Текст книги "Жозефина. Книга первая. Виконтесса, гражданка, генеральша"

Автор книги: Андре Кастело

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

В сентябре 17 87, в последний раз перед бурей, лес звенит от королевских рогов. Рядом с кем – с Мими, с герцогом де Лоржем или графом де Крене – охотится и проводит приятные часы виконтесса? Почем знать? Может быть, со всеми тремя?

В том же месяце в Париже лейтенант Буонапарте проникается жалостью к женщине, которая, невзирая на холод, «бродит по аллеям» Пале-Рояля.

– Идемте к вам, – предлагает она.

– Что нам там делать?

– Мы согреемся, а вы утолите свои желания.

В тот вечер он впервые познал любовь. Было ему восемнадцать. И когда, по обычаю, женщина спросила, как его зовут, она – здесь мы готовы держать пари – удивилась, услышав от «клиента»:

– Наполеоне.

Через несколько лет это имя удивит куда меньше.

* * *

У Розы очаровательные утешители, но тем не менее остаются серьезные денежные заботы. Содержание, положенное ей от виконта, часто выплачивается с опозданием. У г-на де Богарне крупные личные расходы. Разве он не сделал ребенка некой «молодой хорошенькой барышне из очень достойной семьи»? С полным хладнокровием он вчиняет Розе иск в связи с их неразделенными поместьями на Мартинике. У г-жи де Богарне возникают также трудности с получением средств из Труаз-Иле. Чтобы разжалобить отца, она пишет ему о маленькой Гортензии, которая часто думает о своих дедушке, бабушке и «тете Манетте». «Она спрашивает меня, – сообщает Роза: – „Мама, скоро ли я их увижу?“ Вот как она уже теперь лепечет».

Барон Таше приезжает во Францию и передает племяннице вексель на 27 89 ливров. Это все, что сумел собрать г-н де Ла Пажри. Только и всего? – жалуется Роза. Такой жалкой суммой ей не ублаготворить своих кредиторов! Она пытается добиться выплаты причитающихся ей сумм через королевское казначейство. Получается еще хуже! И будущая императрица делает первые шаги в роли просительницы, роли, которую суровые времена заставят ее частенько играть, пока она не добьется известного – говоря ее словечком – «положения», и мы знаем – какого.

В июне 1788 она решает отправиться с Гортензией на Мартинику. Зачем ей это нескончаемое путешествие, этот дорогостоящий и опасный переезд, тем более что она едет в обществе пятилетней девочки? Да еще когда г-жа де Реноден только что серьезно заболела, а маленький Евгений недавно приехал в Фонтенбло на каникулы? По мнению некоторых историков, это – бегство, продиктованное любовью. Стремилась ли Роза скрыться от любовника? Отправиться к другому? Быть может, причиной всему был Сипион дю Рур, с которым она любезничала до брака и которого надеялась снова встретить в Фор-Руайале? Не пыталась ли Роза скрыть явные и докучные последствия некой связи? Быть может, все объяснялось гораздо проще: бабушка Розы скончалась, отец болел, сестра угасала и, как говорит Гортензия в своих «Мемуарах»: «Положение моей матери, хотя и блестящее, не могло заставить ее забыть о родине и семье, она оставила там престарелую мать, которую хотела еще раз увидеть». «Положение» будущей императрицы было отнюдь не блестящим – мы можем судить об этом по долгам, которые она оставила после отъезда и которые г-жа де Реноден уплатила в ее отсутствие: 103 ливра прачке, 246 ливров 10 солей двум сапожникам и более серьезная сумма в 1630 ливров, взятая у некоего Тардифа (ростовщика?). Однако, чтобы оплатить переезд свой и Гортензии, ей пришлось кое-что продать, в том числе арфу. Понадобилось также подумать об уплате ста луидоров за год вперед на содержание Евгения в «заведении для молодых дворян» на улице Берри, «рядом с садом Божона и заставой Майо», Пансион был не из дешевых.

«Султан», на который Роза, Гортензия и Эфеми сели в Гавре 2 июля 1788, едва не погиб в устье Сены почти сразу после отплытия. Переезд был долгий. Лишь 11 августа корабль достиг рейда Фор-Руайаля. Обняв дядю и тетку Таше, Роза направляется в Труаз-Иле, где обретает родных и свои детские воспоминания. На берегах речки Крок-Сури она возвращается к прежним привычкам – прогулкам, сиесте в гамаке, купаньям. Гортензия счастлива: «Мне было пять лет, – будет она рассказывать позднее, – я еще не пролила ни слезинки, меня все баловали; ни разу ничей окрик, ни даже слово неодобрения не заставили меня подавить в себе движение души или желание. Мы поселились в жилище моей бабушки. Однажды я играла у стола, на котором бабушка считала деньги. Я следила за нею и, если монета падала у старушки из рук, спешила подобрать ее и подать. Я видела, как бабушка сложила большие су в дюжину столбиков; оставила их на стуле и вышла из комнаты, унося с собой остальные деньги. Не знаю уж почему, мне пришло в голову, что она оставила эти деньги мне, но эта мысль так завладела мной, что я спихнула всю эту кучу су в подол платья, как в карман, и убежала с этим сокровищем, не испытывая никаких угрызений совести и в полном убеждении, что эти деньги вправду мои, Я отыскала нашего слугу-мулата и сказала:

– Жан, вот тут у меня куча денег: бабушка дала мне их для бедных негров. Я их раздам, а ты сведи меня в хижины.

Зной стоял невыносимый, солнце палило изо всех сил, но я была так довольна, что не хотела ждать ни минуты.

Мы с Жаном обдумали, как помочь наибольшему числу несчастных. Я обошла все хижины негров, по-прежнему неся деньги в задранном подоле, который крепко держала рукой и приоткрывала лишь затем, чтобы вытащить оттуда столько, сколько Назначит Жан. Кормилица моей матушки получила двойную сумму.

Когда сокровище мое иссякло, я в окружении негров, целовавших мне руки и ноги и благословлявших меня, гордо и радостно направилась домой, где застала полное смятение. Бабушка искала свои деньги. Никто не знал, кого обвинять в их исчезновении, и бедные слуги дрожали от страха, что подозрение падет на них. Правда, словно луч света, осенила меня, и я с отчаянием увидела, что должна признать свою вину. Я немедленно это сделала, но во что мне это стало! Я солгала, украла – я наслушалась упреков!.. Разумеется, причиной всему стало мое воображение. Я увидела, как откладывались в сторону столбики су – наверняка для раздачи бедным, Оставить их на стуле у меня под рукой означало поручить мне их раздачу, Вот что я придумала и вот как претворила выдумку в действительность».

Тем не менее отдаленной меланхолической долине Пажри, слегка придавленной обставшими ее морнами, Роза предпочитает резиденцию губернатора Фор-Руайаля, где ее дядя Робер де Таше по-прежнему состоит капитаном порта. На рейде часто бросают якорь королевские корабли, в интендантстве и губернаторском дворце принимают офицеров, и Роза пишет тетке Реноден, чтобы та прислала ей «кисейное бальное платье с большим декольте» и дюжину вееров. Однажды в Фор-Руайаль причаливает бриг «Левретка», и старший офицер поспешно отправляется с визитом к старым знакомым. Он видит г-жу де Богарне. «Эта женщина, – напишет он позднее, – не будучи хорошенькой в полном смысле слова, пленяла своей манерой держаться, веселостью и сердечной добротой. Больше всего поглощенная мыслью об удовольствиях, на которые ей давали известные права ее возраст и привлекательность, она довольно откровенно пренебрегала более или менее благоприятным общественным мнением, которое могло бы сложиться на ее счет. Но поскольку состояние у нее было более чем скромное, а она была расточительна, ей частенько приходилось черпать из кошелька своих поклонников». Этот текст опубликован Жаком Янсенсом, и мы скажем вместе с ним, что, «зная характер Жозефины и манеру, с которой, не отягощая себя угрызениями совести, она позднее добывала средства к существованию, в этом факте, по правде сказать, нет ничего удивительного».

В Фор-Руайаль часто заходит линейный корабль «Великолепный» под флагом г-на де Понтевес-Жьена, командующего эскадрой Подветренных островов; один из офицеров на нем – Сипион дю Рур, несомненный любовник прелестной виконтессы. Вот почему Розе так нравится в Фор-Руайале! Тем не менее родительская плантация была бы для нее более надежной гаванью, потому что в Фор-Руайале, как и в Сен-Пьере, царит сейчас открытый мятеж – отзвук взятия Бастилии и отмены привилегий. Волнения начинаются с отказа старого г-на де Виомениля, исполняющего обязанности губернатора острова, надеть трехцветную кокарду.

– Я предпочту тысячу раз умереть, – плача отвечает он, – чем опозорить сорок два года честной службы, нося знак неподчинения.

Однако ему пришлось подчиниться и нехотя носить «этот залог мира, единства и согласия».. В церкви пропели Те Deum<sup>[41]41
  Те Deum (лат.) – Тебя, Бога, хвалим.


[Закрыть]</sup>, и все пошло «обычным порядком».

Однако Роза узнала, что муж ее, избранный депутатом от дворянства бальяжа Блуа, одним из первых в своем сословии перешел на сторону третьего сословия. Быть может, его прельстили новые идеи? Наверняка, нет. Прежде всего потому, что вся его родня осталась глубоко роялистской; г-жа де ла Пажри, даже став тещей императора, останется – довольно живописная подробность! – роялисткой и при Империи. Кроме того, на Антилах революция сразу же срослась с проблемой отмены рабства. Поскольку французы в метрополии восторженно встретили свободу, а крупные плантаторы, жившие во Франции, прониклись новыми идеями, мулаты-вольноотпущенники сочли естественным потребовать той же свободы и для себя. Сперва мулатам собирались даровать уравнение в правах с белыми, равно как признание их «гражданами и добрыми слугами короля» и, следовательно, потребовать, чтобы все «общались с ними». Но когда еще сегодня мы видим, что большинство «беке», старинных белых семейств острова, отказываются принимать у себя полукровок и не делают никакого различия между неграми и метисами, нетрудно представить себе реакцию мартиникцев 1789. Свободные мулаты, возликовав, предались излишествам, стали позволять себе «различные выходки», уточняет одно из донесений, например, дали пощечину какому-то гренадеру и вынудили белых взяться за оружие.

И наступил хаос.

Офицеров и рядовых, расквартированных в Фор-Руайале и Сен-Пьере – Мартиникский и Колониальный полки, – охватило волнение. Генерал, «склонный к винопийству», приказал собрать войска и «отменил равенство белых с цветными». Правда, потом он извинился, объяснив свою речь влиянием спиртного, но в частях уже укоренилась недисциплинированность, и на острове воцарилась анархия.

Положение осложнялось еще и тем, что революция во Франции развивалась быстрее, чем новости успевали пересекать Атлантику. Так, например, в начале октября 1789, когда народ Парижа отправился за королем в Версаль, в Фор-Руайале еще праздновали возвращение «добродетельного Неккера<sup>[42]42
  Неккер, Жак (1732–1804) – женевский ученый и банкир, в 1777–1781 и 1788–1790 генеральный директор (министр) финансов Людовика XVI, пытался провести финансовые реформы, но безуспешно. Вынужденная отставка его 11 июля 1789 послужила одним из поводов к восстанию 14 июля. Возвращенный к власти 16 июля, пытался проводить реформы, но потерпел неудачу.


[Закрыть]</sup>» и расклеивали его «бессмертную речь».

Тем не менее было созвано колониальное Собрание, и, по образцу Парижа, оба мартиникских города и даже некоторые поселки принялись создавать комитеты, ассамблеи, депутации, избирать председателей, депутатов, делегатов, комиссаров, сотрясать воздух лозунгами, дискуссиями и призывами к общественному спокойствию.

В феврале 17 90 в войсках и среди «граждан» вновь начинается поуспокоившееся было брожение. Казармы Мартиникского полка разграблены, и народ, «захватив батареи, вытаскивает пушки на все проспекты». Рабы считают выстрелы, но вскоре и сами вступают в дело, получив оружие от той или другой стороны. В Сен-Пьере бушует восстание. Возвращение официального губернатора, больного и престарелого г-на де Дамаса, не восстанавливает порядок. «Не представляю себе положения, более затруднительного, чем мое, – пишет он министру. – Я вынужден либо двинуться на город, виновный в мятеже, судя по приговору общественного мнения, либо потерять для Франции одну из ее прекраснейших колоний… Если Сен-Пьер не удастся привести к повиновению, я не знаю, на что решиться. Будь у меня войска, я не попал бы в такое отчаянное положение».

Г-н де Дамас не получает подкреплений, и ему, очевидно, не удается восстановить порядок. Вскоре, 16 июня, между белыми и мулатами дело доходит до открытого столкновения, негры восстают, захватывают форт Руайаль и наводят орудия на город. Одновременно с этим солдаты, сочувствующие неграм, захватывают форт Бурбон. Г-н де Дамас находит убежище в Большой Морне, деревне на дороге, ведущей в Трините, а дядю Розы, ставшего мэром города и посланного с делегацией к восставшим, последние берут в заложники. «Революционная волна, – рассказывает Сент-Круа де Ла Ронсьер, историк Мартиники, – затопляет весь остров, и гражданская война воцаряется в наших прекрасных Антильских владениях вплоть до дня, когда англичане, воспользовавшись ситуацией, не захватят их».

Дядю Таше освободили, и Роза требует, чтобы он помог ей покинуть остров, Она обнимает родителей и сестру, предчувствуя, что не увидит их больше[43]43
  Действительно, г-н де Ла Пажри скончался двумя месяцами позднее, 7 ноября 1790. Манетта Мари Франсуаза угаснет 4 ноября 1791 и будет погребена под именем Жозефины, иными словами, под именем м-ль Мари Жозефы Розы. Это ошибка капуцина – кюре Труаз-Иле.


[Закрыть], и находит пристанище в Фор-Руайале. В Пажри ей было бы спокойнее, но в Фор-Руайале находится Сипион дю Рур!

3 сентября жителям объявляют, что на следующий день форты, по-прежнему занятые восставшими, откроют огонь по городу. Поэтому в тот же вечер г-жа де Богарне по совету своего дяди, капитана порта, решает искать убежище на фрегате «Чувствительный», которым командует Дюран д'Юбре и на борту которого находится Сипион дю Рур. «Уступая силе обстоятельств», фрегат как раз готовится покинуть рейд и уйти во Францию. Но восставшие открывают огонь, не дожидаясь завтрашнего дня. Когда Роза с дочерью и Эфеми пересекают Савану, рядом с ними падает ядро. Им удается погрузиться на корабль без дальнейших происшествий, и «Чувствительный» тут же покидает порт.

На другой день мятежные солдаты, восставшие мулаты и негры оказываются хозяевами города и приказывают кораблям вернуться в порт. Дюран д'Юбре, являющийся также старшим морским начальником, отвечает приказом поднять паруса. Форты открывают огонь. Три четверти часа форты обстреливают суда картечью, но корабли вскоре выходят из-под огня. «Чувствительный» три дня маневрирует под парусами у входа на Фор-Руайальский рейд, но, не получив никаких распоряжений, фрегат в сопровождении двух кораблей – «Прославленного» и «Левретки», а также корвета «Коршун», который присоединится к ним чуть позже, уходит на Бермуды, на широте которых маленькая эскадра надеется дождаться благоприятного ветра и вернуться во Францию.

Погрузка на корабль произошла так поспешно, что Роза и Гортензия не захватили с собой никакого багажа.

«Гортензия, маленькая, веселая, отлично исполнявшая негритянские танцы и песни, – расскажет впоследствии Жозефина Жоржетте Дюкре, – очень забавляла матросов, которые постоянно играли с ней и составляли излюбленное ее общество. Как только я засыпала, она убегала на палубу и там, предмет всеобщего восхищения, ко всеобщему удовольствию повторяла свои номера. Один старый унтер-офицер особенно любил ее, и, как только его обязанности давали ему хоть минуту передышки, он посвящал все время своей маленькой подружке, от которой был без ума. Моя дочь столько бегала, танцевала и прыгала, что ее башмачки вконец износились, Зная, что других у нее нет, и боясь, как бы я, увидя такой непорядок с обувью, не перестала выпускать ее на палубу, она скрыла от меня это обстоятельство, и однажды я обнаружила, что она вернулась в каюту с окровавленными ногами. Я в ужасе спросила, не поранилась ли она.

– Нет, мама.

– Но у тебя же ноги в крови!

– Уверяю тебя, это пустяки.

Я осмотрела рану и обнаружила, что башмаки моей дочки превратились в опорки и она жестоко расцарапала ногу о гвозди. Мы были еще только на полдороге, нам предстоял еще долгий путь до того, как мне удастся раздобыть новую пару обуви, и я заранее сокрушалась при мысли о горе, которое причиню бедной Гортензии, вынудив ее сидеть взаперти в нашей скверной крошечной каюте, и о вреде, который сидение взаперти причинит ее здоровью. Я много плакала и не могла придумать, как выйти из положения, В этот момент появляется наш приятель унтер-офицер и осведомляется с привычной грубоватой откровенностью, чего это мы расхныкались. Гортензия, рыдая, торопливо рассказывает ему, что не сможет больше выходить на палубу, потому что изорвала свои башмачки, а у меня нет для нее запасных.

– Всего-то делов? У меня в рундучке есть пара старых, сейчас я за ними схожу. Вы их подрежете, сударыня, а я подошью. Черт возьми, на корабле надо обходиться тем, что под рукой. Мы здесь не хлыщи и не франты, есть необходимое – и это главное.

Не дав нам времени возразить, он с торжествующим видом принес свои старые башмаки, которые Гортензия встретила с выражением самой большой радости. Мы с необычайным прилежанием взялись за дело, и к концу дня моя дочь уже могла предаваться удовольствию развлекать экипаж».

Переезд длился долго – пятьдесят два дня. Из-за ошибки лоцмана, минуя Гибралтарский пролив – «Чувствительный» шел в Тулон, – фрегат едва не потерпел крушение у берегов Африки и задел за дно килем. Пришлось бросить якорь и всем, включая Розу, налечь на канаты, чтобы стащить злополучный корабль с опасного места.

Высадившись 2 9 октября 17 90 в Тулоне, Роза узнает, что, сама того не подозревая, стала заметной Личностью. Александр де Богарне сделался не только влиятельным членом Собрания, но и членом якобинского клуба, председателем которого скоро будет выбран, а он уже – целых два раза – был председателем Учредительного собрания. Его слушали несмотря на напыщенность слога, и он – «Монитёр»<sup>[44]44
  «Монитёр» – полное название «Монитёр Юннверсель», французская газета, издававшаяся с 1789 по 1868, а после переворота 18 брюмера ставшая правительственным органом. С 1868 уступила место новому органу «Журналь Оффисьель».


[Закрыть]</sup> свидетель – с равной легкостью говорит о положении евреев и наводнениях, о монахах и путях сообщения. Он в самом деле считает себя всезнающим.

Сипион дю Рур первым сошел с фрегата и снял для своей любовницы, а мне думается, отчасти и для себя, скромную квартиру в доме N 7 по улице Св. Роха. Уезжая из Тулона в Фонтенбло, Роза занимает 100 луидоров у своего любовника и еще 80 у другого флотского офицера Огюста де Меронне Сен-Марка, причем обе суммы будут выплачены только г-жой Бонапарт.

«Санкюлотка и монтаньярка…»

Роза, Гортензия и Евгений живут втроем в Фонтенбло у псевдочеты Богарне, когда вечером во вторник 2 1 июня им становится известно, что утром того же дня королевская семья, пленница Революции, бежала из Тюильри с намерением присоединиться к армии Буйе.

Событие вводит Александра в большую Историю, потому что на неделю «бразды правления» переходят к нему. Конечно, если бы Людовик XVI не убежал из Парижа, г-н де Богарне был бы известен только как первый муж императрицы Жозефины, но в это утро ему как председателю Собрания приходится отправиться в Тюильри и официально констатировать отъезд августейшей фамилии. Затем он занимает свое место на трибуне Собрания и объявляет:

– Господа, я должен сообщить вам удручающую новость. Сегодня ночью враги нашего общего дела похитили короля и часть его семьи.

Похищение короля! Таков был эвфемизм, придуманный за несколько минут до этого Александром Богарне, Лафайетом<sup>[45]45
  Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер Мотье, маркиз де (1757–1834) – участник войны США за независимость, после взятия Бастилии командующий Национальной гвардией, перешедший затем на сторону реакции.


[Закрыть]</sup> и Байи<sup>[46]46
  Байи, Жан Сильвен (1736–1793) – астроном и политический деятель, в 1789–1791 – председатель Национального Собрания и мэр Парижа. Казнен во время террора.


[Закрыть]</sup> для того, чтобы объяснить отъезд Людовика XVI. Всю эту длинную трагическую неделю, создавшую во Франции партию республиканцев, Александр руководит писанием обращений, призывов и приказов Собрания, вдохновленных и направленных им с неоспоримой ловкостью. Депутаты заседают без перерыва, и он склоняет их проголосовать за декреты об улучшении ввоза товаров с Мадагаскара. В среду 22, в десять вечера, он объявляет коллегам, что накануне ночью Людовик XVI арестован в Варенне. Затем он ставит на голосование «самые неотложные и действенные меры по обеспечению безопасности особы короля». Новый эвфемизм, изобретенный для обозначения возврата беглеца и отныне пленника.

25 с террасы Фейанов он наблюдает за грозным кортежем, окружающим пленную монархию, и за патриотами, усевшимися на королевскую берлину. Глядя на серого от пыли Людовика XVI, который отупело взирает на толпу, г-н виконт де Богарне, несомненно, вспоминает о написанном всего шесть лет назад письме, которым чиновник геральдической службы уведомил мужа Розы, что тот «не вправе притязать на представление ко двору». И во вторник же 25 марта 1791 ему несколькими минутами раньше почтительно вручают ключ от королевской берлины. Ему, который так и не удостоился права ездить в королевских каретах!

Тем временем в Фонтенбло перед особняком N 8 на Французской улице, где живет семья председателя Собрания, «между двором и садом» собирается толпа, и, когда люди видят будущего вице-короля Италии и будущую королеву Голландскую, чей-то голос провозглашает:

– Вот теперь наши дофин и дофина!

27 июня Александр направляет отцу в Фонтенбло письмо, написанное тем удивительно претенциозным слогом, секрет которого передал ему Патриколь: «Я упрекал бы себя, если бы мое теперешнее положение, ставшее в критических обстоятельствах более опасным, затруднительным и почетным, нежели любое другое председательство, помешало мне выразить вам свои чувства. Я изнурен усталостью, но черпаю силы в мужестве и надежде, что, заслужив своим усердием хоть часть расточаемых мне похвал, смогу быть полезен общему делу и способствовать поддержанию мира в королевстве…»

Известность Александра бросает свой отсвет на Розу, в их отношениях наступает разрядка. Дети, их учение и здоровье – вот, без сомнения, причина этого modus vivendi<sup>[47]47
  Modus vivendi (лат.) – здесь: обстановка сносного, терпимого сосуществования противоположных сторон.


[Закрыть]</sup>. Супруги перестают объясняться с помощью юристов. Отношения их пристойны, даже учтивы, какими они и должны быть в XVIII веке между супругами, общего у которых только фамилия. Разумеется, никакого намека на нежность – это было бы дурным тоном, – как пытаются нас уверить письма, сочиняемые по любому поводу, приписываемые Александру и Розе в этот период и даже опубликованные.

* * *

В течение двух с половиной лет, последовавших за поспешным возвратом с Мартиники, будущая императрица живет в парижской гостинице «Астурия» на Анжуйской улице, затем переезжает на улицу Нев-де-Матюрен и наконец снимает квартиру на улице Сен-Доминик.

В то время как машина, которая вскоре все сметет на своем пути, уже пущена в ход учениками чародея<sup>[48]48
  Ученики чародея – «крылатое слово», восходящее к названию баллады Гёте «Ученик чародея»: полузнайки, сумевшие выпустить на свободу стихию, но бессильные справиться с ней.


[Закрыть]</sup>, Роза предается крайнему легкомыслию и ведет совершенно свободный образ жизни.

Случаются ли у нее романы? Кое-кто – правда бездоказательно – называет имя остроумного Жозефа Роббе де Лагранжа, Который, как и Роза, «любил пожить». В любом случае будущая Жозефина не разыгрывает из себя пай-девочку. Однако ведет она себя с осторожностью, доводящей до отчаяния сегодняшних историков. У молодой женщины постоянно случаются денежные затруднения, но не потому, что из Александра приходится вытягивать условленное содержание, а потому, что г-жа де Богарне, как позднее г-жа Бонапарт или ее величество императрица и королева, тратит, в основном на туалеты, гораздо больше, чем ей позволяют ее средства. Она делает долги, занимает направо и налево, даже у гувернантки своих детей преданной м-ль де Лануа. Ей нужно быть элегантной. У нее есть приятели и приятельницы, которые более состоятельны, чем она, и у которых надо «выглядеть». Она посещает маркизу д'Эпеншаль, г-жу де Баррюэль-Бовер, г-жу де Ламет, неизбежную г-жу де Жанлис, маркизу де Мулен содержащую литературный салон. Розу видят также у принца де Сальма и его сестры принцессы Амалии фон Гогенцоллерн-Зигмаринген, которая прониклась к ней дружбой, Г-жа де Богарне знакомится также с политическими деятелями передовых взглядов, которые вскоре окажутся не на высоте ими же созданной ситуации – Лафайетом, Барнавом<sup>[49]49
  Барнав, Антуан Пьер Жозеф Мари (1761–1793) – сторонник конституционной монархии, вождь партии фейанов. Далее перечисляются деятели этой партии.


[Закрыть]</sup>, д'Эгийоном, Монтескьу, Мену, Эро де Сешелем, Ламетом, Матье де Монморанси, коллегами Богарне по Собранию.

В сентябре Учредительное собрание приказывает долго жить, и депутаты его разъезжаются, героически, хоть и несколько глупо отказавшись выставить свои кандидатуры в Законодательное собрание как раз тогда, когда они начали немного разбираться в делах.

Это начало войны – войны, продлившейся двадцать три года. Начатая первым мужем Розы, она закончится поражением второго. Итак, Александр вынужден вернуться на военную службу. Он произведен в генерал-адъютанты и в этом качестве 27 апреля 1792 накануне начала кампании составляет свое завещание. Роза в нем не упомянута. Душеприказчиком он назначает Патриколя[50]50
  Вот мое собственноручно составленное и подписанное завещание:
  «Душеприказчиком своим назначаю г-на Антуана Патриколя, проживающего в особняке Ларошфуко на улице Сены в Париже, и оставляю ему бриллиант стоимостью в 1000 экю.
  Оставляю девушке по имени Мари Аделаида де Ла Ферте, крещенной в Кламаре 26 марта 1789 и нареченной Мари Аделаидой, 600 ливров пожизненной ренты.
  Оставляю Мовену, моему слуге, если он в день моей смерти будет еще находиться у меня на службе, 400 ливров пожизненной ренты.
  Оставляю Ришару, моему конюху, если он в день моей смерти будет еще находиться у меня на службе, 200 ливров пожизненной ренты.
  Оставляю Соважу, моему младшему конюху, если он в день моей смерти будет еще находиться у меня на службе, 200 ливров с разовой выплатой.
  Составлено в Валансьене апреля 27-го дня тысяча семьсот девяносто второго года.
  (Подпись) Александр Богарне.
  Засвидетельствовано нижеподписавшимися королевскими нотариусами, проживающими в Валансьене, в присутствии г-на Александра Богарне, генерал-адъютанта Северной армии, находящегося в здравом уме и памяти, что и подтверждают нотариусы.
  (Подписи) Мабийль и Карпантье, королевские нотариусы».


[Закрыть].

Наследниками Богарне, естественно, являются его дети, хотя он их и не упоминает. Побочная дочь, маленькая Мари Аделаида де Ла Ферте, крещенная в Кламаре в 1789 и родившаяся в июне 1785 около Шербура, получает пожизненную ренту в 600 ливров[51]51
  Эта единокровная сестра будущей королевы Гортензии была дочерью некой «молодой красивой девицы из очень хорошей семьи». Александр представил ее одной из своих приятельниц г-же Лебретон де Шапель, которая взяла на себя заботу о матери и дочери, получившей фамилию м-ль де Ла Ферте. Псевдоним был, без сомнения, подсказан названием деревни Ферте-Орен, переименованной впоследствии в Ферте-Богарне.


[Закрыть].

Александр поднимается по служебной лестнице: подполковник, генерал-адъютант и – вскоре – бригадный генерал. Деятельность его сводится к тому, чтобы сражаться как можно меньше, зато посылать как можно больше донесений Законодательному собранию. Он присутствует при первых неудачах и заканчивает свой отчет о них в следующих выражениях: «Моя судьба, равно как ваша, – и вы это знаете, – неразрывно связана с успехом Революции. Боюсь, что новые неудачи помешают мне продолжать службу в качестве ответственного за все начальника, но я всегда останусь солдатом. Я не покину строй и погибну в бою, но не переживу гибели свободы своего отечества».

Королевская власть рушится, экс-виконт во весь голос заявляет о своих республиканских убеждениях и требует головы тирана. В награду он 8 марта 1793 производится в генералы и 11 мая назначается начальником дивизии Верхнего Рейна. 2 3 мая Конвент вверяет ему командование Рейнской армией – по-прежнему без единого сражения. Но он отказывается от должности военного министра – он ведь будет тогда находиться вдали от поля боя! Майнц осажден. Но гражданин генерал Богарне не спешит на помощь городу хотя имеет в своем распоряжении 60 000 человек. Он издает прокламации, пишет новые донесения, где венчает себя славой, и с таким постоянством топчется на месте, что Майнц наконец капитулирует; Александр немедленно начинает отступать и через десять дней после падения города подает в отставку. «Поскольку я принадлежу к касте отверженных, – пишет он, – долг велит мне избавить своих сограждан от всяких поводов к беспокойству, которые я мог бы подать в эти критические минуты». Комиссары Конвента, заявив, что экс-супруг Розы – «первый генерал Республики», хотя это было по меньшей мере преувеличением, тем не менее дают согласие на его отъезд из армии, «принимая во внимание, что командующий генерал Богарне постоянно как устно, так и письменно настаивает на своей отставке; что согласно его многократным заявлениям, у него нет ни физических сил, ни нравственной энергии, необходимых командующему республиканской армией; что слабость и истощение, вынудившие его покинуть войска в течение трехдневных боевых действий, не могут не вызвать недоверия и упадка духа в штабе армии».

Александр, который уже самовольно покинул свой пост, может наконец уехать в Блезуа, откуда этот верный ученик Патриколя напишет отцу, успокоительно заверяя, что «голова его не бездействует; она целиком занята помыслами, направленными на благо Республики, а сердце преисполнено пожеланиями счастья своим согражданам».

* * *

Несмотря на революционную бурю, Роза делит свою жизнь между Парижем, Фонтенбло и Круасси. В Круасси она живет в загородном доме г-жи Остен-Ламот. У этой креолки с Сент-Люсии, исповедующей, по слухам, передовые взгляды, она знакомится с Тальеном<sup>[52]52
  Тальен, Жан Ламбер (1767-1820) – якобинец, один из руководителей переворота 9 термидора.


[Закрыть]</sup>, сыном привратника и издателем революционной газетки.

– Будьте к нему повнимательней, – советует ей г-жа Остен-Ламот. – Он может пригодиться.

Была ли Жозефина настолько внимательна к Тальену, что сошлась с этим «грубым любовником», лицо которого отнюдь не лишено приятности? Об этом нам ничего неизвестно. Не поступила ли она так же с Пьером Франсуа Реалем, сыном ночного сторожа и прокурором Шатле, которого Революция почти что уже прославила, а затем сделает государственным советником и товарищем министра полиции при Консульстве? По этому пункту – такая же неопределенность. Она встретила его в Круасси в гостиной Жана Шанорье, бывшего помещика, ставшего мэром, филантропом и насадителем передовых методов огородничества. Там же будущая императрица познакомилась с г-жой де Верженн, одна из дочерей которой станет затем г-жой де Ремюза<sup>[53]53
  Ремюза, Клер де Берженн, графиня де (1780–1821) – известная мемуаристка.


[Закрыть]</sup>, обер-статсдамой императрицы. Г-жа де Богарне воспользуется своими «красными» друзьями, чтобы Верженнов не трогали, по крайней мере, пока что, поскольку придет день, когда эти связи ее скомпрометируют. Розу арестуют в тот же день, что г-на де Верженна.

Но до этого пока еще не дошло. В 17 93 она еще может оказывать услуги своим друзьям по Пантемону, Фонтенбло и Круасси. Розе удается спасти от эшафота г-жу де Монморен. «Она рискнула собственной жизнью, – скажет последняя, – чтобы избавить меня от ярости мятежников». Что касается Армана де Монморена, бывшего коменданта Фонтенбло, Роза оказалась менее удачлива. Арестованный после 10 августа, он был растерзан в сентябре<sup>[54]54
  10 августа 1792 народ Парижа штурмом взял королевский дворец Тюильри. В сентябре 1792 в парижских тюрьмах произошли многочисленные самосуды над монархистами.


[Закрыть]</sup>. Г-жа де Монморен впоследствии подтвердит это: «Не было риска, на который не отважилось бы ее нежное сердце, чтобы спасти моего несчастного мужа».

Чтобы добиваться помилований, облегчения участи, а также добывать средства к существованию, Розе, без сомнения, пришлось бросаться в чьи-то объятия. Поговаривали, правда бездоказательно, о военном министре Серване и жирондисте Барере де Вьезаке, будущем якобинце и бывшем члене Учредительного собрания. Повторим: споры не подтверждены ни одним документом. Как бы то ни было, молодая женщина свободна, любит любовь, и, когда ей говорят, что она хороша и привлекательна, она без всякого стыда дает то, о чем ее просят. «Доступность г-жи де Богарне, – рассказывает очевидец Альбер де Лезе-Марнезиа, – ее галантные привычки и природная доброта привлекали к ней мужчин, не бросая на нее – по крайней мере в то время – тень и, благодаря ее многочисленным связям со многими влиятельными людьми эпохи, давая ей возможность оказывать серьезные услуги».

Хоть она и вхожа к новым властителям, но когда принцесса фон Гогенцоллерн уезжает из Парижа сперва в деревню, а затем в Англию и предлагает ей увезти с собой Гортензию и Евгения, Роза соглашается удалить детей от бурных событий. Но Богарне, находящийся тогда в Страсбурге, предупрежден; он восстает против отъезда сына и дочери в эмиграцию, и курьер перехватывает беглецов в Сен-Поле, в Артуа.

Призовем еще раз в свидетели Альбера де Лезе-Марнезиа. По его словам, Роза предавалась тогда довольно неожиданному занятию. «Она без особого труда приспосабливалась к веяниям времени. Так вот, – продолжает будущий префект и пэр Франции, – время требовало, чтобы каждый подделывался под народ и даже под чернь, подражая ее языку и повадкам; она и воспитывала детей в этом духе, посылая их на улицу, чтобы они осваивались среди детей бедняков, Я до сих пор вижу, как в отдаленном прошлом маленький Евгений и его сестра Гортензия предлагают прохожим купить у них разные безделушки и с торжеством несут матери выручку».

Гортензия учится шить у своей гувернантки «гражданки Лануа», а бедный Евгений поступает учеником в столярную мастерскую папаши Кошара, национального агента коммуны Круасси. Он даже получает саблю и ружье.