Текст книги "Я – Товарищ Сталин 9 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Кэндзи Ямада сидел за массивным столом в своём новом кабинете главного редактора «Асахи Симбун». Помещение, ещё недавно принадлежавшее Исикаве Таро, казалось слишком просторным, почти чужим. Тёмные деревянные панели на стенах поглощали свет, а высокие окна пропускали мягкое сияние токийского вечера, где огни Гиндзы мерцали, словно далёкие звёзды. Исикава ушёл внезапно, объявив, что переходит в издательство в Осаке, где ему якобы предложили спокойную должность с хорошим окладом. Кэндзи не верил в эту историю. В редакции шептались, что Исикава сбежал, почувствовав, как Токио становится опасным местом для тех, кто слишком много знает. Уход Исикавы сделал Кэндзи главным редактором – не из-за амбиций, а потому, что он оказался единственным, кто не вызывал подозрений у новых властей. Его молчание о Сато Харуки и статье, которую он так и не опубликовал, стало пропуском на эту должность. Кэндзи не чувствовал триумфа, но и страха перед генералом Накамурой у него не было – лишь осторожность, вызванная вниманием властей, которое теперь, с его новым положением, стало неизбежным.

Кабинет был тихим, лишь из общего зала доносился приглушённый стук пишущих машинок. На столе лежали кипы бумаг: репортажи о местных фестивалях, заметки о новых кафе в Гиндзе, письма читателей с жалобами на шум трамваев или похвалами за статьи о храмах. Кэндзи погружался в работу с удовольствием, редактируя тексты молодых журналистов, добавляя детали, чтобы оживить их сухие строки. Он писал заметки о постановках в театре или о рынках в Асакусе. Эти задачи, хоть и казались мелкими на фоне происходящего в стране, приносили ему удовлетворение. Он находил в них порядок, которого так не хватало в Токио. Взрывы в штабе Квантунской армии и Кэмпэйтай, о которых говорили шёпотом, изменили город. Улицы, прежде полные смеха и суеты, стали тише. Прохожие избегали долгих разговоров. Но Кэндзи был доволен своей ролью в новой Японии – он делал то, что умел, и делал это хорошо.

Он поручил одному из журналистов написать о фестивале фонарей в Уэно, где тысячи бумажных светильников озаряли ночь, создавая завораживающее зрелище. Другому дал задание описать открытие нового рынка в Синдзюку. Сам Кэндзи взялся за статью о театральной постановке в Гиндзе, где режиссёр переосмыслил классическую пьесу, добавив в неё современные нотки. Он описал, как актёры двигались по сцене с грацией, а зрители аплодировали, забыв о тревогах внешнего мира. Работа текла плавно, и Кэндзи чувствовал себя в своей стихии. Читатели присылали письма, хваля репортажи за их живость, и это укрепляло его уверенность. Он не хотел быть частью чьей-то игры, и его нейтральность была способом сохранить независимость.

Генерал Накамура, чьё имя теперь звучало повсюду, стал фигурой, нависшей над Японией. Его операция по устранению милитаристов, начавшаяся с тех кровавых взрывов, продолжалась с неумолимой силой. Аресты следовали один за другим: офицеров, заподозренных в радикальных взглядах, выдергивали из домов посреди ночи. Их семьи оставались в слезах, а документы, письма и дневники конфисковывались, чтобы найти доказательства их связей с кругами, выступавшими за войну с Китаем, СССР или США. Чёрные машины с рёвом моторов мчались по узким улицам, поднимая пыль и пугая прохожих. Кэмпэйтай, некогда внушавшая ужас, была обезглавлена. Новые офицеры, лояльные Накамуре, занимали ключевые посты, а те, кто поддерживал Тодзио или Кадзивару Сигэо, либо оказывались в тюрьмах, либо отправлялись в отдалённые гарнизоны, где их ждала незавидная судьба. Ходили слухи, что некоторые исчезали без следа. Накамура, обосновавшийся в здании Генерального штаба, выполнял грязную работу, очищая армию и военную полицию от тех, кто мог угрожать стабильности империи. Его действия поддерживал император, но даже в редакции Кэндзи слышал шёпот о том, что генерал балансирует на краю. Никто не знал, как долго он останется у власти и что будет, когда его миссия завершится.

Кэндзи держался в стороне, запретив своим журналистам писать о политике или армии. Он отдавал предпочтение нейтральным темам: школы, фестивали, цены на рис. Это был его способ оставаться незаметным для властей, чьего внимания он опасался. Не то чтобы он боялся Накамуру – генерал казался ему далёкой фигурой, занятой своими играми, – но Кэндзи знал, что любое лишнее слово может привлечь ненужные взгляды. Он хотел, чтобы «Асахи Симбун» оставалась просто газетой, рассказывающей о жизни Токио, а не инструментом чьих-то амбиций. Его работа приносила ему удовлетворение, и он не собирался позволить кому-то это изменить.

В тот вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а Гиндза зажглась огнями, в дверь кабинета постучали. Кэндзи отложил ручку и поднял взгляд. Вошёл Такаги Рё. На нём был тот же тёмный костюм без галстука, а в руке – та же трость. Его появление не было неожиданностью – Кэндзи знал, что люди Накамуры рано или поздно придут. Он кивнул, приглашая Такаги сесть.

– Ямада-сан, – начал Такаги, устраиваясь в кресле, – поздравляю с новой должностью. Главный редактор «Асахи Симбун» – это большая ответственность.

Кэндзи кивнул, не торопясь отвечать. Он ждал, что скажет Такаги. Тот постучал тростью по полу, словно подчёркивая паузу, и продолжил:

– Генерал Накамура просил передать вам благодарность. Вы поступили мудро, не публикуя статью, которую хотел Сато Харуки. Это спасло не только вас, но и многих других. Япония сейчас на перепутье, Ямада-сан. И такие люди, как вы, помогают нам удерживать равновесие.

Кэндзи почувствовал лёгкое раздражение, но быстро подавил его. Он не считал себя спасителем. Он просто хотел остаться в стороне от опасных игр. Сато угрожал ему, и он писал статью, потому что у него не было выбора. После смерти Сато он уничтожил черновик, чтобы не привлекать внимания. Но Такаги видел в этом расчёт, словно Кэндзи был частью их плана. Он решил не спорить – это было бесполезно.

– Я делаю свою работу, – ответил Кэндзи, стараясь говорить спокойно. – Пишу о жизни Токио, о том, что волнует людей. Я не лезу в политику.

Такаги кивнул, его улыбка стала шире.

– Именно поэтому генерал ценит вас. Вы знаете, когда молчать. Мы просим лишь одного: продолжайте в том же духе. Пишите о стабильности, о процветании, о том, как Япония движется вперёд. Никаких упоминаний о милитаристах, о Кэмпэйтай, о взрывах. Это всё, что нужно.

Кэндзи понял. Это был не просто совет, а указание. Накамура, обосновавшийся в Генеральном штабе и ставший фактическим правителем Японии, хотел, чтобы пресса создавала образ спокойствия, пока он проводил свои чистки. Кэндзи кивнул, хотя внутри чувствовал лёгкую досаду. Он не хотел быть инструментом, но понимал, что отказ привлечёт внимание, которого он старался избегать.

– Я понимаю, – сказал он. – Мы будем писать о том, что нужно людям. О жизни, о культуре.

Такаги кивнул, довольный ответом. Он поднялся, постучал тростью по полу и добавил:

– Генерал доверяет вам, Ямада-сан. Продолжайте в том же духе.

Он вышел, оставив Кэндзи одного. Тот вернулся к работе, чувствуя, как груз ответственности стал чуть тяжелее. Он не боялся Накамуру, но понимал, что любое неверное движение может поставить его под прицел властей.

Он задержался в кабинете, редактируя статью о новом храме в Сибуе. Добавил несколько строк о красоте церемонии открытия, описав, как монахи в оранжевых одеждах двигались в ритме барабанов, а толпа затаила дыхание. Потом взялся за репортаж о кафе в Гиндзе, где подавали западные десерты, расписав вкус свежесваренного кофе и лёгкую сладость пирожных. Работа шла легко, и Кэндзи чувствовал себя в своей стихии. Закончив статью, аккуратно сложил бумаги и убрал их в ящик. Затем надел шляпу, взял портфель и вышел на улицу. Гиндза сверкала огнями, кафе манили тёплым светом, а торговцы выкрикивали цены на сладости. Кэндзи направился к трамвайной остановке, вдыхая тёплый воздух, полный ароматов лета. Звуки города – звон велосипедных колокольчиков, смех прохожих – успокаивали его.

Кэндзи решил зайти в небольшую забегаловку неподалёку, чтобы выпить саке. Заведение было тесным, с потемневшими деревянными стенами и низкими столами. Несколько рабочих пили пиво, старик в углу читал газету, а бармен протирал стойку. Кэндзи заказал саке и сел у окна, глядя на улицу. Саке было тёплым, с лёгким сладковатым привкусом. Он пил медленно, наслаждаясь моментом.

На следующий день Кэндзи вернулся в редакцию с новыми идеями. В редакции царила деловая атмосфера. Журналисты работали над своими текстами, печатные машинки стучали, а курьеры приносили свежие письма от читателей. Кэндзи ходил по залу, проверяя черновики, внося правки, подсказывая, как сделать текст ярче. Он решил расширить тематику газеты, добавив больше репортажей о жизни простых людей. Отправил журналиста в район Цукидзи, чтобы тот написал о рыбаках, которые каждое утро привозили свежий улов. Другому поручил статью о мастерах, изготавливающих бумажные фонари для фестивалей, описывая их кропотливую работу. Сам он начал работать над очерком о школьных учителях в Сибуе, которые организовали кружки каллиграфии для детей. Эти истории, простые и человеческие, делали газету ближе к читателям, и Кэндзи видел в этом свою миссию. Он хотел, чтобы «Асахи Симбун» была голосом Токио – не власти, а людей.

В здании Генерального штаба в Токио генерал Накамура стоял у окна своего кабинета, глядя на город. Здание, массивное и монументальное, стало его штабом после взрывов, которые потрясли страну. Токио казался спокойным, но Накамура знал, что это иллюзия. Его операция, начавшаяся с устранения Тодзио, Кадзивары Сигэо, Окамуры и Танабе, была далека от завершения. Каждый арест создавал новых врагов. Милитаристы, хоть и ослабленные, всё ещё имели сторонников, готовых мстить. Накамура понимал, что его время ограничено. Император доверял ему, но даже император не мог защитить его от всех. Он был человеком, делающим грязную работу, чтобы потом уступить место другим. Но пока он был здесь, в Генеральном штабе, и держал Японию в своих руках.

Его мысли прервал звонок телефона. Лейтенант Като, его адъютант, снял трубку и, выслушав, передал её Накамуре.

– Господин генерал, это из Вашингтона. Президент Рузвельт.

Накамура нахмурился, но взял трубку. Голос Рузвельта, спокойный и уверенный, зазвучал на другом конце линии, слегка искажённый помехами.

– Генерал Накамура, рад, что мы наконец говорим, – начал Рузвельт. – События в Токио вызвали много шума. Я слышал о ваших мерах. Надеюсь, это означает, что Япония выбирает путь мира, а не войны. Особенно с Китаем.

Накамура слегка улыбнулся. Он ожидал этого разговора. Рузвельт боялся, что Япония продолжит экспансию, угрожая интересам США на Тихом океане.

– Господин президент, – ответил Накамура, – я понимаю вашу озабоченность. Могу заверить, что в ближайший год Япония не планирует военных действий против Китая. Мы сосредоточены на внутренней стабильности. Но вы должны понимать, что Япония думает о своих интересах. Китай – часть нашего региона, и мы не можем его игнорировать.

Рузвельт помолчал, словно взвешивая слова.

– Я ценю вашу откровенность, генерал. Но война с Китаем может втянуть в конфликт другие страны. Мы не хотим этого. Я предлагаю вам приехать в Вашингтон. Мы могли бы обсудить всё лично, найти общий язык. Мир на Тихом океане в интересах всех.

Накамура задумался. Поездка в Вашингтон была рискованным шагом, но отказ мог быть воспринят как слабость. Он кивнул.

– Я согласен, господин президент. Назначьте время, и я приеду.

– Отлично, – голос Рузвельта стал теплее. – И ещё один вопрос, генерал. Я хотел бы знать о союзе Японии с Италией и Германией. Что вы думаете об этом?

Накамура нахмурился. Его приоритеты лежали в Азии, и он не видел смысла в союзе, который мог бы связать Японию обязательствами в Европе.

– Италия и Германия мне неинтересны, – ответил он. – Мой приоритет – Азия. Мы хотим стабильности в нашем регионе, и всё, что мы делаем, направлено на это.

Рузвельт хмыкнул, и в его голосе послышалось одобрение.

– Это разумно, генерал. Я рад, что мы понимаем друг друга. Жду вас в Вашингтоне.

Разговор закончился. Накамура положил трубку и вернулся к окну. Он знал, что поездка в Вашингтон будет испытанием. Рузвельт хотел мира, но не был готов уступать интересам США. Накамура же должен был балансировать между обещаниями мира и амбициями Японии. Год без войны – это максимум, что он мог гарантировать. После этого всё зависело от обстоятельств.

Накамура повернулся к карте Токио, висевшей на стене. Красные отметки указывали на дома, где прошли аресты. Его операция была успешной, но он знал, что каждый шаг увеличивал риск. Милитаристы, хоть и ослабленные, всё ещё могли нанести удар. Он вызвал Като.

– Удвойте охрану императорского дворца, – сказал он. – И прикажите усилить наблюдение за оставшимися офицерами. Мы не можем допустить ошибок.

Като кивнул и вышел. Накамура вернулся к карте, его пальцы скользили по красным отметкам. Он был в центре событий, и его задача была удержать Японию от падения в пропасть.

* * *

Бенито Муссолини стоял у окна своего кабинета в Палаццо Венеция, глядя на ночной Рим. Фонари на площади отбрасывали мягкий свет на брусчатку, а редкие прохожие торопились домой, исчезая в темноте. Тёплый ветер начала августа приносил ароматы цветущих деревьев, но разум Муссолини был полон тревоги, которая с каждым днём становилась всё тяжелее. Союз, выстраиваемый им годами, рушился. Смерть Гитлера оставила Германию под властью Германа Геринга, но от него не приходило ни телеграмм, ни звонков – ничего. Единственный звонок с расплывчатыми словами Геринга не напоминал отношения союзников. Япония, в лице генерала Накамуры, тоже молчала. Токио игнорировал его письма, а японский посол в Риме отделывался уклончивыми фразами. Ось Берлин-Рим-Токио, некогда казавшаяся несокрушимой, теперь практически не существовала.

Муссолини вернулся к столу, заваленному бумагами. Среди них лежала карта Балкан, на которой он карандашом обводил границы Югославии, Греции и Албании. Его мечта о новой итальянской империи, простирающейся до Адриатики, казалась теперь далёкой. Без Германии, способной втянуть Европу в хаос войны, и без Японии, которая могла бы отвлечь Британию и Францию в Азии, Италия оставалась одинокой. Лига Наций продолжала подрывать её экономику санкциями, введёнными после победы в Абиссинии. Тот триумф, когда итальянские войска вошли в Аддис-Абебу, а газеты пестрели заголовками о величии Рима, теперь выглядел пустым. Абиссиния поглощала ресурсы, а казна Италии трещала под давлением военных расходов и торговых ограничений.

Он опустился в кресло, чувствуя, как усталость накатывает волной. Муссолини не спал уже вторую ночь. Мысли о будущем не давали покоя. Гитлер был мёртв. Геринг, занявший его место, казался равнодушным к судьбе Италии. Муссолини не ждал от него многого: тот был слишком занят укреплением своей власти в Берлине, чтобы думать о союзе. А Накамура, судя по всему, вообще не считал Италию достойной внимания. Его молчание было красноречивее любых слов. Япония повернулась к Азии, к Китаю, к Тихому океану, оставив Рим наедине с его проблемами.

Дуче взял в руки старую речь, написанную, когда ось ещё казалась прочной. «Италия, Германия и Япония вместе изменят мир, – писал он тогда. – Мы создадим новый порядок, где Рим вновь станет сердцем цивилизации». Теперь эти слова звучали как насмешка. Он бросил лист на стол и вызвал своего секретаря, Луиджи Барзини, который вошёл, держа блокнот.

– Новости из Берлина? – спросил Муссолини, хотя уже знал ответ.

Барзини покачал головой.

– Ничего, Дуче. Посол сообщает, что Геринг занят внутренними делами. Он не отвечает на наши запросы. В Берлине говорят о реорганизации армии и чистках в партии, но никаких планов войны или сотрудничества с нами нет.

Муссолини кивнул, его лицо осталось бесстрастным, но внутри он чувствовал, как гнев смешивается с отчаянием. Он не стал просить Барзини связаться с Герингом. Это было бы унижением. Если Германия не хочет говорить, он не будет умолять. Но это молчание означало, что Италия осталась без главного союзника. Без немецкой военной машины, способной встряхнуть Европу, его планы на Балканы становились невыполнимыми.

– А Токио? – спросил он, хотя и здесь не ждал хороших новостей.

– Посол в Токио сообщает, что Накамура сосредоточен на внутренних проблемах, – ответил Барзини. – Чистки в армии, аресты милитаристов. Он не отвечает на наши письма. Похоже, Япония не заинтересована в Европе.

Муссолини стиснул зубы. Он отправил Накамуре письмо неделю назад, но ответа не последовало. Генерал, захвативший власть в Токио, явно видел в Италии лишь далёкого партнёра, не стоящего его времени. Дуче отмахнулся от Барзини.

– Идите. И прикажите Чиано явиться ко мне утром.

Барзини кивнул и вышел. Муссолини остался один. Он подошёл к карте Балкан, его пальцы скользили по линиям границ. Британия и Франция, хоть и ослабленные своими внутренними проблемами, не позволили бы Италии захватить Балканы без последствий. А санкции Лиги Наций истощали экономику, делая каждый шаг всё более рискованным.

Он вспомнил слова Галеаццо Чиано, своего зятя и министра иностранных дел, сказанные на прошлой неделе: «Бенито, мы не можем продолжать в одиночку. Без Германии и Японии мы станем мишенью для всех». Чиано предлагал искать компромисс с Британией, но Муссолини отверг эту идею. Переговоры с Лондоном означали бы капитуляцию, признание слабости. Он не мог этого допустить. Его народ ждал величия, а не унижения. Но без союзников величие оставалось лишь мечтой.

Ночь опустилась на Рим. Муссолини вышел на балкон, глядя на город, который он обещал сделать центром мира. Он чувствовал себя одиноким, несмотря на власть, которой обладал. Союзники исчезли, враги становились сильнее, а мечта о Балканах таяла, как утренний туман.

Глава 3

Августовское солнце заливало Аддис-Абебу, и город, казалось, изнывал под его лучами. Улицы, ещё недавно наполненные маршем итальянских сапог и рёвом грузовиков, теперь затихли, но в этой тишине чувствовалось напряжение, словно натянутая тетива. В центре города, в императорском дворце, Лоренцо, вице-король Абиссинии, назначенный Муссолини, обживал свои новые владения. Дворец, окружённый высокими стенами и охраняемый солдатами, стал символом его власти – зыбкой, построенной на страхе и лести.

Лоренцо сидел за массивным деревянным столом в зале приёмов. Его взгляд блуждал по комнате, задерживаясь то на резных потолочных балках, то на тяжёлых шторах, едва пропускавших свет. Зал был обставлен с помпой: трофейные ковры, вышитые золотыми нитями, покрывали пол, а на стенах висели картины, снятые с разрушенных эфиопских церквей. Итальянцы не стеснялись присваивать всё, что попадалось под руку, но сегодня Лоренцо ждал подношений от местных дворян – жеста покорности, который он считал необходимым для укрепления своей власти.

Слуга у входа объявил о прибытии первого гостя, и двери зала распахнулись. В помещение вошёл рас Абебе, вождь амхара, чьё лицо было непроницаемым, а движения – выверенными. За ним следовали двое слуг, несущих деревянный ларец, инкрустированный перламутром. Абебе поклонился, но не слишком низко, сохраняя достоинство.

– Ваше Превосходительство, – начал он на ломаном итальянском, – мой народ желает мира. Мы приносим вам дары в знак нашей дружбы.

Лоренцо кивнул, его губы растянулись в тонкой улыбке.

– Я ценю вашу щедрость, рас Абебе, – ответил он, делая знак слугам открыть ларец.

Молодой слуга осторожно поднял крышку. На алом бархате внутри сверкали золотые браслеты, усыпанные мелкими изумрудами, переливавшимися в лучах света. Рядом лежала пара серёг с крупными рубинами. В центре ларца покоилось ожерелье – массивное, золотое, с подвесками в форме крестов, украшенных мелкими бриллиантами. Лоренцо наклонился, чтобы рассмотреть подношения, и его пальцы слегка дрогнули – он знал цену таким вещам.

– Великолепно, – произнёс он, не отрывая взгляда от ожерелья. – Ваши мастера знают толк в красоте, рас Абебе. Эти вещи украсят мою коллекцию.

Абебе кивнул, но его лицо осталось неподвижным. Он знал, что каждое украшение – реликвия, переданная через поколения. Отдать их было больно, но он помнил слова, сказанные в ту ночь: «Мы будем кивать в знак согласия, но не забудем, кто мы». Эти дары были платой за время, за возможность копить силы, пока итальянцы упиваются мнимой победой.

– Мы рады, что вам понравилось, – сказал Абебе, отступая назад. Его слуги закрыли ларец и отошли, а он, поклонившись ещё раз, направился к выходу.

Лоренцо проводил его взглядом, затем откинулся в кресле, задумчиво глядя на ларец. Он знал, что эти подношения – не просто жест доброй воли. Это был расчёт, попытка местных вождей выиграть время, усыпить его бдительность. Но он был слишком опытен, чтобы поддаться.

– Они думают, что могут купить моё доверие золотом, – пробормотал он себе под нос. – Но каждая их реликвия делает нас богаче, а их – слабее.

Следующим вошёл рас Микаэль, вождь оромо. Его высокая фигура, закутанная в белую шамму с красной каймой, казалась внушительной в полумраке зала. Он двигался с достоинством, но в походке чувствовалась сдержанная сила, как у хищника, готового к прыжку. За ним следовала свита из трёх человек, несущих тяжёлый сундук, украшенный резьбой с изображением львов и орлов. Микаэль остановился перед Лоренцо, его тёмные глаза внимательно изучали его лицо.

– Ваше Превосходительство, – произнёс он, – народ оромо приносит вам дары в знак уважения к вашему порядку.

Лоренцо кивнул, его улыбка стала чуть шире. Он знал, что оромо – воинственный народ, и их покорность была лишь маской.

– Я благодарен, рас Микаэль. Покажите, что вы принесли.

Один из слуг открыл сундук, и зал наполнился мягким сиянием. Внутри лежали золотые кубки, украшенные гравировкой с изображением сцен охоты: львы, преследующие антилоп, и воины с копьями. Рядом находились пластины из слоновой кости, инкрустированные сапфирами, и несколько колец с крупными бриллиантами, огранёнными в форме звёзд. Самым впечатляющим был золотой нагрудник, массивный, с выгравированным орнаментом, изображавшим горы и реки Абиссинии. Лоренцо поднял нагрудник, рассматривая его в свете лампы.

– Это достойно королей, – сказал он. – Ваш народ умеет создавать вещи, которые говорят о его величии.

Микаэль слегка наклонил голову, но его взгляд оставался непроницаемым.

– Мы надеемся, что эти дары укрепят мир между нами, – сказал он, но в его тоне не было искренности.

Когда Микаэль и его свита удалились, Лоренцо потянулся за бокалом вина на столе.

– Они ненавидят меня, – сказал он, сделав глоток, словно размышляя вслух. – Это видно по их глазам. Они приносят золото, но их руки чешутся схватиться за кинжалы.

Третий гость, рас Зэудиту, вождь тиграи, вошёл с ещё большей свитой. Его люди несли два ларца, один побольше, другой поменьше, оба украшенные резьбой и инкрустацией из перламутра и слоновой кости. Зэудиту не стал тратить время на долгие речи.

– Ваше Превосходительство, – сказал он, кивая, – мой народ приносит вам дары в знак мира.

Лоренцо кивнул, его глаза внимательно следили за движениями Зэудиту. Слуги открыли больший ларец, и в нём оказалось несколько золотых диадем, украшенных бирюзой и гранатами, а также массивный перстень с чёрным ониксом, вырезанным в форме креста. Второй ларец содержал тонкие золотые цепи, переплетённые с жемчугом, и шкатулку, полную мелких бриллиантов, сиявших, как звёзды. Зэудиту наблюдал за реакцией Лоренцо, его лицо оставалось непроницаемым.

– Ваши дары впечатляют, рас Зэудиту, – сказал Лоренцо, взяв одну из цепей и пропустив её сквозь пальцы. – Они говорят о богатстве и мудрости вашего народа.

Зэудиту коротко кивнул.

– Мы хотим мира, – сказал он.

Четвёртым гостем был рас Кэбэдэ, дворянин из южных провинций, чья семья славилась кофейными плантациями. Его свита состояла из четырёх человек, несущих массивный сундук, покрытый чёрным лаком и украшенный золотыми пластинами. Кэбэдэ, молодой и энергичный, поклонился с явной неохотой.

– Ваше Превосходительство, – сказал он, его итальянский был лучше, чем у других, но в голосе звучала скрытая насмешка, – мой народ приносит вам дары, чтобы показать нашу преданность новому порядку.

Лоренцо приподнял бровь, уловив тон Кэбэдэ, но кивнул.

– Покажите, что вы принесли, рас Кэбэдэ.

Слуги открыли сундук, и Лоренцо невольно задержал дыхание. Внутри лежали золотые статуэтки, изображающие львов и леопардов, каждая с глазами из крупных изумрудов. Рядом находились браслеты из слоновой кости, украшенные чёрными жемчужинами, и несколько кинжалов с рукоятями, инкрустированными бриллиантами. Но самым поразительным был золотой поднос, на котором были выгравированы сцены сбора кофе – символ богатства южных земель. Лоренцо взял поднос, его пальцы скользнули по гладкой поверхности.

– Ваши дары говорят о процветании вашего народа, – сказал он. – Я ценю вашу щедрость.

Кэбэдэ кивнул, поклонился и удалился, оставив Лоренцо наедине с мыслями.

Когда последний гость покинул зал, Лоренцо остался один, окружённый сокровищами. Он прошёл вдоль стола, где громоздились ларцы и сундуки, и его пальцы скользили по золотым поверхностям. Эти дары были не просто украшениями – они были символами гордости, истории и боли народа Абиссинии. Каждый браслет, каждый кубок, каждый бриллиант нёс в себе память о прошлом, которое итальянцы пытались стереть. Лоренцо знал это и именно поэтому принимал их с такой жадностью. Каждое украшение, отобранное у вождей, ослабляло их дух, их связь с землёй, их решимость. Но он также понимал, что эта покорность – лишь маска, за которой скрывалась ненависть, готовая вспыхнуть в любой момент.

Он подошёл к окну, глядя на пыльные улицы Аддис-Абебы. Город казался спокойным, но Лоренцо знал, что это иллюзия. В тёмных переулках, за стенами дворца, Тадессе, бывший претендент на престол после бегства Хайле Селассие, встречался с Абебе, Микаэлем и Зэудиту. Они обсуждали, как долго ещё им придётся кланяться, сколько реликвий отдать, чтобы выиграть время для подготовки. Тадессе был их надеждой. Его слова, произнесённые в ту ночь в скромном доме старейшины, всё ещё звучали в их сердцах: «Мы будем ждать, но не простим». Он знал, что итальянцы не вечны, что их власть – мираж, который скоро развеется.

Лоренцо, стоя у окна, думал о том же. Он знал, что его время ограничено. Британцы и американцы, ждущие своего часа, не позволят Муссолини удержать Африку.

– Этот придурок Дуче не вечно будет корчить из себя императора, – пробормотал он сам себе. – Британцы и американцы уже точат зубы на его империю. Через год, может, два, они выгонят нас отсюда. Но пока я здесь, я должен взять всё, что можно: золото, бриллианты, власть – всё.

Он повернулся к столу, где лежали дары, и его губы растянулись в холодной улыбке. Он был вице-королём и знал, как извлечь выгоду из этой хрупкой власти. Но его мысли не ограничивались золотом и бриллиантами. Он понимал, что удержать Абиссинию – значит не только собирать подношения, но и контролировать её народ. Его солдаты патрулировали улицы, его шпионы следили за каждым движением вождей, его инженеры строили дороги, чтобы быстрее перебрасывать войска. Лоренцо был не просто сборщиком сокровищ – он был стратегом, который видел дальше, чем его господин в Риме.

Он вызвал своего адъютанта, молодого итальянца по имени Альберто. Альберто вошёл, держа в руках папку с отчётами.

– Ваше Превосходительство, – сказал он, кланяясь, – новые отчёты из провинций. В Годжаме замечены небольшие группы вооружённых людей, прячущихся в горах. В Шоа крестьяне отказываются сдавать урожай.

Лоренцо нахмурился, но его тон остался спокойным.

– Увеличьте патрули в Годжаме, – сказал он. – А в Шоа отправьте отряд, чтобы напомнить им, кто здесь правит. Но действуйте осторожно. Мы не можем позволить им объединиться. Пусть думают, что мы принимаем их покорность за чистую монету.

Альберто кивнул и удалился, оставив Лоренцо наедине с мыслями. Он вернулся к столу, взял золотой кубок из даров Микаэля и медленно повернул его в руках. Он знал, что каждый такой дар – это не только сокровище, но и вызов. Вожди приносили свои реликвии, чтобы выиграть время, но Лоренцо использовал их, чтобы укрепить свою власть. Он приказал усилить гарнизоны, построить новые склады для оружия, установить наблюдение за домами вождей. Он знал, что Тадессе – ключевая фигура, тот, кто мог сплотить сопротивление. Его шпионы уже доносили о тайных встречах.

Лоренцо вышел из зала приёмов и направился в свои покои, расположенные в западном крыле дворца. Там, в небольшой комнате, он хранил личные записи – карты, отчёты, списки имён. Он сел за стол, развернул карту Абиссинии и начал отмечать места, где, по данным шпионов, могли скрываться повстанцы. Горы Годжама, леса Шоа, пустыни Харара – он знал, что эти земли никогда не покорятся полностью. Но он мог держать их под контролем, если будет действовать быстро и решительно.

Его мысли прервал стук в дверь. Вошёл другой адъютант, неся письмо от итальянского командования в Асмаре. Лоренцо вскрыл конверт и пробежал глазами текст. Муссолини требовал увеличить поставки кофе и золота в Италию, укрепить позиции в провинциях и подавить любое сопротивление. Лоренцо усмехнулся. Дуче, сидя в своём римском дворце, не понимал, как хрупка его власть в Африке. Лоренцо знал, что британцы и американцы следят за каждым его шагом, ждут ошибки, чтобы вмешаться. Он должен был быть осторожнее, чем его господин.

Он отложил письмо и вернулся к карте. Его пальцы скользнули по линиям, обозначающим горные хребты. Он знал, что Тадессе и его союзники прячут оружие в пещерах, обучают молодых воинов, ищут пути к британским агентам в Судане. Но Лоренцо не собирался давать им шанс. Он вызвал ещё одного адъютанта и отдал приказ усилить разведку в горах, установить блокпосты на дорогах и обыскивать дома бывших повстанцев.

Когда адъютант ушёл, Лоренцо вернулся в зал приёмов. Сундуки и ларцы всё ещё стояли на столе, их содержимое сияло в свете ламп. Он взял золотой крест из даров Зэудиту и сжал его в руке. Эти подношения были не просто украшениями – они были символами его власти, его способности заставить вождей кланяться. Но он знал, что эта власть временна. Он должен был использовать каждый день, чтобы укрепить свои позиции, собрать как можно больше богатств, подготовиться к неизбежному.

Вечер опустился на Аддис-Абебу, и город погрузился в темноту, пронизанную редкими огоньками факелов. Лоренцо стоял у окна и думал о том же. Он знал, что где-то там Тадессе и его союзники плетут свои интриги. Но он был готов. Он возьмёт всё, что они принесут, и, когда придёт время, раздавит их. Его губы растянулись в холодной улыбке. Он был вице-королём и знал, как удержать эту землю – пока она принадлежала ему.