Текст книги "Сорок третий 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

А пока приходилось терпеть заледеневшие окна, перекошенные от влаги двери и вообще лёгкий хаос. Она сама ходила почти в шубе, и держала на столе магическую плитку где стоял большой двухлитровый чайник с солго. И только старшина курса ходит в форме, вызывая лёгкое раздражение у преподавателей и курсантов, и нелёгкое, когда выходит на спортплощадку в тонком костюме заниматься и от него валит пар словно из котельной.

Но и это меркло перед извещением из строевой службы Корпуса о награждении барона орденом Боевой Славы и причём без всяких разъяснений. «За образцовое выполнение задания командования». И конечно госпоже полковнику очень хотелось знать, что за задания выполняет в свободное время её подчинённый, но спросить не у кого. Увир сразу скроется за подписку о неразглашении, а у генерала Гарола не спросишь. Начальник строевой службы корпуса вообще не любил вопросов.

– Сукин сын! – С чувством произнесла полковник, и плотнее запахнувшись в мех, налила себе ещё горячего солго, куда добавляла крепкого островного бренди и вздохнула, признаваясь себе, что всё раздражение, испытываемое ей, лишь от понимания того факта, что молодой барон куда более готов к службе чем она, полковник с выслугой в пятнадцать лет.

Глава 5

Всё плохое и хорошее когда-то заканчивается, и годичный курс училища тоже подходил к концу. В казармах это ощущалось почти физически, как лёгкий зуд на коже: ещё чуть-чуть – и или отпустит, или отрежут.

Преподаватели ходили с хитрыми лицами, как коты, заранее знающие расписание доставки свежей селёдки, но пока делающие вид, что и для них самих всё это сюрприз. У некоторых в глазах читалось откровенное злорадство: «Вот сейчас вы узнаете, сколько на самом деле стоили ваши прогулки в „У доктора“ и попытки списать на задней парте». Другие, наоборот, выглядели печальными людьми, которым приходится расставаться с любимыми подопытными кроликами.

Курсанты хмурились, шуршали конспектами, изводили бумагу и нервы, и только Ардор демонстрировал спокойствие.

А чего волноваться? От того, что вы три ночи подряд будете смотреть в учебник по тактике, буквы не превратятся в добрых духов, которые ночью от вашего имени напишут идеальный билет. От нервов точность стрельбы не улучшится, а взрывотехнику в голове переписать можно только через боль, и то не всегда свою.

Поэтому ходил спокойным, словно гранитный валун, которому объявили, что сейчас будет экзамен по аэродинамике. В лучшем случае валун вежливо попытается понять, что от него хотят. В худшем ‑ останется валуном, но зато без иллюзий.

Он честно продолжал бегать, стрелять, подтягиваться и есть всё, что давали в столовой, не меняя режима. Спасал не столько собственные нервы, сколько чужие. Сокурсников он успокаивал, как мог:

– Хватит смотреть на учебник, как на похоронное извещение. Он тебя тоже боится, просто не признаётся.

– Если совсем страшно – пойдём на полосу, пробежимся. Никогда ещё никого не расстреляли за то, что он умеет быстро бегать.

– Самое плохое, что может случиться на экзамене, – ты обосрался. Но это уже происходило несколько раз в полку у совершенно других людей, и мир не рухнул.

Жаркое весеннее солнце растопило весь снег, на короткое время превратив полигон в одно сплошное болото. Точнее, в набор болот разной степени враждебности. В одних можно было утонуть совершенно буквально, в других ‑ только по колено в глине и по шею в матюках. Инструкторы смотрели на эту картину с лёгкой ностальгией: «Вот бы сейчас сюда пару курсантов-первогодков… но нельзя, жалко боеприпасы».

Но сухие ветра суховея отработали своё честно. Через две недели чёрная жижа ушла в землю, трещины поползли по грунту, и полигон снова стал пригоден для того, чтобы по нему бегали, стреляли и падали уже по учебному расписанию, а не по законам всемирного тяготения.

Как раз к середине второго месяца лета – суховея, когда намечались экзамены.

Даже культовые походы «к Доктору» прекратились сами собой. Не потому что все внезапно повзрослели и полюбили здоровый образ жизни, а потому что даже самые оптимистичные идиоты признали: если ты явишься на экзамен, пахнущий перегаром, как деревенская винокурня, и с глазами, как две мишени после пристрелки, тебя завалят как наркоторговца на границе, не глядя. Причём некоторые преподаватели могут это сделать почти с искренней скорбью в голосе, но без дрожи в руках и сомнений. Поэтому в свободное время все сидели по комнатам самоподготовки или по съёмным квартирам и зубрили конспекты.

Комнаты напоминали муравейники, где кто-то уже тащит в норку последние крошки знаний, кто-то в истерике сгрызает край стола, а кто-то, наоборот, пытается застолбить себе место возле розетки и окна, как наиболее стратегические точки. Воздух был густ от слов «рассеянный строй», «огневой налёт», «пехотное отделение в обороне» и простого, честного: «я это никогда не запомню».

По инициативе Ардора, курсанты, преуспевающие в учёбе, консультировали своих товарищей, помогая разобраться в теме. Не из чистого альтруизма, разумеется, а из адекватно понятого инстинкта самосохранения: чем меньше рядом идиотов, тем меньше шанс, что на войне один из них застрянет в дверях перед тобой.

– Ты понял, как считается эффективный радиус поражения? – спрашивал один.

– Понял, – честно отвечал другой. – Всё, что шевелится в этом круге – трупы. Всё, что не попадает в круг – возможно мертвецы, но как карта ляжет и лучше ещё раз жахнуть.

Преподаватели эту систему негласно поощряли. Некоторые даже читали дополнительно «пробные экзамены». Выглядело это как обычный экзамен, только без формальных последствий. Формальных ‑ потому что неформально последствия были. Если кто-то третий раз подряд на пробном умудрялся назвать «самым важным качеством офицера» «хорошее чувство юмора», его начинали учить отдельно, с использованием специальных стимулирующих средств.

С некоторых пор в столовой кормили вполне прилично. Случай с начальником столовой, который по приказу полковника лично съел образцовую порцию, а затем демонстративно пытался добежать до туалета быстрее смертельной дозы собственной кухни, стал легендой училища. С тех пор ни один повар не рисковал экономить на мясе больше, чем ему позволяла контрразведка и начальница училища временами снимавшая пробу лично.

Еду, конечно, никто не сравнивал с ресторанами Улангара, но по меркам армейского питание вышло на новый, пугающе приличный уровень, справедливо названный курсантами «зачётным хрючевом» хотя с нового года многие курсанты повадились ужинать в городе, уходя сразу после лекций. Не из-за недоверия к столовой, а из-за необходимости напомнить себе, что мир за воротами училища ещё существует. Там были нормальные стулья, не привинченные к полу, официантки, не называющие тебя «курсант» с выражением «опять эти гады пришли», и блюда, названия которых не начинались со слов «комплексный рацион №…».

– Я вот как думаю, – философски сказал как-то один из товарищей Ардора, глядя на меню, – если на войне нас будут кормить так же, как тут, может, и жить захочется.

– На войне нас будут кормить лучше, – заметил другой. – Там хотя бы всё честно: не съел ‑ тебя съели.

На фоне этой всеобщей лихорадки спокойствие Ардора выглядело особенно странно. Кто-то воспринимал его как опору, кто-то ‑ как раздражающий фон: «Ну не может же человеку быть настолько похеру⁈» На самом деле ему не было всё равно. Просто после того, как ты уже много раз делал выбор между «стрелять» и «потом разберёмся», экзаменационные вопросы вроде «приведите три примера успешной стратегии флангового охвата» воспринимаются как приятная, мирная загадка.

Он сам сдавал конспекты на проверку, пытался поймать логические дыры в уставе, доводил до автоматизма формулировки по тактике, но не паниковал. И, что особенно важно, не давал паниковать тем, кто уже начинал видеть в каждом преподавателе личного палача.

– Экзамен ‑ это не казнь, – говорил он. – Это только репетиция. Настоящая казнь будет потом, если вы ничего не выучите.

В целом жизнь стабилизировалась, и Ардор порой оглядывался вокруг с лёгким, почти весёлым удивлением, что никто не желает наделать в нём дырок. Это состояние он для себя определял, как «подозрительно мирное»: когда ты выходишь утром из дома, и вместо знакомого ощущения «сейчас что-нибудь бахнет» тебя встречает только соседская кошка и сама соседка, разодетая словно на приём у герцога, и с приглашением на чашечку солго.

Иногда он ловил себя на том, что автоматически плотно закрывает шторы чтобы не высматривать, откуда удобнее всего стрелять по его окну, потом вздыхал, усмехался и шёл дальше. Память тела работала надёжно, паранойя ‑ тоже, но реальность на какое-то время решила сыграть в «нормальную жизнь».

Между тем, в большом мире жизнь кипела, как суп в котле, который забыли помешать.

Грохнула, прокатилась и заглохла война за передел криминальных доходов на Юге. Тамошние уважаемые люди несколько месяцев активно выясняли, кто из них более уважаемый, с применением всего спектра аргументов от «давай поговорим» до «где мы его похоронили?». Газеты вежливо именовали это «серией локальных инцидентов между конкурирующими бизнес-группами», а реальные участники событий ‑ «мясорубкой». И всё из-за пары толстых папок с документами, собранными покойным Харланом Увиром.

Без права ношения формы, хотя с орденами и выплатами, уволили руководителя направления «Север» Гилларского королевства, генерала Будго. Формулировка была предельно честной и сухой: «За истощение доверия и утрату оперативной инициативы». Переводя с бюрократического на нормальный: «проиграл несколько важных партий, засветился в неправильных местах, стал слишком узнаваем, а дыр в обороне Шардала так и не наделал».

Генералу Будго оставили ордена, пенсию и установили вежливый запрет приближаться к любым штабам ближе чем на километр. Символическое наказание для человека, который когда-то рисовал стрелочки на картах, решая судьбы приграничья. Ему осталось или писать мемуары, или тихо пить в тени, рассказывая молодым, как «мы в те времена работали, а не то, что вы, нынешние».

На его место назначили молодого, амбициозного и шустрого полковника Зарто, уже планирующего пробивку новых маршрутов в обход пограничной стражи и егерей Шардала.

Полковник Зарто относился к миру просто: если есть граница ‑ её нужно обойти. Если есть патрули ‑ их нужно обмануть. Если есть егеря ‑ их нужно обойти особенно осторожно, а лучше вообще, чтобы ни один не заметил, как через их участок прошли три каравана и один небольшой отряд диверсантов. В его личном плане карьеры рядом с пунктом «стать генералом» явно существовали пункты «оставаться в живых» и «не попадаться егерям под руку лично». О последнем ему очень настойчиво намекали при вводном инструктаже.

А у контрразведки Корпуса наконец-то появились законные способы ведения оперативно-розыскной деятельности. До этого они действовали по классической схеме: «делаем всё как надо, а потом юристы дотягивают бумажки до реальности». Это работало, но периодически приводило к нервным разговорам на тему: «а вы точно имели право залезать к нему в сейф, даже если там была схема подкопа под штаб дивизии?»

Король, после нескольких громких инцидентов и одного особенно доходчивого доклада с картинками, подписал наконец указ о внесении Корпусной контрразведки в официальный список специальных служб[1] с правом оперативной и розыскной деятельности. Да, это усложняло правовую картину в королевстве: с точки зрения юристов, любая новая структура с правом «искать, вынимать и задавать вопросы» – это как минимум ещё один шкаф, в котором рано или поздно заведутся свои скелеты.

Но одновременно это снижало власть остальных структур – Сыска, Королевской полиции безопасности, обычной полиции и Главного разведывательного управления. Те привыкли, что если кто-то из егерей что-то нашёл, то конечным получателем славы, трофеев и политических бонусов будут они. Теперь же в уравнении появилась ещё одна буква, и им приходилось делиться не только информацией, но и тем самым сладким словом «полномочия».

Сыск фыркал, но терпел: сыскари – люди опытные, понимали, что с егерями лучше дружить хотя бы формально. Королевская разведка делала вид, что ничего не изменилось, а ночью прикидывала, как бы использовать новых союзников как бесплатный армейский спецназ. Полиция тихо материлась на кухнях, но ей было не до глобальной политики: у них и так хватало проблем с пьяными, ворами и теми, кто считает, что «налоги – это рекомендация».

Всё это в сумме не сильно занимало Ардора, несмотря на регулярные подкаты всех вышеперечисленных структур к нему по поводу продолжения службы.

Война за перспективные кадры шла страшная и пленных в этой войне не брали. Сначала его вежливо уговаривали. Потом настойчиво приглашали «на беседу». Потом намекали, что «служба у нас – это совсем другие перспективы». Особенно креативные пытались давить через пафос: «Родина нуждается в вас не только в окопе, но и за столом аналитика». Но меньше всего Ардора волновала перспектива умереть за столом, пусть даже очень дорогим.

Если особо ретивый вербовщик начинал хамить или намекать на возможные сложности по службе в случае отказа, схема была отработана до автоматизма. Он садился и писал пространный, тщательно выверенный рапорт начальнику училища.

Рапорт содержал факты, даты, имена и аккуратно зафиксированные формулировки вроде: «полковник такой-то допускает высказывания, ставящие под сомнение приоритет прямого подчинения Корпусу», или «предлагает рассматривать поступление в его структуру как обязательное условие успешной службы». Все это выглядело как очень вежливое: «Смотрите, ваш коллега забывает, какому королю служит».

После чего где-то на другом конце города генерал Курис лично звонил начальнику вербовщика, потерявшего страх, чтобы прояснить позицию ведомства по отношению к армии и власти в целом. И не стоит ли, чисто теоретически, контрразведке Корпуса начинать принимать превентивные меры. Превентивные меры в исполнении егерей обычно включали в себя такой набор упражнений, что после них даже самые упёртые начинали ценить спокойную жизнь в своём кабинете.

После таких звонков все резко сбавляли обороты. Ссориться с отморозками – егерями дураков не было.

Вон, морпехи поссорились ‑ и до сих пор слёзы утирают. Ни разведданных, ни агентурной поддержки, ни совместных оперативных мероприятий. На любые запросы: «Нужна помощь в таком-то районе» ‑ вежливый ответ: «Корпус занят текущими задачами, попробуйте обратится попозже. Помощи не будет, но вы держитесь.» Сами, всё сами.

Зато Внутренняя Безопасность Королевской канцелярии, и Внешняя разведка на коне. Им и свежие данные по персоналиям, и, если что, силовая поддержка инфильтрации и эвакуации. Им приятно: егеря делают грязную часть работы, разведка ‑ чистую и красиво оформленную. Все довольны, кроме тех, кого в процессе находят.

Да и сыск не обижают. Сыскари ‑ люди вежливые и знали, что добрым словом и метателем можно добиться куда большего, чем одним только метателем. Они честно приходили, спрашивали: «У вас есть по такой-то роже данные?» и честно обещали не подставлять Корпус в отчётах. В ответ получали не только «рожи», но и иногда вполне живых людей, аккуратно упакованных в наручники.

Зато Службе Безопасности так не повезло, как редко кому в этой жизни.

Они решили сыграть просто и по-военному тупо: отнять десяток перспективных курсантов простым требованием о переводе. Без согласования, без разговоров, просто прислали бумагу с формулировкой в духе: «Просим направить для прохождения дальнейшей службы…» Ну как «просим». По тону было ясно, что автор внутренне заменил это слово на «приказываем».

В ответ Служба Безопасности получила то, что в народе называли «любовью егерей».

Их прошения с тех пор рассматривались только в письменном виде и только после прохождения всех инстанций. Ровно, по уставу, без единой задержки… на бумаге. По факту каждая их просьба превращалась в маленькое путешествие по кабинетам: сначала штаб Корпуса, потом юридический, потом оперативный, потом обратно, потом вдруг «не хватает подписи вот этого подполковника, который в отпуске на озере ещё две недели».

Если раньше на их бумаги реагировали по принципу «надо ‑ сделаем», то теперь их просьбы попадали в тот волшебный ящик, где уже лежали заявления прапорщиков о внеочередном отпуске и ходатайства о награждении поваров. Всё это честно рассматривалось. Когда-нибудь. Теоретически.

Причиной такой любви послужило то самое простое требование о переводе десятка перспективных курсантов. Формально – «для работы по линии государственной безопасности». Неофициально – попытка запереть десяток лучших молодых голов в ведомстве, где главной доблестью считалось умение носить костюм и не оставлять лишних следов.

Егеря отнеслись к этому как к попытке во время боя стащить у них патроны.

– Хотите наших людей? – вежливо, но очень холодно спросил Курис на закрытом совещании. – Отлично. Подавайте списки. Мы посмотрим. Через год. Или через десять. Если те кто подал списки ещё будут продолжать службу.

После этого в Службе Безопасности очень быстро усвоили, что есть в королевстве структуры, к которым лучше подходить с повозкой гружёной игристым, а не с требованием о переводе. И что иногда легче вырастить своих офицеров с нуля, чем пытаться утащить десятерых егерей и не получить за это десять лет бюрократического ада.

А Ардор на всё это смотрел примерно, как на погоду за окном. Где-то там наверху шла буря, летали молнии, падали карьеры и восходили новые звёзды на погонах. А у него экзамены, офицерская школа, и очень чёткое понимание: чем меньше он будет влезать в эти игры, тем дольше у него будет шанс делать то, что он действительно умел ‑ воевать, а не писать длинные докладные на тему «кто с кем и что не поделил в столице».

Несмотря на все опасения, проваливших экзамены, не было. Все так или иначе пробежали, отстрелялись, попотели на неожиданных вопросах и в какой-то момент замерли с зачётной книжкой в руках, не веря, что всё закончилось.

Училище было совсем молодым – первый выпуск. Поэтому никаких традиций пока не существовало и Ардор просто снял здание ресторана целиком, накрыв на первом этаже для преподавателей, а на втором для курсантов.

К вопросу оплаты банкета тоже подошёл творчески, поставив в холле первого этажа коробку с прорезью, написав, чтобы сдавали столько сколько могут.

В итоге пятеро самых обеспеченных курсантов почти сразу притащили ящик обратно к Ардору, спросив сколько нужно, и весь банкет оплатили в складчину. А от себя, Ардор заказал у мастера кортик из «синей стали», стоивший как половина квартиры в центре. Но подарок вышел просто роскошный и на банкете, девчонки с женского курса, торжественно вручили оружие госпоже полковнику.

Гуляли относительно спокойно, но с чувством. Кто-то к вечеру тихо отбыл в заведение попроще, кто-то и вовсе закатился «К доктору», а Ардор остался в ресторане до конца, пока не разошлись последние приглашённые, и только после этого, вышел в жаркий летний вечер, чтобы оседлать своего железного коня, и ехать домой, когда из машины, стоявшей неподалёку вышла госпожа начальница школы.

– Прокатишь? – Невинный вроде вопрос, но в нём прозвучало столько скрытого подтекста, что старший лейтенант улыбнулся и глядя в глаза полковнику, чуть смежил веки.

– Разумеется.

[1] Похожий случай произошёл и на Земле. Корпус Канадской Конной полиции имел право на оперативную деятельность и ведение разведки на территориях других государств.

Глава 6

На следующий день, сдав квартиру хозяйке, которая впервые за год увидела свою недвижимость без егерского оружейного мини-склада в кладовке, упаковав личные вещи и отправив большую часть почтой в имение, он с чувством глубокой моральной победы хлопнул ладонью последнюю коробку словно ставя печать на отчёте о прошедшем этапе.

Почтовый клерк, увидев количество отправлений и обратный адрес «Барония Увир», на секунду задумался: то ли перевес начислить, то ли автограф попросить. В итоге ограничился профессиональным:

– Содержимое?

– Личное имущество, – честно ответил Ардор. – Оружия нет, взрывчатки нет, компромата – минимум.

– Так и запишем, – сухо кивнул клерк, аккуратно лепя на ящик марки с видом, давно ни во что не верящего человека.

С формальностями покончено, квартира сдана, всё, что не поместилось в коробки, честно подарено соседям («держите, это отличный стул, по нему минимум три раза били, и он до сих пор жив»). Оставалось самое главное – уйти в закат красиво.

Он спустился во двор, где под навесом терпеливо дожидался своего часа его зверь ‑ мотоцикл, который простые люди называли «этой чёрной сволочью», а особо впечатлительные ‑ «мертвецким конём». Машина с широкими шинами, завышенной посадкой и таким выхлопом, что кошки во дворе уже давно научились слышать, когда он только собирается выходить из подъезда.

Ардор сел в седло, проверил покачался, проверяя подвеску, привычным движением погладил бак, как живое существо:

– Ну что, поехали тратить время с чувством?

Мотор ответил утробным, довольным рыком. Соседка из соседнего подъезда вздрогнула и уронила на клумбу лейку. Пара детей восторженно завизжали: 'Смотри, смотри, это тот дядька, который быстрее полиции!

Порыкивая мотором, зверь выехал со двора, аккуратно объехал старика с тележкой и уже через пару минут выскочил на городскую магистраль. Впереди у него был целый месяц отпуска и провести он его планировал так, чтобы не было больно за потерянное время, деньги и нервные клетки.

Новую трассу от Северных территорий до столицы ещё не довели до ума: кое-где вместо асфальта стояла честная табличка «Здесь будет дорога. Когда-нибудь». Но уже можно было проехать до центральных областей, а оттуда по системе королевских дорог ‑ куда надо. Можно было, конечно, купить билет на воздушный корабль и за пару часов оказаться в любой точке материка. Но отпуск, начавшийся с очереди в зал вылета и сидения в кресле рядом с детьми, жующими липкие сладости и орущими, – это не отпуск, а пытка.

Первым делом он хотел заехать в своё имение: посмотреть, как идут дела, или увидеть, как не идут дела, и просто отдохнуть в тишине. Настоящей тишине, где максимум, что орёт ‑ это петух, и того можно съесть.

Как он ни крепился, но год учёбы и муштры тоже подутомил. Не сама учёба. После университетов, пройдённых на Земле, местный учебник по стратегии воспринимался как лёгкое чтиво на ночь. Утомила работа с курсантами. Объяснять, заставлять, подгонять, объяснять ещё раз, потом ещё раз, и наконец, когда всё равно не дошло, показать наглядно, как это больно, если делать не так.

Старшина курса– это человек, у которого один и тот же вопрос задают ста двадцатью голосами подряд, и каждый искренне считает его уникальным.

Зато у него не случилось ни одного не сдавшего. Все курсанты получили лейтенантские погоны. Ни один не сошёл с дистанции, не сел в тюрьму и не оказался в лечебнице для тех, кто «не выдержал напряжения учебного процесса и решил поговорить с метателем о смысле жизни». Для офицерской школы результат почти хирургически-точный.

Он, как и обещано, получил звание старшего лейтенанта и назначение в отдельный восьмой полк, подчинённый непосредственно руководству Корпуса.

«Восьмёрка» была инструментом, о которой многие говорили шёпотом и с лёгкой завистью, а некоторые ‑ со священным ужасом. Полк занимался разведкой, диверсиями, частенько шастая на сопредельные территории, наводя ужас на тех, кто считал, что, перейдя границу, они оказываются «в домике».

Местные учебники по международному праву эту зону аккуратно обозначали как «серую». Восьмой полк считал её «рабочей» порой старательно превращая в чёрную.

Отморозки и головорезы честно добывали свою плохую репутацию, творя подчас такую лютую дичь, что охреневали даже военные прокуроры. А это, стоит признать, люди с богатым жизненным опытом и устойчивой психикой.

Например, история с бандой Ширги Енго. Ширга был местной легендой: работорговля, наркотики, незаконная алхимия, убийства… полный набор услуг для тех, кто считает, что жизнь без риска ‑ не жизнь. Официально его ловили три года, неофициально ‑ все знали, где он живёт, но туда старались не соваться: с той стороны границы он считался «почтенным предпринимателем».

Восьмой полк вопрос решил по-своему. В одно прекрасное утро жители родной деревни Ширги Енго проснулись от странных звуков на улице. Те, кто выглянул, увидели, как вся его банда ‑ человек тридцать, счёт вёлся с помощниками, телохранителями и бухгалтером ‑ аккуратно развешана на фонарях вдоль дороги. Ещё живых. За ноги.

К утру все, разумеется, сдохли и вид при этом имели такой, что ужаснулись даже патологоанатомы полицейской управы приграничной области Зальты. Фотографии с места события попали в закрытый отчёт, потом ‑ в методички по психологическому воздействию, потом ‑ на стенку в кабинете у начальника Сыска с надписью: «Так выглядит фраза „не доставайте егерей“».

Но знакомство с будущими сослуживцами случится позже. А пока его зверь выехал из города, выскочив на трассу, как чёрная пуля, которой забыли сообщить, что война пока не объявлена.

Городская суета осталась позади: перекрёстки, светофоры, вежливые, но нервные полицейские, цепляющиеся глазами за любой аппарат выше среднего класса. На выезде формальная табличка «Счастливого пути» выглядела особенно лицемерно.

Выскочив на трассу, он прибавил ходу, разгоняясь до скорости под двести километров в час, летя по левой полосе, где обычно катались королевские курьеры, а также все те, кто имел наглость ‑ и хорошую страховку.

По дороге ехали все, кому требовалось совершить короткую поездку из города в город, или те, кто вёз огромные грузовые фуры с надписью «Осторожно, хрупкое», под которой прятались то ли кирпичи, то ли оружие, то ли очередная партия алхимических реагентов «для научных целей».

Также было много просторных автомобилей путешествующих компаний с большим багажом и ещё большим количеством родственников. Иногда в таких машинах сидело до трёх поколений одной семьи, искренне верящих, что совместное путешествие укрепляет узы. На практике через три дня эти узы хотелось укреплять хорошей совместной дракой после чего разъехаться окончательно и бесповоротно.

И, конечно, такие же, как Ардор, сорвиголовы. Разной степени официальности и адекватности.

Но все придерживались правых полос, не занимая левую. Левая полоса считалась территорией богов, курьеров и тех, у кого очень плохое представление о собственной смертности. Сейчас к этой последней категории относился и Ардор. Но, в отличие от многих, он имел нечеловеческую реакцию, аномально острое зрение и отлично умел, маневрировать, когда впереди вдруг фура, водитель которой решил резко «пристроиться к обочине», начинала выписывать дикие кренделя.

Он слегка наклонился вперёд, ветер лохматил воротник куртки, спидометр показывал направо и немного вниз, и где-то внутри медленно, но уверенно вырастало то самое чувство: «Наконец-то я еду туда, где меня никто не дёргает, и если кто-то захочет прострелить мне голову ‑ это будет хотя бы честно, а не в оружейке училища по ошибке криворукого мудака».

Отпуск начинался правильно.

И естественно в первом же придорожном трактире к барону подошёл старшина дорожной полиции и вежливо, как это умеют только люди, по долгу службы общающиеся и с психами, и с генералами, попросил показать документы.

Трактир носил гордое название «У Трёх мостов», хотя до ближайшего моста было километров сорок, а про остальные два знали только владельцы и стоматологи. Внутри пахло жареным мясом, старым маслом и тем особым сортом пота, пропитавшего стулья, пережившие не одно поколение дальнобойщиков.

Ардор сидел за столиком возле окна, мирно доедал котлету с овощным пюре и пил солго, не трогая местный «домашний настой». К «домашнему» здесь обычно относилось только происхождение тараканов в бочках.

– Порошу предъявить документики, господин, – старшина подошёл без шума, но так, чтобы барон его заметил ещё на подходе. Манера движения говорила: не дурак, к столам с незнакомыми здоровяками сзади не подходит.

– Конечно, старшина, – Ардор кивнул на место напротив. – Садитесь. Служба не сбежит.

Старшина секунду поколебался ‑ служба, конечно, не сбежит, а вот его командир, если узнает, как он сидит, может и догнать. Но перспектива сидеть, а не стоять над клиентом, перевесила. Он аккуратно опустился на стул.

Ардор вытащил из кармана куртки удостоверение военнослужащего, права на вождение и, пальцами раздвинув края рубашки, показал егерский жетон. Металл едва заметно светился зелёным, в такт его дыханию, как живой организм. Зелёный цвет чётко сообщал всем заинтересованным: «настоящий, проверенный, не поддельный, не купленный у коллекционера».

Старшина мельком глянул на жетон, ровно настолько, чтобы убедиться, что это не истарская поделка с соседнего базара, перелистнул удостоверение, чуть задержавшись на графе «награды». Две Звезды Севера, Боевая Слава и золотое оружие сделали в его голове довольно громкий «щелчок».

В голове у него на секунду решилось очень простое уравнение: «Человек, получающий Звезду Севера, не прячется от дорожной полиции по кустам. А если прячется ‑ это уже проблема не дорожной полиции, а тех, кто его найдёт».

– Вопросов не имею, господин старший лейтенант, – ровно сказал он, вернув документ. – Спокойной дороги.

– Спокойной службы, – ответил Ардор, так же ровно. Их обмен вежливостями был похож на ритуальный танец двух хищников, которые по очереди признают право друг друга на существование.

Старшина уже собирался встать, но что-то вспомнил:

– Да, вот ещё, – он вернул удостоверение и чуть придвинулся ближе, чтобы не привлекать внимания посторонних ушей. – По ночам пошаливать стали.

– Пропадать машины? – уточнил Ардор.

– Пропадать, – подтвердил полицейский. – Останавливается человек передохнуть, кофе выпить, глаза на пять минут закрыть, а машина исчезает вместе с ним в неизвестном направлении. Найдём, конечно, – он сказал это с тем профессиональным оптимизмом, в который сам верил ровно наполовину, – но пока искать будем, многое случится.

– Есть координаты? – спросил барон тоном человека, которому уже совершенно очевидно, в каком именно направлении сейчас попытаются подтолкнуть его совесть.

– Не координаты, а так, наблюдение, – старшина почесал щёку. – Вроде бы подлавливают тех, кто послабее и устал. Кто машину бросает абы как, кто один ездит, без напарника.

Он чуть помолчал, поглядел на крепкого егеря напротив, и добавил, уже честнее: