Текст книги "Жозефина. Книга первая. Виконтесса, гражданка, генеральша"
Автор книги: Андре Кастело
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)
Ни для Гортензии, ни для Евгения комнаты не предусмотрены. Дети находятся в пансионах: Гортензия у г-жи Кампан[91]91
Кампан – Жанна Луиза Анриетта Жене, в замужестве Кампан (1752–1822), доверенная приближенная королевы Марии Антуанетты, после казни последней, а затем Термидора – содержательница пансиона в Сен-Жермене.
[Закрыть], а Евгений, вернувшийся из армии, поручен заботам гражданина Патрика Мак Дермота, директора «Ирландского колледжа», тоже расположенного в Сен-Жермене. Поэтому Роза может жить на свой вкус, а мы знаем, что это означало.
В особняке, разумеется, много лишнего, но не хватает кое-чего самого необходимого. То же – в загородном доме в Круасси, за наем которого платит или будет платить Баррас. «Г-жа де Богарне, – рассказывает он, – предложила мне принять на себя невыплаченную ею часть задатка за аренду дома в Круасси. Я согласился, но, обосновавшись там, она призналась мне, что не в состоянии выплачивать очередные взносы, а за прошлые месяцы – тем более; я заплатил за все и даже за починку того, что пришло в ветхость». Когда, уже став членом Директории, он ездил завтракать к Розе, перед ним скакали жандармы и везли корзины с провизией. «Птица, дичь, редкие фрукты переполняли ее кухню, а ведь была самая голодная година, – рассказывает сосед Розы будущий канцлер Паскье. – В то же время в доме не хватало кастрюль, стаканов и тарелок, которые ей приходилось занимать в нашем убогом хозяйстве».
Иногда Роза выполняет также обязанности хозяйки в особняке Барраса на улице Шайо, там, где теперь у нас музей Гальера[92]92
Музей Гальера – музей Моды и костюма на авеню Петра I Сербского в Париже, помещающийся в здании, построенном герцогиней Гальера и завещанном ею столице Франции.
[Закрыть].
* * *
Однажды не то в прериале, не то в мессидоре III года г-жа Тальен пригласила в Хижину странного военного, хилого и обтрепанного, которого встретила неизвестно где. Быть может, у г-жи Перлон, которая отлично знает его семью, но, вероятнее, у Барраса, покровительствующего ему с 1793. Его плохо напудренные волосы свисают, «как собачьи уши» на впалые, отливающие желтизной щеки. Он без перчаток, на нем старый изношенный сюртук. Что касается сапог, то их уже много месяцев не касалась щетка. Как ни удивительно, этот военный – генерал, но числится в резерве. Его половинное жалованье позволяет ему есть всего раз в день, и в полдень он довольствуется чашкой черного кофе. Он живет довольно далеко от Аллеи вдов, около моста Сен-Мишель, но отправляется к своей покровительнице пешком: ему не на что нанять экипаж.
Зовут его Наполеон Буонапарте.
Терезию он посещает, прежде всего, потому, что ухаживает за ней. «Г-жа Тальен была тогда умопомрачительно хороша, – скажет он на Святой Елене. – Хотелось целовать ей и руки, и все, что можно». Но видится он с ней еще и затем, что хотел бы получить форменные штаны, а это почти невозможно: он в резерве, сукно же выдается лишь тем офицерам, что в строю. Кроме того, сославшись на состояние здоровья, он, артиллерист, отказался принять начальствование над пехотной бригадой и отправиться в Западную армию под командованием Гоша. Он не раз слышал, как Баррас восклицал:
– Женщины кое на что годны в этом мире: они услужливее мужчин.
Поэтому он расхрабрился и изложил г-же Тальен свои экипировочные заботы. Терезия нашла участие в этом деле забавным и через несколько дней встретила беднягу такими брошенными через всю гостиную словами:
– Ну вот, мой друг, вы и получили ваши штаны!
Позднее будущий император вспомнит об этом. Вспомнит он также, что Богоматерь Термидорианская расхохоталась ему в лицо, когда он предложил ей развестись и выйти за него.
Заметила ли его Роза во время своих визитов в Хижину? Помнит ли она, как однажды вечером Баррас представил ей этого маленького корсиканского военного? Неизвестно. Во всяком случае, впечатления на нее он не произвел. Однако у этого бедняка довольно тонкие черты лица и изысканный рисунок губ. «Сегодня мне кажется, – пишет один из тех, кто видел Бонапарта в те времена, – что тонкий, изящный, решительный контур его рта обличал в нем человека, презирающего опасность и отнюдь не избегающего ее».
Баррас, без сомнения, испытал то же чувство, когда бывший комиссар Тюро первым назвал имя Буонапарте в ночь с 12 на 13 вандемьера. Конвент готовился самораспуститься и уступить власть Директории. Депутаты только что проголосовали за декреты, которые правыми секциями, воспользовавшимися аргументацией «левых», были расценены как «оскорбительные для нации». Разве не будет ограничено число избирателей? Разве не умален суверенитет народа тем, что его избранники потеряют две трети мест в будущем Собрании, поскольку их зарезервировали за собой члены Конвента, не столь наивные, как члены Учредительного собрания в 17 91?
Миролюбивый генерал Мену, дезориентированный этим мятежом «правых», своих союзников по Прериалю[93]93
Прериаль – имеется в виду восстание парижской бедноты против термидорианского Конвента, происходившее 1–4 прериаля III года Республики (20–23 мая 1795).
[Закрыть], капитулирует. Члены Конвента, по их собственному выражению, отдают себе отчет, что «молния революции потухла в их руках». Конвент в отчаянии назначает командующим войсками Парижа Барраса, который 9 термидора возглавил удар по ратуше и Робеспьеру. Бывший младший лейтенант колониальных войск при Людовике XVI сознает, что генерал он случайный, без всякого опыта; поэтому он ищет себе в помощь настоящего генерала и – предпочтительно – артиллериста.
– Буонапарте, – бросает Баррас.
Фрерон, ухажер Полетты Бонапарт, будущей Полины, одобряет предложение. Баррас, видевший Бонапарта в деле во время осады Тулона, соглашается.
– Приведи его, – говорит он Фрерону.
«Мемуары» Барраса, частично написанные Русленом де Сент-Альбеном[94]94
Руслен де Сент-Альбен – граф Александр Шарль Омер Руслен де Корбо де Сент-Альбен (1773–1847), политический деятель и публицист, которому Баррас по завещанию поручил отредактировать и дописать его «Мемуары». Опубликовал их сын Руслена Ортанзиюс де Сент-Альбен.
[Закрыть], представляют собой набор намеренных ошибок. Так, например, будущий директор утверждает, что это он произвел в капитаны лейтенанта Бонапарта под Тулоном, тогда как чин капитана был дан его «преемнику» Людовиком XVI девятнадцатью месяцами раньше.
В рассказе Барраса не фигурируют ни Тюрро, ни Фрерон. Это он сам якобы сказал:
– Заменить Мену? Нет ничего легче. У меня есть нужный вам человек. Это маленький корсиканский офицер, который не заставит себя просить.
Если верить Баррасу, Бонапарта нигде не могли найти: он собирался стать на сторону роялистов, но те отказались от его услуг.
По утверждениям других очевидцев, будущий император сидел на спектакле в театре Федо, когда разнесся слух, что роялистские секции идут на Конвент. Тогда он отправился бродить по кулуарам Собрания, где его нашли и отправили на площадь Карусели в штаб Барраса.
Бесспорно одно: в тот вечер Бонапарт был поглощен мыслью поступить на турецкую службу. Разве 15 сентября после отказа принять назначение в Вандею он не был уволен из армии Комитетом общественного спасения под председательством Камбасереса[95]95
Камбасерес – Жан Жак Режис де Камбасерес (1753–1824), французский политический деятель, член Конвента и Комитета общественного спасения, затем второй консул и редактор знаменитого Гражданского кодекса, затем канцлер Империи, председатель сената и герцог Пармский. Был ближайшим помощником Наполеона по гражданской части.
[Закрыть], хотя последний использовал – и оценил – его в топографическом бюро?
Забавно читать в «Мемуарах» Барраса рассказ об этой знаменитой ночи. «Силы, которыми я располагал, состояли всего из пяти тысяч человек всех родов войск. Сорок орудий находились на равнине Саблон[96]96
Равнина Саблон – в XVIII в. местность к западу от Парижа, на которой проводились воинские учения.
[Закрыть] под охраной всего пятнадцати человек. Была полночь, и из различных источников меня предупреждали, что атака на нас начнется в четыре часа утра. Я сказал Бонапарту:
– Сам видишь, медлить нельзя, и я был прав, выбранив тебя за то, что ты не появился раньше. Пусть немедленно захватят эти пушки и спешно доставят их в Тюильри.
Бонапарт тотчас выполнил мой приказ и отправил туда Мюрата с тремя сотнями сабель…»
Выходит, Бонапарт лишь «выполнял» приказ Барраса! И только за эту роль простого исполнителя он получил прозвище «генерал Вандемьер», чин дивизионного генерала 16 октября, а 26 – пост командующего войсками Парижа!
Как бы то ни было, он изумил каждого, кто его не знал, иными словами – всех. Странным генералом казался этот щуплый человек в маленькой треуголке с «невозможным султаном» и саблей, бившей его по тощим икрам и «честное слово, отнюдь не выглядевшей оружием, которое вознесет его!»
Вечером 13 вандемьера Роза, вероятно, обедала с Баррасом – на Святой Елене Наполеон упомянет об этом одной несколько двусмысленной фразой: «Г-жа де Богарне, разумеется, радовалась победе правительства». «Нисколько не сочувствуя секциям, – рассказывает Баррас, – г-жа де Богарне лично была целиком наша, но вряд ли она что-то собой представляла». В этот вечер она узнала из уст самого Барраса, как роялисты угодили под картечь на паперти Святого Роха на улице Сент-Оноре и как их смел оттуда тот самый маленький Буонапарте, которого хорошенькая веселая вдова встречала в Хижине. Завсегдатаи Терезии Тальен одни только и могли ответить на вопрос, откуда взялся тот незнакомец с еще неслыханным именем и фамилией, правописание которой усвоить особенно трудно потому, что сам ее носитель произносит «Буонапарте». К тому же в такой форме она пишется и в «Монитёре» от 22 вандемьера.
В том же номере «Монитёра» сообщается, что пятью днями ранее, 17 числа, Баррас с трибуны Конвента огласил «постановление правительственных комитетов о разоружении секций Лепельтье и Французского театра». И добавил:
– Я приказал всем гражданам двух этих секций в течение трех часов сдать свое оружие в штаб-квартиры секций: приказ выполнен.
Узнав об этом постановлении, Евгений, хоть и не проживавший в названных секциях, испугался с делающим ему честь сыновним благоговением, как бы ему не пришлось расстаться «с саблей, которую мой отец носил и прославил честной и – по его словам – достохвальной службой». В надежде сохранить саблю, будущий вице-король Италии – ему было четырнадцать лет – по совету матери попросил приема у Бонапарта. В этот день новый командующий войсками Парижа завтракал с Баррасом у Монтансье, бывшей дамы легкого поведения и директрисы театра, которой ныне было уже за шестьдесят. Жюно сходил за своим начальником. Бонапарт принял Евгения и был тронут слезами юного Богарне. Он знал, что перед ним сын подруги Барраса и Терезии, и вернул ему саблю.
На другое утро Роза явилась поблагодарить Бонапарта, а на следующий день генерал, без сомнения, в свой черед приехал на улицу Шантрен, где только что обосновалась г-жа де Богарне. Так, по крайней мере, Наполеон, Жозефина, Евгений – не забудем и Гортензию – излагают историю «отцовской сабли», которую Баррас, не присутствовавший при этом, упрямо считает легендой.
* * *
Бонапарт вновь навестил креолку, но затем его визиты становятся более редкими, хотя он и знает, что тому, кто стремится сделать карьеру, не следует пренебрегать знакомством с женщинами.
«Женщины всюду – на спектаклях, в местах прогулок, в библиотеках, – писал он еще раньше брату. – В кабинете ученого вы встречаете хорошеньких особ. Париж – единственное место на свете, где они достойны стоять у руля; поэтому мужчины сходят по ним с ума…»
Однако все выглядит так, словно он избегает этой красавицы, которая почти что преследует его. Не потому ли, что он знает: Роза – любовница Поля де Барраса? Ведь вплоть до февраля все видели, как она рассылала приглашения «к себе» в дом N 1 8 по улице Бас-Пьер в Шайо. А быть может, он поглощен военными делами? Во всяком случае, даже если он находит ее очень красивой, а «старорежимность», с которой она его принимает, очень ему нравится, он еще не влюблен, хотя не исключено и то, что в ее присутствии его сковывает какая-то странная робость.
Но не любит ли он другую?
Накануне Вандемьера, когда Бонапарт бился как рыба об лед и жил в скромной гостинице «Синий циферблат», он все еще любил Дезире Клари[97]97
Клари, Дезире – дочь богатого марсельского негоцианта, которая одно время была помолвлена с Наполеоном, а затем в 1798 вышла замуж за генерала Бернадота, будущего маршала (1804), избранного в 1810 наследным принцем шведским, и с 1818 короля Шведского и Норвежского под именем Карла XIV. Сестра ее Мари Жюли вышла замуж за Жозефа Бонапарта (1708–1844), старшего брата Наполеона.
[Закрыть]. В конце мая того же года по приезде в Париж он получил письмо от своей юной марсельской невесты: «Каждая новая минута ранит мое сердце: она отделяет меня от самого дорогого друга… Мысль о нем не покидает меня и не покинет до могилы. О друг мой, пусть твои обеты будут столь же искренни, сколь мои, а ты станешь любить меня столь же сильно, сколь я тебя… С твоего отъезда прошел всего час, но он кажется мне вечностью!»
Бонапарт ответил:
«Я получил два твои очаровательные письма, они освежили мне душу и дали ей насладиться мгновением счастья. Печальная иллюзия, которую развеяли разлука с тобой и неуверенность в будущем! Я чувствую, однако, что, заручившись любовью моей доброй подруги, нельзя быть несчастным… Заклинаю тебя, пиши мне каждый день, каждый день подтверждай, что по-прежнему любишь меня»[98]98
Нам известны эти подробности любовной идиллии между Бонапартом и его марсельской невестой благодаря г-ну Жиро из Эны, правнучатому племяннику Дезире (см. главу «Источники»).
[Закрыть].
Затем его бездеятельность в комнатке за три франка в неделю и неопределенные мелкие обязанности в топографическом бюро привели его в состояние полного ничтожества. Он твердит Дезире: если она любит другого, пусть без колебаний бросит маленького бедного бригадного генерала без бригады и денег. Денег у него так мало, что он подумывает даже о самоубийстве. Однако находит иной способ выйти из положения. Он – если верить Баррасу – доверился последнему:
– Иди речь лишь обо мне, я сумел бы терпеливо ждать. Мужчине много не нужно. Но у меня есть семья, прозябающая в крайней нужде. Я знаю, мы справимся с неудачами. В дни революции хлеб должен найтись для всех, а ведь аристократы уже достаточно давно присвоили себе все житейские блага. Должен наступить и наш черед. Покамест же будем терпеть.
Поль де Баррас якобы подсказал ему выход из положения:
– Женитесь. Именно так мы поступали при старом режиме. Я видел много тому примеров. Все наши дворяне, как разоренные, так и те, кто никогда не разорялся, поскольку родился в семье без всякого состояния, поправляли свои дела именно таким образом. Они охотились на дочерей негоциантов, банкиров, финансистов. И ни разу не давали осечки. Если у меня найдется время подумать и осмотреться, я подыщу вам такую.
И виконт, посмеиваясь про себя, якобы предложил Бонапарту жениться на Монтансье, родившейся в 17 30! Бонапарт – опять-таки по словам Барраса – ответил, опустив глаза:
– Это заслуживает размышления, гражданин народный представитель. В особе мадемуазель нет ничего, что меня отталкивало бы: разница в возрасте – это одна из вещей, на которые в годину революции нет времени обращать внимания. Но осталось ли после всех ее несчастий у нее столь же крупное состояние, как и раньше? Когда задумываешься о таком важном деле, как брак, следует знать, на чем он будет строиться.
Бывшая актриса располагала 1 200 000 ливров и накануне 13 вандемьера согласилась встретиться с «претендентом» на ее руку.
«Мы встаем из-за стола, – повествует Баррас. – Жених с невестой подходят друг к другу и затевают весьма конфиденциальный разговор. Я отхожу в сторону. Слышу, как они говорят: „Мы сделаем так, мы сделаем этак…“ Мы на каждом шагу. Это уже то самое мы Коринны, что так хорошо передала г-жа де Сталь в своем знаменитом романе. Бонапарт говорит о своей семье, с которой рассчитывает познакомить м-ль Монтансье. Его мать и все его братья, несомненно, оценят такую замечательную женщину. Он намерен при первой же возможности съездить с нею на Корсику. Там великолепный климат. Это край долголетия, новая страна, где, имея солидный капитал, можно быстро разбогатеть, за несколько лет удвоить его и т. д. Бонапарт расписывает своей будущей половине корсиканские замки, которые стоят воздушных, В ту минуту, когда в разговор двух голубков вмешиваюсь я, мне докладывают, что в Париже беспорядки и мои коллеги вызывают меня в Комитет общественного спасения.
– Поручаю вам охранять дом, – бросаю я Бонапарту и м-ль Монтансье.
И оставляю их одних».
Эти амуры шестидесятилетней женщины с двадцатишестилетним мужчиной показались бы выдумкой чистой воды, если бы накануне Вандемьера Бонапарт не вознамерился жениться на подруге своей матери г-же Пермон-Комнин, которая, по годам, сама могла произвести его на свет. Когда Бонапарт сделал свое странное предложение, в соседней комнате находилась маленькая Лора, будущая герцогиня д'Абрантес. Она слышала, как после краткого «оцепенения» мать ее разразилась хохотом и ответила своему вздыхателю:
«– Поговорим серьезно, дорогой мой Наполеон. Вы думаете, что знаете, сколько мне лет? Так вот, вам это не известно. Я и не открою вам этого, потому что у меня тоже есть свои слабости. Скажу вам только, что я гожусь в матери не только вам, но и Жозефу. Оставим эту шутку: в вашем присутствии она меня удручает.
Бонапарт возразил и повторил, что, на его взгляд, все это вполне серьезно; что возраст женщины, на которой он женится, ему безразличен, коль скоро ей, как в данном случае, на вид не дашь и тридцати, и что он зрело обдумал свое предложение. Затем он добавил такие примечательные слова:
– Я хочу жениться. Меня хотят женить на женщине очаровательной, доброй, приятной и связанной с Сен-Жерменским предместьем[99]99
Сен-Жерменское предместье – в XVIII – начале XIX вв. аристократический квартал Парижа.
[Закрыть]. Мои парижские друзья хотят этого брака. Мои прежние друзья стараются его не допустить. А я хочу жениться, и то, что я вам предложил, устраивает меня во многих отношениях. Подумайте.
Моя мать положила конец разговору, со смехом ответив Бонапарту, что она уже подумала».
«Очаровательной, доброй, приятной» женщиной могла быть только Жозефина, а «парижскими друзьями» – Тальен и его жена, поскольку Баррас, по его собственному признанию, вмешается в «дело» лишь много позднее, когда оставит Розу ради г-жи Тальен. В таком случае, именно Терезия подтолкнула женщину, «связанную с Сен-Жерменским предместьем», написать в конце концов знаменитую записку, которая имела целью вновь «подцепить» того, кто, казалось, забыл Розу.
«Вы больше не появляетесь у друга, который вас любит, вы его совсем забросили, и вы не правы, потому что он нежно к вам привязан.
Приезжайте завтра, в септиди[100]100
Септиди – седьмой день декады по республиканскому календарю.
[Закрыть], позавтракать со мной. Мне необходимо видеть вас и потолковать с вами о ваших интересах.До свидания, мой друг, обнимаю вас.
Вдова Богарне».
Если тут не заговор двух подруг, какие чувства движут Розой? Без сомнения, она думает о том, что однажды сказал ее приятель Сегюр:
– Этот маленький генерал, похоже, станет большим человеком.
Разумеется, она уже «обладала» Баррасом, одним из пяти королей Республики после 30 октября, считавшимся тогда большим человеком. Но она не могла не понимать, что этот «покровитель» будет «покровительствовать» ей лишь временно. Ей требовалось что-нибудь получше – мужчина, которого не испугают ее расходы, эта бочка Данаид[101]101
Бочка Данаид – бездонная бочка. Согласно античному мифу, 50 дочерей царя Даная в одну ночь убили всех 50 своих мужей, за что боги осудили их вечно наполнять бездонную бочку.
[Закрыть]. К тому же она находила Бонапарта забавным – она своим певучим креольским говорком произносила «за-а-бавным». Конечно, он не Бог весть что… Короче, рассорившись теперь с г-жой Пермон и полагая, что вдова Богарне не из бедных, генерал Бонапарт является к ней в этот пресловутый септиди, и Роза для начала ловко дает ему понять, что ее связывает с Баррасом лишь большая дружба. Все пересуды о них – клевета! Наивный маленький генерал уже готов верить чему угодно.
Затем он вступает в беседу с хорошенькой вдовой, делающей вид, что она сочувственно внимает его излияниям насчет «своих интересов». Он, несомненно, распространяется о командовании Итальянской армией, которое надеется получить, рассказывает о своей семье. «Ты знаешь, – писал он в прошлом брату Жозефу, – я живу лишь постольку, поскольку могу доставлять радость своим близким». Поэтому, едва успев выйти из боя, он уже послал деньги своему клану: «Я отправил семье пятьдесят или шестьдесят тысяч франков, серебро, ассигнаты, тряпки. Теперь она ни в чем не нуждается. Она всем снабжена в избытке».
Он попросил места консула для Жозефа. Люсьен[102]102
Люсьен… Луи… Жером – младшие братья Наполеона (1775–1840, 1778–1846 и 1784–1860 соответственно).
[Закрыть], уже прикомандированный к Фрерону и отправленный с ним в служебную поездку, назначен 2 8 октября комиссаром интендантства. Двумя днями раньше Наполеон произвел Луи в лейтенанты артиллерии, а 12 ноября взял его к себе адъютантом. Он позаботится о маленьком Жероме, которого к концу года поместит в коллеж.
– Не могу сделать для своих больше, чем делаю.
«Клан» может быть доволен, но – и так продлится до конца невероятной карьеры Наполеона – клан будет считать, что для него всегда делают слишком мало.
Бонапарт много раз возвращается на улицу Шантрен, невзирая на присутствие мопса Фортюне, который ревниво лает на непрошеного чужака и пытается его укусить. Роскошь, чисто показная роскошь галантной дамы, ослепляет его. Он восхищается всем, в том числе очаровательной манерой Розы принимать гостей, каждому из которых она говорит именно то, что надо сказать, тактом, с которым она поддерживает разговор, и способом, которым она варит подаваемый ею самой кофе – «мартиникский кофе, присылаемый ей матерью с собственных плантаций». Бонапарт даже не подозревает, что у хозяйки дома за душой одни долги, что слугам платят редко, а поставщикам и того реже и что у «Розы бесконечно больше платьев и шалей, чем сорочек и юбок». Правда, о последних двух предметах туалета речь и не заходит – это было бы неуместно. Перед этой «дамой» гость чувствует себя сущим провинциалом и… чересчур уж мелким дворянчиком. Он ведь еще не знает, что титул виконтессы ею узурпирован. Бонапарт весь под властью несравненных чар «несравненной Жозефины», Он уже зовет ее так, не желая употреблять имя Роза – его произносило слишком много мужских губ.
– Какой за-а-бавный этот Бонапарт!
Теперь он любит ее, как никогда еще не любил.
– Я действительно любил ее, но не уважал: она была слишком ленива, – признается он на Святой Елене.
Покамест он ослеплен. Он больше не слышит ее лжи, не разгадывает ее хитростей, не видит явной поверхностности, но заодно не чувствует ее щедрости, услужливости, неумения ненавидеть, простоты. Он ослеплен тем, о чем говорит во второй – и не слишком приличной – части своего признания:
– В ней было нечто такое, что нравилось. И, прежде всего, п…, лучше которой не бывает. Там таился весь мартиникский Труаз-Иле сразу.
Она, черт ее побери, отлично это знает и пускает в ход свое искусство кокетки, каким владеет в совершенстве. Ее забавляет разожженная ею пламенная страсть, и на следующий же день, после того как она отдалась ему, – это было для нее отнюдь не трудным шагом, – она несколько удивлена, не без труда разбирая его первое письмо:
«7 часов утра.
Я просыпаюсь, весь полон тобой. Твой портрет и воспоминание о вчерашнем упоительном вечере не дают покоя моим чувствам. Как вы действуете на мое сердце, нежная и несравненная Жозефина! Вы сердитесь? Вы печальны? Вы встревожены? Моя душа разрывается от боли, и для вашего друга нигде нет покоя. Но сколь я счастлив, когда, отдаваясь подчинившему меня чувству, я впиваю с ваших губ, черпаю из вашего сердца пламя, которое меня сжигает. Ах! Этой ночью я отчетливо понял, что ваш портрет – это не вы! Ты выезжаешь в полдень, я увижусь с тобой около трех. А пока что, mio dolce amor[103]103
Mio dolce amor (ит.) – моя нежная любовь.
[Закрыть], прими тысячу поцелуев, но не возвращай их: они воспламеняют во мне всю кровь».
Вот он и стал жертвой чар.
Он околдован возможностью держать в объятьях это томное чувственное тело, все в ямочках, гибкое, как пальма Антильских островов, дышащее любовью. Он, неопытный, восхищен также искушенностью своей партнерши. Партнерши настолько ловкой, что ей удается внушить, будто именно с ним она открыла для себя и постигла эту восхитительную науку.
Началось сказочное приключение, которое превратило маленькую креолку легкого нрава – и еще более легкого поведения – в повелительницу обширной империи и королевства.
