ценный.

Витторио задумался. Деста был связан с Лоренцо – вице-королем, теперь маршалом. Если бандиты его допросят, или если он заговорит под пытками… Нет, лучше держать в тайне.

– Не говори пока маршалу Лоренцо, – сказал Витторио твердо. – Это наша операция. Высылай отряд. Вытащи Десту тихо. Если он жив, приведи сюда. Никаких докладов наверх.

Марко кивнул и вышел. Витторио подошел к карте на стене, проводя пальцем по линии от Аддис-Абебы к сомалийским землям. Караван ограблен – это удар по торговле, но Деста… Он мог быть полезен. Или опасен. Витторио решил действовать сам: отправить Паоло с солдатами, перехватить бандитов до того, как они уйдут в пустыню.

Марко вернулся через час, когда солнце уже клонилось к западу, окрашивая двор резиденции в оранжевые тона. Он вошёл без стука, в руке была новая телеграмма. Витторио поднял взгляд от карты, где красным карандашом отмечал возможные тропы бандитов.

– Господин генерал, – сказал Марко, – весточка от майора Рицци. Вождь сомалийцев, что взял караван, требует встречи. С вами лично. Говорит, что пленный – Деста Алемайеху – будет жив только если вы приедете. Один. Без солдат. Завтра на рассвете у развалин старого форта в Огадене.

Витторио взял бумагу. Текст был кратким, но ясным: вождь называл себя Абди Валид, из клана марехан. Он знал, кто такой Деста – «друг больших людей», – и намекал, что у него есть «товар», который заинтересует лично бригадного генерала. Никаких условий, кроме встречи. Один на один.

Витторио отложил телеграмму. Требование было дерзким, но в нём чувствовался расчёт. Абди Валид не просто грабитель – он вождь, контролирующий колодцы и тропы в пустыне. Такие люди не действуют без плана. Если он знает о Десте и Лоренцо, значит, у него есть уши в Аддис-Абебе. Или в Дыре-Дауа. Или в самом караване.

Солнце, уже перевалившее за полдень и висевшее над пустыней как раскалённый медный диск, заливало развалины старого форта ослепительным светом, от которого каменные стены, обветшалые и изъеденные веками песчаных бурь, казались ещё более древними и мрачными, а тени от обрушенных башен ложились на песок длинными, изломанными полосами, словно следы гигантских когтей. Вокруг форта раскинулся лагерь сомалийских кочевников: шатры из грубой верблюжьей шерсти, потемневшей от дыма костров и пыли, стояли полукругом, защищаясь от ветра, который, поднимаясь с горизонта, нёс с собой мелкий песок, хрустевший под ногами и оседавший на одежде; верблюды, привязанные к деревянным кольям, лениво жевали колючку, изредка фыркая и мотая головами, а над котлами, подвешенными на треногах, поднимался ароматный пар от варившегося кофе.

В центре этого временного поселения, под навесом из пальмовых листьев, сплетённых так плотно, что они отбрасывали густую тень, стоял Абди Валид – вождь клана марехан, высокий и худой, с лицом, изборождённым морщинами от солнца и ветров, в белом тюрбане, перетянутом кожаным шнуром, и с винтовкой «маузер» немецкого производства, перекинутой через плечо на потрёпанном ремне; его глаза, тёмные и проницательные, следили за приближающимся джипом с той смесью любопытства и хищной уверенности, которая присуща людям, привыкшим диктовать условия на этой безжалостной земле.

Витторио вышел из машины один, оставив за спиной, в сотнях метров от форта, свой отряд под командованием капитана Паоло – двадцать пять отборных солдат, укрывшихся за гребнями дюн, с двумя пулемётами «бредa», и четырьмя снайперами, вооружёнными винтовками «каркано» с оптическими прицелами, которые уже взяли лагерь в кольцо, готовые в любой момент открыть огонь, если переговоры, на которые настаивал сомалийский вождь, обернутся ловушкой.

Абди Валид вышел навстречу, его шаги были размеренными, почти церемонными, и когда он остановился в нескольких метрах от итальянца, его улыбка, обнажившая белые зубы на фоне загорелого лица, показалась Витторио хищной и неискренней. За спиной вождя стояли два телохранителя – крепкие молодые сомалийцы в потрёпанных плащах, с винтовками на изготовку, – а чуть поодаль, у главного шатра, привязанный к столбу верёвками, которые врезались в кожу запястий, стоял Деста Алемайеху, чья белая льняная рубашка, некогда безупречная и выглаженная, теперь висела грязными клочьями, а лицо, осунувшееся от жажды и страха, всё ещё сохраняло следы былого достоинства, хотя глаза его, тёмные и выразительные, метались от Витторио к Абди и обратно, ища в генерале спасение.

– Генерал Руджеро ди Санголетто, – произнёс Абди медленно, растягивая каждое слово, будто пробуя его на вкус, как горький кофе, который варился в котле неподалёку, – вы пришли один, как и было обещано, и это достойно уважения, ибо в этих землях слово – закон.

– Где мои люди из каравана? – спросил Витторио, не тратя времени на пустые любезности.

– Мертвы, – ответил Абди без сожаления, разводя руками в жесте, который должен был показать неизбежность судьбы, – охрана каравана сражалась храбро, но мои воины были быстрее, и теперь их тела кормят стервятников где-то у колодца в трёх днях пути отсюда; караван же, с его тканями, специями и золотом, стал моей добычей, как и положено в этих краях, где сильный берёт то, что может удержать.

– Но этот человек, – продолжал вождь, поворачиваясь к Десте и указывая на него пальцем, украшенным серебряным кольцом с бирюзой, – этот абиссинец особенный, он не просто торговец, а друг вашего вице-короля, маршала Лоренцо ди Монтальто.

Витторио сделал шаг ближе, его сапоги оставляли глубокие следы в песке, и он увидел, как Деста поднял голову, в его глазах вспыхнула искра надежды.

– Назови свою цену, – сказал Витторио, не отводя взгляда от Абди.

Абди Валид улыбнулся шире, и он начал перечислять условия медленно, с паузами, будто наслаждаясь каждым словом: десять тысяч лир сразу, в золоте или банкнотах – без разницы, – и ежемесячный пропуск для его караванов через итальянские посты без досмотра, без налогов, без вопросов.

Витторио кивнул, будто соглашаясь, и его рука медленно поднялась вверх, два пальца – сигнал, который был условлен ещё в резиденции, когда он обсуждал план с Паоло за картой. И в этот момент пустыня, до того молчаливая, взорвалась звуками: первый выстрел снайпера с дюны разорвал воздух, пуля вошла в висок одного из телохранителей Абди, вышла через глаз, и тело рухнуло в песок, как мешок; второй выстрел – в пулемётчика у шатра, который даже не успел схватиться за оружие; третий – в самого вождя, пуля Паоло, выпущенная из винтовки с оптикой, вошла в спину Абди, пробила лёгкое и вышла через грудь, и вождь, ещё мгновение назад диктовавший условия, упал лицом в песок, его тело дёрнулось в агонии, а тюрбан откатился в сторону, как белый шар.

Грузовики отряда Паоло вырвались из-за дюн с рёвом моторов, поднимая облака пыли, которые смешались с пороховым дымом, и пулемёты «бредa» застучали мерно и беспощадно, посылая очереди в сомалийцев, которые, схватившись за свои старые винтовки и крича что-то на своём языке, пытались организовать оборону, но итальянцы шли цепью, стреляя на ходу, и пули рвали шатры, поднимая фонтаны песка, сбивая котлы с треног, где кофе выплёскивался на землю; один из бандитов пытался бежать к верблюдам, надеясь ускакать в пустыню, но снайпер с гребня дюны снял его выстрелом в затылок, и тело рухнуло, запутавшись в поводьях; другой спрятался за ящиком с награбленным золотом, но граната, брошенная солдатом Паоло, разорвала его вместе с ящиком, и монеты разлетелись по песку, блестя на солнце.

В разгар этой внезапной и яростной атаки, когда воздух наполнился звуком выстрелов и криками умирающих, Витторио, стоявший у джипа и наблюдавший за развитием событий с холодным спокойствием, выхватил свой револьвер и, будто случайно, в суматохе боя, повернулся к Десте, который только что был развязан одним из солдат и стоял, прижимаясь к шатру, пытаясь укрыться от пуль; выстрел прогремел, пуля, выпущенная генералом под видом случайного движения в сторону бандита, вошла в бок абиссинца, разрывая ткани рубашки и проникая в тело, и Деста, схватившись за рану, откуда хлынула кровь, упал на колени в песок, его глаза расширились от боли и удивления, а руки прижались к боку, пытаясь остановить поток, который окрашивал белую ткань в тёмно-красный цвет.

– Витторио… – прохрипел Деста, ползя по песку ближе к генералу, его пальцы тянулись вперёд, оставляя кровавые следы, – помоги… я ранен… вытащи меня отсюда…

Но Витторио, не подходя ближе, лишь отступил на шаг назад, его лицо оставалось бесстрастным, как маска, и он сделал вид, что смотрит в сторону оставшихся бандитов, хотя бой уже угасал, последние сомалийцы падали под пулями, а солдаты Паоло добивали раненых штыками; Деста, корчась в песке, пытался встать, но силы уходили с кровью, его дыхание становилось прерывистым, глаза стекленели, и он, протягивая руку в последний раз, прошептал имя генерала, прежде чем тело его обмякло, голова упала в пыль, а жизнь угасла в этой пустыне, где смерть была обыденностью, как восход солнца.

Бой завершился через несколько минут, лагерь превратился в поле мертвецов, где двадцать восемь сомалийцев лежали в неестественных позах, с ранами, из которых сочилась кровь, впитываясь в песок; пятерых раненых добили, чтобы не оставлять свидетелей. Солдаты Паоло, не теряя времени, обыскали шатры: они забрали мешки с золотом, тяжёлые и звенящие, ящики со специями, от которых шёл острый аромат корицы и гвоздики, тюки ткани, всё ещё пахнущие далёкими рынками Дыре-Дауа; тела бандитов свалили в одну кучу у развалин форта, оставив их стервятникам, которые уже кружили в небе, предчувствуя пир, а верблюдов перегнали в сторону, чтобы использовать для транспортировки добычи обратно в Аддис-Абебу; тело Десты, лежавшее отдельно у шатра, с раной в боку и глазами, уставившимися в небо, завернули в плащ одного из убитых сомалийцев и погрузили в кузов грузовика. Витторио отдал приказ закопать тело Десты в безымянной могиле за городом, в пустыре у реки, где песок быстро скроет следы, и солдаты выполнили это без промедления, выкопав яму под покровом ночи, опустив тело и засыпав землёй, без креста или молитвы.

Колонна въехала в ворота резиденции в Аддис-Абебе, где пальмы шевелили листвой под лёгким ветром, а слуги в белых туниках сновали по двору.

Маршал Лоренцо ди Монтальто в это время ужинал в своей гостиной, окружённый офицерами в парадных мундирах, стол был уставлен серебром и хрусталём, тосканское вино лилось в бокалы, поднимаемые за его новое звание, за победы над мятежниками оромо, за будущее Италии в Африке, и он улыбался, шутил, спрашивая о Десте, но Витторио, явившийся позже с рапортом, лишь пожал плечами, сказав, что абиссинец погиб в перестрелке, спасая караван, и маршал, хотя и опечалился, поднял бокал за память друга, не зная, что пуля, оборвавшая жизнь Десты, была выпущена рукой того, кого он считал верным союзником.

Ночь опустилась на Аддис-Абебу тяжёлым покрывалом, звёзды мерцали над пальмами, ветер шевелил листву, а в пустыне стервятники уже клевали мёртвых, в то время как Витторио, лёжа в своей постели, обдумывал следующий шаг в этой игре, где секреты умирали вместе с их носителями, а юг, с его Тадессе и тайными тропами, уже готовил новый удар, и генерал знал, что эта ночь – лишь пауза перед бурей, в которой выживут только те, кто умеет стрелять первым.

Глава 15

Конец октября 1936 года в Германии выдался на редкость ясным и бодрящим, с лёгким утренним морозцем, который покрывал крыши домов, мостовые и газоны в городских парках тонким слоем инея, похожим на сахарную пудру, но уже к девяти часам солнце полностью разогнало облака, заливая улицы и площади мягким золотистым светом, подчёркивающим осенние краски листвы на каштанах, клёнах и липах вдоль главных аллей.

28 октября, день, тщательно выбранный для проведения всенародного плебисцита, стал моментом, когда весь рейх пришёл в организованное движение: миллионы граждан, от жителей шумных промышленных кварталов Берлина и Рура до обитателей тихих сельских поселений в Баварии, Восточной Пруссии и на побережье Северного моря, выходили из своих домов, квартир и ферм, чтобы направиться к ближайшим избирательным участкам, расположенным в школьных зданиях с высокими окнами и паркетными полами, в ратушах с готическими фасадами и сводчатыми потолками, в общинных залах с деревянными балками и соломенными ковриками, где за длинными столами из полированного дуба сидели чиновники в строгой гражданской одежде – мужчины в костюмах с галстуками и женщины в блузках с брошами, – ведущие аккуратные журналы учёта с графами для имён, адресов и отметок о явке, раздающие чистые белые бюллетени с напечатанным вопросом и двумя кружками для галочки. Рядом стояли кабинки для тайного голосования, отгороженные зелёными тканевыми занавесками или деревянными перегородками с дверцами на петлях, и урны из тёмного дерева или металла на ножках, запертые на висячие замки с восковыми пломбами, несущими официальные печати областей и рейха.

Подготовка к этому дню велась с тщательностью, достойной крупной национальной кампании: за две недели до плебисцита по всей стране были развешаны тысячи плакатов на стенах домов, фонарных столбах и витринах магазинов, изображающих Германа Геринга в форме воздушных сил с уверенным взглядом и с надписями крупным готическим шрифтом ' Скажем Да новому канцлеру рейха!'

Радио с раннего утра и до позднего вечера транслировало специальные передачи со спокойными голосами дикторов, объясняющими простоту процедуры и важность участия каждого гражданина старше двадцати лет.

В школах на уроках патриотического воспитания учителя показывали детям карты рейха с отмеченными участками и раздавали маленькие значки с орлом, на предприятиях профсоюзные делегаты проводили короткие собрания в обеденные перерывы, где рабочие в синих комбинезонах и кепках получали информационные листки с текстом вопроса и инструкциями по заполнению бюллетеня, а в газетах вроде «Народного наблюдателя» и региональных изданий публиковались статьи с фотографиями очередей на пробных голосованиях и заголовками о единстве нации.

Участки открывались ровно в семь часов утра и работали до восьми вечера, с перерывами на короткий обед для чиновников избирательной комиссии, и повсюду – в городах и деревнях – стояли полевые кухни под брезентовыми навесами, где в огромных котлах на газовых горелках варился густой гороховый или чечевичный суп с кусочками колбасы или ветчины, подавался с ломтями свежего ржаного хлеба из ближайших пекарен, кружками разбавленного пива или фруктового компота для утоления жажды, и люди, проголосовавшие, получали талоны на эту еду, садясь за длинные деревянные столы и скамьи на свежем воздухе или в залах, чтобы поесть в компании соседей, коллег или членов семьи, обмениваясь тихими замечаниями о погоде, о том, как быстро двигалась очередь, или о детях, бегающих рядом с бумажными флажками в руках.

К восьми вечера участки закрылись по всей стране. Урны запечатали цепями и пломбами, увезли на грузовиках и телегах в центры областей под охраной местных организаций, где члены комиссии в освещённых лампами залах считали бюллетени всю ночь, складывая их в стопки «Да» и «Нет», проверяя подписи и отметки, заполняя протоколы с точными цифрами для каждого участка, деревни, города и региона.

К утру 29 октября данные по итогам плебисцита подвели в Берлине, где по радио и в экстренных выпусках газет объявили официальные результаты: явка составила 98 процентов от всех зарегистрированных избирателей старше двадцати лет, а за утверждение Германа Геринга главой государства и правительства с должностью канцлера рейха проголосовало 92 процента участников, что было воспринято как триумф единства и мандат доверия новому лидеру.

Вечером того же дня, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а Берлин зажёгся тысячами огней, в Большом зале дворца на улице Вильгельмштрассе, бывшей резиденции прусских королей с её высокими потолками, расписанными фресками мифологических сцен, хрустальными люстрами на сотнях свечей, хотя теперь уже с электрическими лампами в бронзовых оправах, полированными паркетными полами из инкрустированного дуба и стенами, увешанными гобеленами с охотничьими мотивами и портретами великих монархов, собралась элита рейха на торжественный приём, который должен был отметить не только итоги плебисцита, но и начало новой эры под руководством Геринга.

Зал украсили с королевской роскошью: по периметру стояли вазы с осенними цветами – белыми хризантемами, жёлтыми георгинами и ветками дуба с желудями, символизирующими силу и долговечность. Длинные столы, покрытые белыми льняными скатертями с вышитыми орлами, ломились от изысканных угощений, приготовленных лучшими поварами из отелей «Адлон» и «Кайзерхоф» – серебряные подносы с тонко нарезанной копчёной ветчиной из Вестфалии, фазаньими паштетами в желе с трюфелями, чёрной икрой на хрустящих тостах из белого хлеба, ассорти сыров из Баварии и Швейцарии с гроздьями винограда и инжиром, рулетами из лосося с укропом, пирожными с кремом и малиной, штруделями с яблоками и корицей, а в центре – фонтаны с пуншем и шампанским; бутылки рейнского рислинга 1934 года, мозельского шардоне из лучших виноградников, французского шампанского «Моэт» из конфискованных запасов и крепких шнапсов в хрустальных графинах стояли рядами, обслуживаемые лакеями в белых перчатках и чёрных фраках.

Оркестр из тридцати музыкантов в углу зала, под управлением дирижёра в смокинге, играл классические вальсы Иоганна Штрауса, торжественные марши Рихарда Вагнера, лёгкие фокстроты и танго из американских фильмов, создавая атмосферу праздника и величия, а воздух наполнялся ароматом дорогих сигар гаванских марок, французских духов от «Шанель» и «Герлен», жареного мяса и свежей выпечки.

В назначенный час двери зала распахнулись, и вошёл Герман Геринг, но не в привычном военном мундире воздушных сил с орденами и нашивками, который он носил на публичных появлениях последние месяцы, а в элегантном гражданском костюме тёмно-синего цвета из тончайшей английской шерсти, сшитом на заказ у знаменитого берлинского портного с улицы Курфюрстендамм: пиджак с острыми лацканами и тремя пуговицами, идеально облегающий его полную, но властную фигуру, жилет в тон с часовой цепочкой из белого золота, брюки с идеальными стрелками, белоснежная рубашка с отложным воротничком и перламутровыми запонками в форме орлов, серебристый шёлковый галстук с тонким узором в диагональную полоску, завязанный совершенным виндзорским узлом, платок из того же шёлка в нагрудном кармане, сложенный острым треугольником, и чёрные оксфордские туфли из мягкой телячьей кожи, начищенные до зеркального блеска слугами в его резиденции Каринхалл.

На лацкане пиджака – единственный значок с миниатюрным орлом воздушных сил из платины с бриллиантовым глазом, подчёркивающий его происхождение, но не доминирующий над гражданским обликом. Геринг выглядел как хозяин империи – уверенный в каждом движении, с лёгкой улыбкой на полных губах, румянцем на щеках от возбуждения и глазами, сверкающими от счастья.

Зал взорвался продолжительными аплодисментами, эхом отдающимися от сводов потолка, когда сотни гостей – около трёхсот человек, тщательно отобранных из высших слоёв общества, – встали со своих мест, поднимая бокалы и приветствуя нового канцлера рейха.

Первым к Герингу подошёл Вернер фон Бломберг, аристократ с седеющими висками, в парадном чёрном мундире сухопутных сил с золотыми погонами, орденом «За заслуги» на шее и множеством медалей на груди, отражающих службу от Вердена до нынешних дней; он пожал руку Герингу крепко, по-военному, и произнёс тост, поднимая бокал с шампанским:

– Герр рейхсканцлер, армия стоит за вами, как скала. Ваши приказы святы для нас.

Геринг кивнул, хлопнул Бломберга по плечу и ответил:

– Армия – это хребет рейха, Вернер. Мы вместе укрепим её.

За Бломбергом выстроились адмиралы флота, далее подошли генералы воздушных сил, старые соратники Геринга.

Политики партии подошли организованной группой. Каждый держал отчёт о явке в своём регионе – 99 % в Баварии, 97 % в Пруссии, – и Геринг пожимал руки, обещая визиты, награды, новые посты.

Промышленники, магнаты стали и угля, подошли следующими: Густав Крупп, высокий седой аристократ в смокинге с орденом на шее, владелец заводов в Эссене, поднял бокал:

– Сталь для ваших самолётов и танков, герр рейхсканцлер, будет в неограниченном количестве.

Фриц Тиссен, с сигарой, глава Объединённых сталелитейных заводов, добавил о кредитах от банков и инвестициях в автобаны; Альфред Крупп, сын Густава, молодой и энергичный, говорил о новых пушках; Эмиль Кирдорф, старейшина угольных баронов Рура, с дрожащей рукой, обещал топливо для заводов. Геринг обнял каждого, сказал о контрактах, рассмеялся с Тиссеном о старых временах в Мюнхене.

Геринг переходил от группы к группе весь вечер: с Йозефом Геббельсом, министром пропаганды, он обсуждал кинохронику плебисцита и новые фильмы с ним в главной роли; с архитекторами вроде Альберта Шпеера – о грандиозных проектах перестройки Берлина с новыми бульварами и зданиями; с актёрами и режиссёрами – о съёмках документальных фильмов о рейхе; с дипломатами – о возможных переговорах с Лондоном и Парижем; с жёнами и дочерьми магнатов, в вечерних платьях из шёлка и бархата с бриллиантовыми ожерельями, он шутил, целовал руки, дарил цветы из ваз на столах, танцевал вальс под музыку оркестра, кружил дам в вихре юбок и фраков.

К полуночи подали десерт – штрудель с яблоками и корицей, мороженое с малиной и взбитыми сливками, кофе в серебряных кофейниках с фарфоровыми чашками, ликёры в хрустальных рюмках, и гости расселись по диванам и креслам вдоль стен, куря сигары и обсуждая детали дня, пока Геринг стоял у камина, где горел огонь, отбрасывая тени на гобелены, и поднял последний бокал перед рассветом:

– Сегодня народ сказал своё слово. Завтра мы все вместе начнём строить новую Германию!

Зал ответил аплодисментами, музыка заиграла гимн, и праздник продолжался до утра, открывая новую страницу истории.

* * *

В конференц-зале на шестьдесят пятом этаже Крайслер-билдинга, арендованном через подставную фирму по торговле зерном из далёкого Канзаса, чтобы ни один репортёр из «Нью-Йорк таймс» или «Геральд трибьюн» не смог связать это место с именами четырёх промышленных магнатов, царила сосредоточенная тишина, прерываемая лишь отдалённым гулом уличного движения внизу и редким скрипом лифта Otis, поднимающегося к верхним этажам.

Зал был обставлен с той утончённостью, которая говорила о власти больше, чем любая показная роскошь: длинный стол из орехового дерева, отполированный до зеркального блеска руками мастеров из Новой Англии, четыре кресла с высокими спинками, обитые тёмно-зелёной кожей, выделанной в Бостоне, серебряный кофейник от Tiffany с гравировкой в стиле 1920-х годов, фарфоровые чашки от Lenox с тонкой золотой каймой, тарелки с бутербродами из свежего ростбифа на ржаном хлебе, с острой дижонской горчицей и ломтиками маринованных огурцов, стопки блокнотов с тиснёными логотипами Standard Oil, Ford Motor Company, General Motors и DuPont de Nemours, а также остро заточенные карандаши Dixon Ticonderoga.

Джон Д. Рокфеллер-младший прибыл первым в своём чёрном Паккарде Twelve с хромированными бамперами и белыми шинами, который остановился у главного входа здания. Шофёр в серой униформе с фуражкой, украшенной серебряной эмблемой семьи Рокфеллеров, открыл заднюю дверь, а швейцар в ливрее с золотыми пуговицами и белыми перчатками отдал честь и проводил гостя к экспресс-лифту Otis, который очень быстро поднял его на шестьдесят пятый этаж в сопровождении личного секретаря, несущего тяжёлый кожаный портфель с замками из чистой латуни. Рокфеллер сел во главе стола, аккуратно разложил свои бумаги на белой льняной скатерти, ожидая прибытия остальных участников.

Через пятнадцать минут подъехал Генри Форд на своём строгом Lincoln K, который остановился у подъезда. Шофёр в униформе открыл заднюю дверь, и Форд вышел в простом тёмном костюме-тройке, сшитом у местного портного в Дирборне без лишних изысков, неся под мышкой папку с чертежами новых тракторов модели Fordson, предназначенных для экспорта в Европу, а также статистикой сборочных линий на заводе в Ривер-Руж. Форд пожал руку Рокфеллеру крепко, как старому партнёру, и сел справа от него.

Ещё через десять минут появился Альфред П. Слоун-младший из General Motors на своём новеньком Buick Century с номерными знаками штата Мичиган. Шофёр открыл дверь, и Слоун вышел в элегантном костюме-тройке от Brooks Brothers с галстуком в тонкую синюю полоску и карманными часами Elgin на золотой цепочке, неся портфель с бумагами. Слоун сел слева от Рокфеллера.

Завершил квартет Пьер С. Дюпон, прибывший в роскошном Кадиллаке V-16 с кузовом от мастерской Fleetwood в Филадельфии. Шофёр в ливрее открыл дверь, и Дюпон вышел в сером костюме с жилетом и запонками из платины с сапфирами, с портфелем, набитым формулами по производству синтетического каучука и нейлона в лабораториях Уилмингтона, а также отчётами о поставках хлопка и взрывчатых веществ в Испанию, где гражданская война между республиканцами и националистами Франко прерывала цепочки поставок на месяцы, вызывая убытки в десять миллионов долларов ежегодно. Дюпон сел напротив Рокфеллера и разложил свои графики на столе. Только теперь, когда все четверо собрались за столом, Рокфеллер кивнул секретарю, и тот разлил кофе по чашкам и подал тарелки с бутербродами. Форд взял один, откусил кусок и медленно прожевал. Слоун добавил сливки в кофе, размешал его ложкой. Дюпон отхлебнул чёрный кофе, одобрительно кивнув качеству колумбийских зёрен.