Текст книги "Сорок третий (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Граф Гарсан. Я, барон Увир, обвиняю вас в том, что вы человек без чести и носите титул которого недостойны.

Радостно гудящий зал замер. Вызов в такой форме, не давал вызываемому ни единого шанса соскочить. Тем более после только что закончившейся дуэли. Победитель был вправе потребовать крови самого инициатора, и барон сделал это.

– Я принимаю вызов. – Граф встал. – Пусть секунданты согласуют протоколы и подпишут. Мой выбор – метатель.

Регламент подобных поединков не отличался сложностью. Однозарядные дуэльные метатели проверяли, заряжали, разыгрывали кому какой, выдавали дуэлянтам, дуэлянты выходили к черте, и по сигналу судьи делали выстрел. Если оба живы, то судьи вновь заряжали оружие и случалось порой так, что раненый, но не умерший противник, вынужденно дожидался выстрела ставящего точку в его жизни.

Нового сержанта внимательно оценивали не только офицеры, но и дамы, благосклонно глядя на мощную и подвижную фигуру представляли его совсем в других интерьерах. Да, сержант, но, барон! И не безземельный какой. Баронство Увир, не самое богатое, но и бедным его не назвать. А значит у мальчика отличные перспективы, куда ни посмотри. И тут стоит подсуетится чтобы стать верным проводником для малыша в бурном море интриг и больших денег.

Поэтому многие дамы, и даже те, кто замужем, внутренне облизывались глядя на красавчика, от всей души желая ему новой победы. Ведь граф Гарсан маленький, щуплый, старый и имел самый большой грех на какой способен мужчина – скупой. А значит пусть умрёт.

– Дуэль по вызову барона Увира к графу Гарсану. Дуэль до смерти одного из участников. – Объявил судья, и взмахнул платком. – Сходитесь.

Дуэльные метатели украшались насечками, утяжелялись для более стабильного выстрела и Ардору пришлось покрутить железку в руках привыкая к балансу и «обминая» рукоять.

Он уже разогнал тело, и когда прозвучал сигнал судьи увидел, как вспыхнуло пламя выхлопа вокруг обреза ствола графа, и к нему метнулся промельк удлинённой пули.

Чуть развернувшись боком, он пропустил пулю, и прицелившись, нажал на спусковой крючок, глядя как его пуля, летит в голову графа, и попав в лоб, вылетает из затылка с потоком кровавых ошмётков, останавливаясь в деревянном щите на стене.

Глава 10

С получением сержантского звания, он получил возможность свободно выходить в город. Не как рекрут и под надзором, не по спецсписку, а как взрослый человек. Расписался у дежурного, взял отпускной жетон и до отбоя его формально не существовало для службы.

Рядовым такое даже не снилось. Им, чтобы вырваться за ворота, приходилось выстаивать очередь у ротного, выслушивать нравоучения, затем выписывать себе «выходной билет» у писаря роты, и после ещё отчитываться, где были, что делали и почему задержались на пятнадцать минут. И всё это, только в течение двух выходных дней в неделю, а в остальное время город можно было наблюдать разве что через сетку забора.

Чуть больше свободы имели рядовые технических специальностей. Механики, связисты, мастера по наладке и ремонту эфирных установок. Их чаще гоняли в город по делам, они знали лавки, мастерские, имена нужных людей. Но жили они всё равно на казарменном положении. общий подъём, общий отбой, тот же устав, и те же наряды.

У Ардора, по большому счёту, и желания‑то особого не было куда‑то рваться. Он несколько раз выезжал в город скорее от скуки, чем по потребности. Один раз выбрался с группой сослуживцев до местного «весёлого дома» ‑ посмотреть, как это вообще устроено в этом мире.

Заведение встретило его полутёмными коридорами с мягким, но навязчивым запахом дешёвых духов, пота и пролитого алкоголя. Красные абажуры, тяжёлые портьеры, музыка из захлёбывающегося музыкального агрегата. Девочки ‑ кто совсем молодые, кто уже с уставшими глазами ‑ улыбались по привычке, а не потому что радовались. В их взглядах он слишком хорошо узнавал ту самую выученную отрешённость, которой многие на его прежней работе пытались защищаться от происходящего.

Для кого‑то это могло стать утешением, для него ‑ нет. Ни одна из них не произвела никакого положительного впечатления. Пара автоматически прилипших к рукаву рук, шёпот в ухо, обещания «сделать приятно, как ты захочешь» вызывали у него скорее профессиональное, холодное отстранение, чем возбуждение. Он видел, кто перед ним: люди, уставшие продавать своё тело и улыбку.

Сделав пару вежливых кругов по залу и отказавшись от навязчивых предложений, он расплатился за питьё и вышел на улицу в ночной воздух, оставив сослуживцев развлекаться. С того вечера он понял: «снимать напряжение» таким способом ‑ не для него. Слишком много мусора остаётся в голове.

Знакомиться же с приличными дамами он поостерегся. Здесь, в центре герцогства, любой неверный шаг мог отозваться не только сплетнями, но и разбирательством в суде чести. Кто знает, что у неё в голове, кто у неё родственники и какие у них связи? А начинать службу с любовного скандала – удовольствие сомнительное.

Поэтому он демонстративно игнорировал все авансы: вежливые взгляды, остановленные на полудвижении веера, случайные касания локтя в толпе, приглашения «на бокал вина после спектакля». Записки, аккуратно подсунутые к мундиру, он даже не разворачивал, конверты с изящными монограммами не вскрывал, а визитки ‑ тонкие пластинки шёлковой бумаги с тиснением золотом ‑ не брал в руки вообще, чтобы потом нельзя было сказать: «Он принял».

По статусу такие атрибуты могли позволить себе только высшее дворянство или чиновники в ранге от генерала и выше, и, разумеется, их жёны. Золото, шёлк, фамильные гербы ‑ всё это служило не просто флиртом, а политическим заявлением: «Я считаю возможным обратить на тебя своё внимание». Для любого молодого офицера такая связь могла стать короткой дорогой наверх: покровительство, быстрые повышения и непыльные, сытные должности.

Но он слишком много видел, как подобные «романы» превращаются в удавку. Та же самая связь могла как облегчить службу, так и совершенно её уничтожить. Любая ссора, ревность, случайное слово и на тебя обрушиваются не только капризы дамы, но и весь аппарат её мужа, её рода и многочисленных друзей.

Он сам для себя принял простое правило: пока не укрепит своё положение, не обзаведётся собственной системой устойчивости, ‑ никаких «милых связей» с теми, у кого в кармане герб и на пальце семейный перстень.

Так что, когда в офицерской столовой очередной мальчишка-посыльный, протягивал ему конверт «от имени госпожи такой‑то», Ардор лишь лениво отодвигал руку:

‑ Забирай обратно любезный, ‑ Отвечал он. ‑ Я не читаю того, что мне не положено читать по уставу.

Со стороны это выглядело почти как демонстративная тупость. Постепенно в женском обществе за ним закрепилась репутация буки, дундука, солдафона и сапога ‑ человека, думающего только о боевой подготовке, а в социальных играх ничего не понимающего и не желающего понимать. Кто‑то фыркал: «Ну и дурак, такую птицу оттолкнул». Но люди опытные и бывалые, наоборот, относился с пониманием, хотя вслух об этом не говорили.

Зато этому «солдафону» никто не мешал знакомиться с другой женской частью города ‑ той, что не связана по рукам и ногам уставами и родословными. В многочисленных театрах, кафешантанах и варьете работало море девушек: певицы, актрисы, танцовщицы, официантки, гардеробщицы. Город, наполненный военными, буквально жил на пересечении этих двух миров.

Здесь, в полутёмных залах под музыку, под звон бокалов и смех, знакомство не считалось политическим актом. Никто не записывал, с кем ты провёл вечер, никто не докладывал герцогу или генералу, что «вашу жену видели с тем-то». Улыбка танцовщицы, предложившей присесть за её столик, не тянула за собой в придачу обязательства и долги целого клана.

В этих местах он мог позволить себе быть просто мужчиной, а не бароном, сержантом или объектом интриг. И это, пожалуй, самое ценное, что город мог предложить.

Певческий дуэт сестёр Шингис уже считался маленькой местной легендой. Две платиновые блондинки со стройными фигурами, длинными ногами и чарующими, удивительно слаженными голосами второй год собирали полный зал не только в своём варьете, но и успешно гастролировали по другим городам, включая столицу. Их афиши с изящными силуэтами висели на тумбах по всему Улангару, а в антракте у служебного входа всегда толпились поклонники: от задыхающихся от волнения юнцов до породистых господ в дорогих костюмах.

Поклонников у них, конечно, хватало. Цветы, сладости, безделушки, приглашения «поужинать в лучшем ресторане города» и непременные обещания «устроить в столицу навсегда» ‑ поток внимания не иссякал. Многие из этих мужчин выглядели яркими, шумными, стремились блеснуть и выделится. Кто-то эффектно бросал на сцену охапки роз, другой посылал в гримёрку коробки с драгоценностями, третий размахивал визиткой отца‑министра.

На их фоне Ардор выделялся внутренним покоем.

Он не пытался перекричать зал, не совал цветы через оркестровую яму и не прорывался за кулисы, ломая декорации. Впервые он пришёл в их варьете просто как зритель. Сел за столик у края зала, заказал безалкогольные напитки и десерт и слушал. Слушал внимательно, не отвлекаясь на болтовню соседей, и, когда зал взорвался аплодисментами, хлопал так же, как все, ‑ без показной истерики, но искренне.

Потом пришёл ещё раз. И ещё.

Заметили его почти сразу. Внешность бросалась в глаза: высокий, мощный, словно живой обелиск, с егерской выправкой и немного усталыми глазами. Но главное ‑ отсутствие суеты. Он не подзывал их жестами, не посылал записок, не пытался «случайно» столкнуться в коридоре. Просто был.

Подойти к ним он решился лишь через две недели, когда увидел, как после выступления они выходят из служебного входа, кутаясь в накидки от прохладного ночного ветра. Без сценического грима, без софитов, они казались чуть старше и… живее.

‑ Госпожи Шингис, ‑ вежливо обратился он, слегка склонив голову. ‑ Позволите пригласить вас поужинать? Без лишнего шума и суеты.

Он не вытащил визитку, не показал герб, не стал перечислять заслуги. Только назвал адрес:

‑ «Райское облако». Верхний этаж.

«Райское облако» не просто хороший отель ‑ это символ. Один из самых дорогих домов удовольствий и отдыха в Улангаре, где из окон открывался вид на город и взлётно-посадочные полосы городского аэродрома. Верхний этаж ‑ просторные апартаменты с панорамным остеклением, мягкими коврами, настоящими картинами на стенах, а не дешевыми репродукциями.

Для артистов, всю жизнь проводящих либо под прожекторами, либо в тесных гримёрках с облупившейся штукатуркой, подобная обстановка выглядела почти магией. Золотой блеск люстр, мягкий свет, белоснежные скатерти, настоящие хрустальные бокалы ‑ всё это щекотало то самое тщеславие, без которого артистами не становятся.

Ардор не торговался и не ныл о ценах. Каждый раз, когда они договаривались о встрече, он просто снимал весь верхний этаж «Райского облака» ‑ не один номер, а целиком, и приглашал сразу обеих сестёр. Чтобы никто не мешал, не случилось случайных свидетелей и посторонних ушей. Для заведения это означало очень солидный счёт, для него ‑ всего лишь необходимую цену за тишину и комфорт.

Он был щедр не напоказ, а по‑деловому: хороший ужин, вино не из дешёвых, фрукты не с ближайшего рынка, а доставленные через эфирную линию из тёплых провинций. Служащие отеля быстро привыкли к этому «молчаливому сержанту с деньгами» и старались. Свежие цветы, оперативный сервис, отсутствие лишних взглядов.

Сёстры Шингис оценили это сразу. Во‑первых, за ним не тянулся шлейф пустых обещаний: он не рассказывал, какие контракты им «устроит», не мечтал вслух о гастролях «в столице» и не пытался залезть им в душу с разговорами и советами по карьере. Во‑вторых, он отличался редким спокойствием. Рядом с ним не чувствовалось этого привычного для артисток напряжения: «сейчас напьётся, начнёт лезть в душу, вспоминать фронт, ревновать ко всей труппе».

Он слушал, когда они рассказывали о проваленном номере или удачном аншлаге, о придирчивом режиссёре или скандале из-за костюмов. Иногда бросал пару коротких, очень точных замечаний, от которых становилось ясно: он не просто кивает, а понимает, что такое сцена и работа под чужие ожидания.

И, наконец, в нём присутствовало то самое, простое и честное ‑ мощь. Надёжный, словно скала, сержант, умеющий быть мягким в словах и аккуратным в прикосновениях. В его объятиях присутствовало не столько притворное обожание, сколько ощущение силы и тёплой стены, где можно хоть на вечер перестать играть роль.

Для двух красивых женщин, привыкших к визгливым юнцам и прожжённым дамским угодникам, такой баланс ‑ сила без грубости, деньги без хвастовства, роскошь без вульгарности ‑ оказался редкой, приятной и весьма ценной находкой.

Поэтому сестры с удовольствием соглашались на новые встречи, принимали приглашения и с каким‑то почти детским восторгом в очередной раз поднимались на золотой, мягко светящийся верхний этаж «Райского облака», где за ними закрывалась дверь, отрезая шумный, хищный мир города и открывая карнавал чувственных удовольствий и наслаждений души.

Ардор уже успел приобрести себе мобильный телефон ‑ новинку, о которой в казарме спорили не меньше, чем о новейших бронемашинах. Аппарат выглядел как первая «Моторола ДинаТэк» из его прошлой жизни. Кирпич размером с добротный ботинок, весом под килограмм. Гладкий корпус, антенна, которую нужно было вытягивать с характерным щелчком, тяжёлая гарнитура ‑ держать его в руке дольше пары минут было откровенно неудобно. Стоил этот чудо‑кирпич больше десяти тысяч ‑ сумма, за которую можно купить приличный дом на окраине города или год жить в дорогом отеле.

Но мобильная связь искупала все неудобства.

Возможность набрать номер, не ища ближайший таксофон или не умоляя дежурного на КПП «дать позвонить на минутку», была для сержанта почти роскошью свободы. Он с явным удовольствием пользовался аппаратом: иногда выходил на балкон казарменного корпуса, вытягивал антенну, прислонял к уху увесистый «кирпич» и коротко договаривался о встречах, номерах в «Райском облаке», заказе столика в новом кафе или уточнял расписание репетиций сестёр Шингис.

Связь, конечно, оставалсь далека от идеала. Мобильная сеть только делала первые шаги в мире Нингола. Базовые станции стояли не везде, и стоило уехать чуть вглубь провинции или тем более приблизиться к аномальным зонам, как аппарат превращался в дорогую, тяжёлую, и бесполезную игрушку. Но здесь, в Улангаре, вышки установили в числе первых по королевству. В центре города и в военном районе покрытие держалось достаточно уверенно: иногда связь трещала, иногда срывалась на полуслове, но в целом звонок проходил.

Первые дни на него откровенно оглядывались. Как только Ардор доставал из сумки свой тяжёлый телефон, в ближайшем радиусе разговоры стихали, кто‑то толкал соседа локтем, девушки из обслуживающего персонала делали вид, что протирают тот же стол третий раз, только чтобы остаться рядом и послушать. Аппарат служил не просто удобством, но и символом статуса.

Разумеется, в городе все, кто интересовался чем‑то кроме погоды и цен на хлеб, уже знали о сержанте «северного баронства» и о его фантастическом выигрыше в двадцать миллионов. Слухи разошлись быстро: сначала в офицерских курилках, потом через бары и трактиры, потом дальше ‑ по конторам, домам развлечений, и артистическим кулуарам. Истории разрастались по пути: от «случайно сорвал куш» до «это специально для него маги тело подкрутили».

Поэтому на сержантские причуды смотрели снисходительно. Ну купил себе мобильный телефон за десять тысяч ‑ а когда ещё чудить, если не в этом возрасте и с такими деньгами? Молодой, богатый, вроде бы не дурак и к тому же служит в отличном егерском полку ‑ пусть балуется. В конце концов, многие офицеры, начудив в молодости, так и не прекращали делать это, несмотря на седины в голове и генеральские погоны на плечах.

Среди них телефон Ардора скорее вызывал усмешки и лёгкую зависть, чем осуждение:

‑ Смотри, опять со своей кирпичиной, ‑ хмыкал какой‑нибудь капитан, наблюдая, как сержант, отойдя в угол, набирает номер. ‑ Ещё пару лет ‑ и все такими ходить будем.

‑ Или в кармане таскать, ‑ отвечал другой, неизменно. – Если толщина кармана и кошелька позволит.

Ардор в этих пересудах участия не принимал. Для него аппарат служил не игрушкой, а инструментом. Ещё одной ниточкой, с помощью которой он мог управлять своей новой жизнью, не выходя из режима «боевой готовности».

Но дела в городе, какими бы приятными и шумными они ни являлись, никак не затмевали дел в полку. Для Ардора приоритет оставался прежним: сначала боеспособность, потом всё остальное.

Отделение Ардора внезапно получило всё недостающее довольствие. То, чего они годами не могли выбить через «обычные каналы», вдруг оказалось на складе: новые ремкомплекты, обмундирование нужных размеров, полный набор ЗИПа к оружию броневика. Вещмешки у солдат перестали выглядеть как экспонаты музея прошлого века, а как имущество действующего гвардейского полка.

Их «Ралтан» ‑ тяжелый, уже повидавший пустоши и всякое дерьмо бронесарай ‑ тоже словно переродился. Вместо старого двигателя, который по всем бумагам числился «исчерпавшим ресурс и подлежащим замене при первой возможности», но по факту продолжая работать через молитвы, проволоку и изоленту, вдруг поставили новый мотор. Официальный акт списания прежнего агрегата, подписанный зампотехом, выглядел как траурная грамота. Сам зампотех при этом сидел с лицом полным безысходного горя, будто хоронит ближайшего родственника. Ведь у него из рук вырывали «ещё живой, родной» узел, с которым можно было бы провернуть не одну тёмную схему или просто «оказать почтение» нужному офицеру.

Но в том, что касалось боевого снабжения своих людей, Ардор не шёл ни на какие компромиссы. Едва получив отделение, он сразу, без подводящих речей, предупредил:

‑ Я буду ругаться, ‑ сказал он ротному, потом повторил то же самое комбату и зампотеху полка подполковнику Рубиру. ‑ Буду писать жалобы. И судиться хоть в Королевском Суде, если не получу всё, что положено по штату. Хотите ‑ считайте это угрозой, хотите ‑ служебным рвением.

Сказано это было, без надрыва, но интонация не оставляла сомнений: он не блефует. В отличие от многих молодых сержантов, привыкших «договариваться по понятиям» или опасавшихся трепать нервы начальству, Ардор относился к обеспечению как к части боевой задачи. Если броня должна держать нормативную скорость на грязи, ‑ она обязана делать это. Если пушка должна стрелять ‑ она обязана стрелять причём с нужной точностью и скоростью.

Капитаны, майоры и подполковники поначалу реагировали одинаково: скрипели зубами, попыхтев, пытались объяснить про «недофинансирование», «бюрократию», «ты же понимаешь, как всё устроено». Но, уткнувшись в абсолютно каменную решимость сержанта, подписывали все требования. Особенно когда он честно предупреждал:

‑ Если откажете ‑ запрос пойдёт выше по команде. Фамилии будут в копии.

Так, под его давлением, выписали, к примеру, запрос на выдачу двух тысяч снарядов для проведения учебных стрельб роты. Бумага на первый взгляд выглядела рутиной, но именно во время этих стрельб вдруг выяснилось, что пружины в затворных механизмах их сдвоенной пушки ‑ барахло. Затворы клинили, возвратка работала с перебоями. А сами пушки давно и прочно не соответствовали тому состоянию, которое значилось в отчётах как «боеготово».

Пришлось менять и их. И тоже не без скандала.

Дело дошло до того, что командир полка лично заинтересовался фактом наличия на боевой технике списанной пушки. Листая папки и накладные у себя в кабинете, и будучи опытным служакой, он очень быстро понял, что если в одном взводе на машине стоит то, чего по бумагам «быть не должно», ‑ то, скорее всего, это не единичный случай.

Последовала внеплановая ревизия всего тяжёлого вооружения части, когда проверили пулемёты, пушки, миномёты, даже старые самоходки, пылившиеся на открытых площадках под видом «резерва». В результате зампотех, ещё недавно утешавший себя мыслью, что «как‑нибудь пронесёт», на некоторое время переселился в следственный изолятор из окна которого открывался отличный, вид на «Северные территории» и штрафной полк за ними. А с каждым днём всё лучше и лучше просматривалась каторга и каторжные бараки.

По части разговоров про «боевое братство» и «как следует себя вести зелёному сержанту» Ардор оказался глух. К нему время от времени подходили «опытные», пытались мягко или грубо объяснить, что «у нас так не принято», что нельзя «стучать наверх», что «мы же свои». Он выслушивал, кивал и продолжал делать по‑своему.

А всем, кто опасно подходил к красной черте, он показывал не кулак и не списки статей, а форменный кортик. Лёгкий, но очень острый клинок с гербом корпуса на гардe. В среде егерей этот жест имел совершенно однозначное значение: «пойдём, разберёмся, кто прав», ‑ с последующей регистрацией дуэли по всем правилам.

После двух дуэлей подряд ‑ да ещё и таких феерических, как его «сержантский поворот» и выстрел по графу ‑ желающих проверять, шутит он или нет, не осталось.

Фехтовальщики учебного центра и офицерского клуба уже месяц мусолили запись его удара. Кто‑то замедлял кадры, кто‑то рисовал схемы и пытался повторить связку на тренировке. Приём даже получил собственное название ‑ «сержантский поворот». Сначала ироничное, потом почти официальное. Выстрел в графа, сделанный на дуэльной площадке, преподаватели стрельбы разбирали на занятиях как образцовый: стойка, время, упреждение.

Естественно, при таком флёре ни один человек, сохранивший чувство самосохранения, не желал придавать спору с этим сержантом характер дуэли. Проще уступить, отступить или сделать вид, что разговора вообще не было.

Зато на учениях, последовавших сразу за ревизией технической части полка, его отделение смогло показать, ради чего весь этот шум поднимался.

Сигнал учебной тревоги прозвучал с рассветом. Отрабатывалась имитация прорыва тварей из аномальной зоны, серия учебных тревог, марш‑броски, огневые рубежи, заградительные минные поля. «Ралтан» работал, как часы: двигатель тянул, пушки стреляли без задержек, автоматика не клинила. Бойцы, давно привыкшие к своей машине словно заново узнавали её помолодевший характер. Тянула намного резвее, пружины и откатник пушки звенел звонче, и снаряды уходили не с гулом, а правильным воем.

По итогам манёвров их отделение заняло призовое место ‑ сразу вслед за первым и вторым отделениями взвода разведки, традиционно забиравших себе все первые строчки во всех сводках. Быть третьими после них, считалось в полку не просто «неплохо», а знаком того, что с этими ребятами лучше считаться.

Для кого‑то это выглядело просто строчкой на стенде «Отличившиеся части» а для Ардора, подтверждением того, что его упрямство в вопросах снабжения и техники не стало пустым упрямством. У его людей теперь появилась не только «слава», но и реальные, исправные стволы и броня, а значит, в настоящем бою у них больше шансов вернуться живыми.

Глава 11

Армия королевства, сформированная по классическому пирамидальному принципу, выглядела на бумаге просто и строго. От отделения к армии, от солдата к стратегическим группировкам.

На самом нижнем уровне этой пирамиды стояло отделение – десять-двенадцать рядовых, старших егерей и младших сержантов под командованием сержанта. Таких, как Ардор. Три–четыре отделения складывались в взвод, три–четыре взвода ‑ в роту. К ним добавлялось отделение управления ‑ те самые люди, что обеспечивали связь, документооборот, склады и вечные «подписи на бумажках».

Три–четыре роты, взвод управления и технического обеспечения образовывали батальон, и каждый батальон имел своё назначение. Штурмовой, линейный, резервный, сапёрный, транспортный, учебный. Над ними ‑ полк, куда входило от трёх до пяти батальонов, плюс несколько отдельных рот и взводов обеспечения и управления. Ремонтники, связисты, разведчики, тыловики, выше полка – дивизия, три дивизии сводились в корпус, а три корпуса ‑ в армию. Простая арифметика, но за каждым числом стояли тысячи лиц, голосов, характеров.

И где‑то в этом многоярусном слое располагался и его восемнадцатый разведывательно‑штурмовой егерский полк ‑ живая, дышащая махина из людей, машин и документов.

Всего армий в королевстве насчитывалось четыре ‑ по сторонам света. Удобно для штабистов и картографов, наглядно для газет и простых обывателей: северная, южная, центральная и восточная.

Ардор служил как раз в Северной. Эта армия стояла между королевством и тем, что на картах аккуратно обозначали как «Гилларское королевство», а в разговорах чаще называли проще: «говнюки, вечно лезущие через границу». В её полосе ответственности находился весь север, Сальдинская Пустошь, аномальные зоны, через которые периодически прорывалась всякая деструктивная дрянь, и традиционные караванные пути, по которым то и дело шныряли гилларские наёмники в статусе «то ли торговцы, то ли разведчики».

Южная армия прикрывала ту же самую Гилларскую границу, но с другого бока, плюс смотрела в сторону небольшой, но очень злой Таргианской империи. Таргианцы не могли похвастаться размерами территории, зато умели концентрировать силу на ограниченных участках, устраивая молниеносные рейды и пограничные конфликты, после которых приходилось долго собирать осколки.

Центральная армия служила чем‑то вроде клина, вбитого между амбициями соседей. Она закрывала границы с герцогством Истар ‑ богатым, нервным, вечным участником дипломатических игр и с Таваланским Астархатом, сложным политическим образованием, где власть делили между собой военные кланы и жреческие касты. Там войну вели не только пушками, но и интригами, договорами, а также непризнанными «инцидентами» на границе.

Восточная же армия стояла особняком. Формально её тоже называли армией, но по сути она представляла собой флот и подразделения морской пехоты. Они закрывали океанское побережье, охлаждая аппетиты прибрежных государств, которым слишком сильно хотелось потрогать чужие торговые пути и порты, и держали под контролем маршруты пиратов Морской Республики ‑ вольного, богатого и крайне зубастого образования, где каждый крупный капитан ощущал себя маленьким королём.

Сознание того, где именно в этой пирамиде он находится, добавляло его службе особый привкус. Он был всего лишь сержантом одного отделения в одном полку одной дивизии Северной армии. Но именно эта армия стояла на том рубеже, куда в случае чего хлынут войска, и монстры. И мысль о том, что за его спиной ‑ не абстрактные линии на карте, а реальные города, деревни и люди, делала все эти схемы с «тремя ротами в батальоне» очень личными.

Их полк уже третий месяц числился в «боевом резерве» – время, официально отведённое на принятие пополнений, полную техническую ревизию и боевое слаживание. Для солдат это напоминало странный отпуск с подвохом. Вроде не под пулями, спишь в нормальной казарме, но каждый день ‑ занятия, проверки, учения, и над всем этим постоянно висит тихое «скоро поедем хлебать из кухни на колёсах».

С окончанием больших учений, которыми подвели итог их своеобразного «отпуска», полк вступал в боевую службу и выдвигался на позиции, занимать линию вместо шестого разведывательно‑штурмового полка, отводимого в тыл на такую же передышку и перевооружение.

Выдвигались воздухом.

Машины роты Ардора одна за другой заняли свои отметки – прямоугольники, выкрашенные на бетонке аэродрома. Рядом плавно опустился громадный транспортный воздухолёт ‑ пузатый, с низко висящим фюзеляжем и широким раскрывающимся «ртом» грузовой аппарели и по команде каждый бронесарай по очереди заехал в просторное «брюхо» воздушного грузовика. Внутри гул стоял такой, что вибрация чувствовалась даже через подошвы. Броневики зажимали тяжёлыми скобами, трещали гаечные ключи, откуда‑то доносились короткие команды борттехников. Когда машины оказались накрепко прихвачены к силовому набору корпуса, чтобы при турбулентности не превратиться в болтающиеся ядра, рота начала погрузку в пешем порядке.

Люди заходили плотной колонной, проверяя на ходу снаряжение: подтянуть ремень, поправить подсумок, ещё раз глянуть, на месте ли рюкзак с имуществом. Внутри транспортника стоял запах дыма, масла, металла и старой краски, смешанный с теплом сотни тел. Кто‑то шутил, кто‑то молча устраивался на складных сиденьях вдоль бортов, кто‑то сразу закрывал глаза, умея спать в любом положении.

При максимальной скорости в семьсот километров в час транспорты шли всего на четырёх сотнях, экономя моторесурс и топливо. Командование не спешило жечь двигатели понапрасну. Ведь война ‑ войной, а бюджет по смете. Да и тряска на крейсерской сильно поменьше, что тоже имело значение: мало кто любит, когда его кишечник пытается расплескаться через рот.

Высаживались в том же порядке, только наоборот. Сначала люди, отделения по трапам, колоннами к своим временным точкам сбора, под рёв двигателей и свист ветра. Лишь когда площадка вокруг корабля очищалась от пехоты, из раскрытого чрева по одному выходили броневики и грузовые машины. Словно тяжёлые звери, возвращённые в естественную среду. Короткий рёв мотора, осторожный съезд по аппарели, разворот и уход на отведённые стоянки.

Восемнадцатый разведывательно‑штурмовой занимал уже обжитой военный городок и готовился выполнять те же задачи, что и их предшественники. Никаких сюрпризов: разведка пустошей, удержание миграции мутантов, чтобы твари не просачивались к промышленному поясу, и штурм отдельных аномалий, если те начинали слишком активно «дышать» в сторону обжитых земель.

Плюс, как всегда, «сопутствующие радости»: ловля караванов контрабандистов, работорговцев и наркоторговцев, уничтожение вражеских разведывательных и старательских групп, которые пытались под видом «охотников за редкостями» обшаривать пограничные аномальные зоны. В совсем редких случаях – добыча каких‑то особых веществ или растений по согласованию с Генштабом, когда наверху решали, что «риск оправдан».

Третья рота получила участок лагеря рядом со штабным шатром из пяти палаток—шатров. На земле уже стояли сами палатки, завезённые заранее инженерами, строившими этот лагерь, лежали деревянные щиты чтобы не развозить грязь, и даже стойки с фонарями ночного освещения. Солдаты отделения Ардора разошлись по местам работая как хорошо отлаженный механизм: кто‑то проверял натяжку тросов, кто‑то подсоединял к распределительным щиткам розетки, кто‑то запускал подачу воды, настраивал полевые умывальники, кто‑то осматривал печки и вентиляцию.