Текст книги "Жозефина. Книга первая. Виконтесса, гражданка, генеральша"

Автор книги: Андре Кастело

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Буйи, еще один завсегдатай улицы Шантрен, тоже был очарован «врожденной грацией» Жозефины. «Это не были уже элегантный тон и прельстительная галантность, которые я встретил в обществе в 17 88. Однако на собраниях у Жозефины чувствовались еще драгоценные остатки этих совершенных образцов изящества и хорошего тона».

* * *

Сколько раз до драмы, разыгравшейся 19 июля, Бонапарт мысленно переносился назад к «несравненной» Жозефине? Он удачно высадился в Александрии и после первого боя с мамелюками двинулся на Каир.

1 9 июля он находился в Вардане – или Уардане. Бурьен, державшийся чуть поодаль, видел, как он говорил с Бертье, адъютантом последнего Жюльеном и, в основном, с Жюно. Бонапарт выглядел более бледным, чем обычно. Бурьен заметил у него даже «нечто вроде конвульсий в лице и потерянности во взгляде». Несколько раз он бил себя по голове. Никогда еще секретарь не видел его «таким раздраженным, таким озабоченным». Бонапарт «с искаженным лицом» подошел к нему и «изменившимся голосом», «отрывистым и суровым тоном» бросил:

– Вы вовсе не преданы мне. Будь это не так, вы осведомили бы меня обо всем, что мне сейчас рассказал Жюно. Вот настоящий друг! Жозефина… А я за шестьсот лье от нее… Вы должны были мне это сказать. Жозефина! Так обмануть меня!.. Она… Горе им! Я истреблю все это племя вертопрахов и блондинов!.. А с ней – развод! Да, развод! Публичный, громкий скандал!.. Я должен написать, что все знаю… Это ваша вина: вы обязаны были мне сказать!

Он знает все. И ему до ужаса тяжело… Мало-помалу он приходит в себя, сохраняет ясную голову и через день выигрывает битву при пирамидах. Но улыбка ни разу не озаряет его лицо. Он печален, страшно печален даже 24 июля, вступая в Каир.

В тот же вечер, в палатке, разбитой под Гизой, Евгений пишет матери: «Милая мама, мне надо столько рассказать тебе, что я не знаю, с чего начать. Бонапарт вот уже пять дней грустит, и началось это после его разговора с Жюльеном, Жюно и самим Бертье. Этот разговор подействовал на него сильнее, чем я мог предположить. То, что я расслышал, сводится к следующему: Шарль ехал с тобой в карете и вылез только в трех перегонах от Парижа, ты виделась с ним в Париже, была с ним в Итальянской опере, в четвертой ложе, он достал тебе твою собачку и даже сейчас находится подле тебя; вот что я понял из услышанных мной отдельных фраз. Ты понимаешь, мама, что я этому не верю, но бесспорно одно: генерал сильно задет. Тем не менее со мной он держится еще более дружески. Своим поведением он хочет сказать, что дети не отвечают за грехи матери, но твоему сыну хочется верить, что все эти сплетни сфабрикованы твоими недругами. Генерал любит тебя по-прежнему и хочет лишь одного – обнять тебя. Надеюсь, что после твоего приезда все будет забыто».

На другой день из дома Элфи-бея в Каире Бонапарт пишет Жозефу и ставит брата в известность, что у него «много семейных огорчений, потому что завеса тайны разорвалась». Он вздыхает: «Как печально положение того, в чьем сердце одновременно живут самые разные чувства к одной и той же особе!»

Надеясь вскоре возвратиться во Францию, хотя в следующем месяце разгром французской эскадры под Абукиром<sup>[182]182
  Абукир – сражение 1–2 августа 17 98 у мыса Абукир в Египте, где эскадра Нельсона разгромила французскую под командованием Брюэса.


[Закрыть]</sup> сделает его пленником собственной победы, Бонапарт излагает брату свои женоненавистнические воззрения: «Устрой так, чтобы к моему приезду у меня появилось сельское пристанище под Парижем или в Бургундии. Я рассчитываю провести там взаперти всю зиму. Мне опостылела человеческая природа. Я нуждаюсь в одиночестве и безлюдьи. Великие дела вызывают у меня только скуку. Чувства во мне увяли. Слава приелась. В двадцать девять лет я совершенно опустошен. Мне осталось лишь сделаться законченным эгоистом. Дом я рассчитываю оставить за собой. Я никогда никому его не отдам».

Оба письма – и от Евгения, и от Бонапарта, равно как вся корреспонденция Восточной армии, были перехвачены Нельсоном. Без особой щепетильности их отослали в Лондон, и 24 ноября «Морнинг Кроникл» опубликовала их по-английски и по-французски.

В следующем месяце перехваченные письма были перепечатаны в Париже, но по настоянию Барраса строки, адресованные Бонапартом брату и Евгением – матери, были купированы. Жозефина, возможно, и не держала в руках номер «Морнинг Кроникл», но, несомненно, была введена Баррасом в курс дела. Нетрудно представить себе ее беспокойство. Гибель флота прерывает всякую связь с Египтом, и «неверная супруга» не может больше сноситься с мужем. Быть может, она надеется вновь завоевать его, оказавшись с ним лицом к лицу, и внушить ему, что все это – низкая клевета. Но полагает ли она, что все «устроится» и после возвращения из Египта Луи 11 марта 1799? От него она получает подтверждение своего несчастья, но тем не менее деверь ее привозит Жозефу письмо, написанное еще несколько месяцев назад. В нем Бонапарт наказывает брату: «Отнесись с почтением к моей жене, навещай ее иногда; я просил Луи дать ей кое-какие добрые советы». Тем не менее клан отказывается видеться с Жозефиной и не отвечает на ее приглашения. «Советы» касательно Шарля пошли, видимо, в прок: любовники поссорились, разумеется, на время, а, может быть, Жозефина позволила ухаживать за ней красавчику Жану Сильвену Ави, адъютанту Барраса. Более вероятно другое: склонность к «хоженым тропам», кажется, побудила ее возобновить обмен фантазиями с Баррасом. По возвращении из Пломбьера она написала ему: «Дорогой Баррас, я приехала ночью. Моей первой заботой было узнать, что у вас нового… Позвольте навестить вас сегодня в девять вечера. Распорядитесь, чтобы никто не мог войти. До свиданья. Ваш друг».

Она видится с Баррасом тем чаще, что не перестает докучать ему просьбами. Во-первых, она задумывает выдать Гортензию за Жака Ребеля, командира батальона и сына директора, который видел девушку в Пломбьере. Баррасу поручается организовать их встречи в Гробуа, но замысел не удается: директор не счел партию достаточно блестящей для своего сына. Этот отказ сделает Гортензию в свое время королевой Голландии. А кроме того – и в первую голову, – остаются дела: Жозефина ходатайствует перед своим бывшим любовником за компанию Лагранж и, главное, за компанию Боден, репутация которой весьма пошатнулась. Особенно прискорбно выглядит одна сделка с реквизированными и не оплаченными быками. Бодена берут под арест, затем, правда, выпускают благодаря Бото, секретарю Барраса, но у компании подрезаны крылья, и в бумагах директора мы находим подписанное Жозефиной письмо такого содержания: «Ей не удержаться на плаву, если никто не выступит на ее защиту; компания добивается не нового контракта, а выполнения того, который уже существует… Рассчитываю на вашу помощь: компания никогда не испытывала большей нужды в этом, чем сейчас».

Директору клевещут на Жозефину, и она защищается тоном обиженной любовницы:

«Сведите меня лицом к лицу с этой женщиной, и вы узнаете правду. Вы увидите, дорогой Баррас, что я не переставала любить и уважать вас и умру от горя, если чем-нибудь вас скомпрометирую. Я хочу завтра же поговорить с вами. Дайте знать, можно ли заехать к вам от пяти до половины шестого. Я не могу жить с мыслью, что вы хоть на секунду поставите под сомнение мою привязанность к вам: она будет жить, пока живу я».

А как же Шарль?

Пронюхал ли он что-нибудь? Не ревнует ли к Баррасу? Он тоже разыгрывает из себя уязвленного любовника и адресует Жозефине резкое письмо, где обзывает ее всеми словами, какие только может найти одураченный влюбленный. Жозефина пересылает письмо своей подруге и конфидентке г-же де Крени и прибавляет: «Сделайте мне удовольствие, милая крошка, прочтите письмо, которое я только что получила, призовите к себе автора его и узнайте, какие мотивы продиктовали ему подобное послание. Я нахожу это письмо столь неподобающим и незаслуженным, что не дам себе труда отвечать и, не чувствуя за собой ничего, в чем могла бы себя упрекнуть, ясно вижу, что со мной ищут разрыва. Этого добиваются уже давно, но средства следовало бы все же избрать более честные и менее лицемерные».

Набросав несколько адресованных Шарлю строк касательно дел, она добавляет: «Прошу вас уделить мне минутку для разговора об одном интересующем меня предмете. Вы можете быть уверены, что после этого свидания, которое будет последним, я не стану докучать вам ни письмами, ни своим присутствием. Когда честная женщина обманута, она уходит молча».

«Честная женщина» умеет прощать не хуже, чем просить прощения, и вскоре после возвращения Луи она мирится со своим драгоценным Ипполитом.

21 апреля Жозефина за 325 000 франков покупает Мальмезон, жилище, при упоминании о котором на ум приходит ее имя и где она будет в дальнейшем так часто проводить время. Четыреста арпанов земли, виноградники, дающие терпковатое, но превосходное вино, здание с крыльями и черепичной кровлей. Мечта! В акте о продаже фигурирует сумма лишь в 225 000 франков, что на десять тысяч франков снизило налог на переход имущества. Это имело лишь второстепенное значение, поскольку Жозеф воспользовался письмом Бонапарта и перестал выплачивать Жозефине ее содержание. Поэтому для вступления во владение поместьем ей не хватало 15 000 франков, которые внес управляющий Жан Люилье при условии, что за ним сохранят его место.

Вскоре Ипполит, примирившийся с Жозефиной, начинает чувствовать себя там, как дома. Он так входит в роль члена семьи, что одна из соседок будет введена этим в заблуждение: «Ее видно еще с дороги, вечером, при лунном свете, когда она в белом платье и вуале опирается на руку своего сына (!) в черном или голубом фраке; это производит фантастическое впечатление: кажется, будто это две тени…»

Гойе, председатель Директории, женатый на своей кухарке, читает Жозефине мораль, но она отказывается разорвать связь, «хотя последняя и идет к концу».

– В таком случае, разойдитесь. Вы скажете, что вы с господином Шарлем питаете друг к другу только дружбу, но если эта дружба настолько исключительна, что побуждает преступать светские условности, я посоветую вам то же, что посоветовал бы, будь здесь замешана любовь: разойдитесь, потому что дружба, так мало считающаяся с прочими чувствами, станет для вас всем. И поверьте, принесет вам только горе.

Жозефина часто принимает Гойе в Мальмезоне и кокетничает с ним, что прибавляет директору резвости. С Баррасом у нее ничего не получается, с Шарлем дела обстоят еще хуже. Ипполит наверняка ее обманывает! «Разрыв», о котором она говорила г-же Крени, вскоре оказывается, видимо, окончательным: примирение продлилось всего одну весну. Жозефина совершенно обескуражена. «С тех пор, как я живу в деревне, – пишет она Баррасу, – я настолько одинока, что большой свет страшит меня. К тому же я так несчастна, что не хочу быть предметом сострадания для ближних. Хоть вы, дорогой Баррас, и любите своих друзей, даже когда они в несчастье, я приеду к вам только ради вас и только в отсутствие посторонних. Поэтому будьте добры сообщить мне, когда сможете пригласить меня к завтраку. Я нарочно приеду из Мальмезона и окажусь у вас в девять утра. Мне необходимо побеседовать и посоветоваться с вами. Вы не можете отказать в этом жене Бонапарта и вашему верному другу».

«Посоветоваться с вами…» Не узнала ли Жозефина, что ее муж публично афиширует свою связь с красавицей Полиной Фурес, которую его солдаты прозвали «Клеопатрой Бонапарта», а их офицеры – «Красоточкой»? Известно ли было Жозефине, что Наполеон действительно влюбился в эту юную каркасонскую модистку, которая, переодевшись кавалеристом, из любви последовала за мужем в Египетскую армию?

В самом деле, до Бонапарта дошло, что англичане обнародовали его письмо к Жозефине и письмо Евгения к своей матери. Вся Европа убедилась, что он обманутый и одураченный муж. Вся Европа слышала о его решении развестись. Простить жену? Об этом не может быть речи. Поэтому он поднимает шум вокруг своего романа и устраивает так, чтобы все знали: он не разыгрывает из себя безутешного мужа. Он так хорошо исполняет свою роль, что англичане и не подозревают обмана. Перехватив Фуреса, отправленного с депешами к Директории, чтобы у Бонапарта были развязаны руки, они немедля высаживают мужа Красоточки на берег Египта и со смехом желают ему удачи.

Бонапарту удается развести супругов Фурес, он даже предлагает своей любовнице жениться на ней в случае, если она родит ему ребенка. Бонапарт убивается:

– У этой дурочки ничего не получается!

– Честное слово, не по моей вине, – смеется она.

С Красоточкой обращаются, как с «царицей Востока», и многие считают, что она вот-вот наследует Жозефине. Бонапарт не зашел, однако, так далеко, чтобы захватить с собой свою султаншу, когда, узнав, что Италия потеряна и враг угрожает границам Франции, он решил бросить армию, сесть на небольшой фрегат «Мюирон»<sup>[183]183
  «Мюирон» – фрегат был назван Бонапартом, приглашенным на «крестины» корабля, в честь его адъютанта Мюирона, который пал на Аркольском мосту, заслонив собой своего генерала от австрийской картечи.


[Закрыть]</sup> и вернуться во Францию.

– Меня, возможно, захватят в плен англичане, – сказал он «Клеопатре». – Ты должна подумать о моей славе. Что только не скажут обо мне, если на моем корабле окажется женщина?

Тем не менее он твердо решил не видеться больше с изменницей Жозефиной.

Жозефина плохо отдает себе отчет в серьезности положения, и это непонимание побуждает ее приписать к письму Гортензии брату следующие строки: «Я жду минуты, когда соберутся все, кого я люблю; тогда мне не останется ничего больше желать, особенно если я найду Бонапарта таким же, каким он меня покинул и каким должен был бы навсегда для меня остаться; тогда, дорогой Евгений, (будет) забыто все, что я выстрадала из-за нашей с ним разлуки…»

Письмо датировано 4 октября, а Бонапарт уже три дня находится в Аяччо; еще через два дня он отплывет во Францию.

* * *

Жозефина обедала в Люксембургском дворце у председателя Директории Гойе, когда принесли телеграфную депешу<sup>[184]184
  Телеграфная депеша – речь идет не об электрическом, а семафорном телеграфе.


[Закрыть]</sup> от 9 октября: Бонапарт высадился во Фрежюсе.

Жозефина поднялась.

– Председатель, – сказала она, – не бойтесь, что Бонапарт вернулся с роковыми для свободы намерениями. Но вам необходимо объединиться, чтобы помешать негодяям завладеть им. Я еду навстречу ему: для меня важно, чтобы меня не обогнали его братья, которым я всегда была ненавистна.

Она бросается вместе с Гортензией в карету и по Бургундской дороге летит навстречу мужу. Сердце ее учащенно бьется, она считает каждый поворот на пути. Удастся ли ей вымолить прощение за свои измены? Окажет ли и на этот раз действие ее обаяние? Но ей уже тридцать семь лет! После возвращения из Пломбьера Гортензия чуть было не вышла замуж! Жозефина могла бы стать бабушкой! Что делать, если «Бонапарт», как она по-прежнему его называет, потребует развода? Она задолжала поставщикам миллион! Мальмезон тоже не оплачен. На улице Победы она больше не у себя. С Шарлем все разладилось. Они видятся лишь время от времени, когда этого требуют дела. Баррас? Не перестанет ли и он принимать ее, когда она сделается ничем?

Она проезжает Санс, потом Жуаньи. Вот Осер, Шалон, Макон… «В каждом городе, – рассказывает Гортензия, – в каждой деревне были воздвигнуты триумфальные арки. Когда мы останавливались менять лошадей, народ теснился вокруг нашей кареты и спрашивал нас, вправду ли прибыл его „спаситель“: этим именем называла тогда генерала вся Франция».

По мере приближения к Лиону Жозефина приободряется. Если ей удастся поговорить с мужем первой, она спасена. Но 1 2 октября она узнает о катастрофе: Бонапарт миновал накануне Лион, но поехал по Бурбоннезской дороге через Кон, Невер и Мулен! Ей кажется, что вокруг все рушится. Жозефина закрывает глаза. Словно в кошмарном сне, она видит уже, как Жозеф разговаривает с братом. Ей мерещится, что они оба уговариваются, что нужно предпринять для скорейшего развода.

В шесть утра 16 октября Бонапарт прибывает в Париж и застает дом пустым. Сомнений нет, клянется он, она уехала с Шарлем.

– Египетские воители похожи на героев, осаждавших Трою: их жены хранят им верность не лучше.

Гнев его «страшен и глубок». Перед отъездом из Египта он написал Жозефу: «Друг мой, я рассчитываю вскоре вернуться во Францию. Получил твое письмо через Тунис. Позаботься о процедурной стороне, чтобы развод можно было начать сразу по моему приезду. Высылаю тебе доверенность на ведение дела. Мое решение бесповоротно. Знаю, что ты его одобришь… Иногда я чувствую себя очень несчастным. Но мне двадцать девять. Забвение еще придет…»

Жозеф не получил письма и процедурными вопросами не занялся. Ну что ж, дело можно ускорить. И его ускорят! Разумеется, Евгений старается успокоить отчима. Генерал не должен ничего решать, не повидавшись с женой. Старый – ему уже восемьдесят пять лет – маркиз де Богарне и тот, приехав из Сен-Жермена, нового своего местожительства, умолял Бонапарта не «навлекать отчаяние на его седины».

– Каковы бы ни были ее прегрешения, простите их!

Но весь клан с г-жой Летицией во главе – начеку. Жозеф не перестает чернить Жозефину. Он собирает сплетни и без устали толкует брату о Шарле, любовнике, превратившем в посмешище его, чтимого всей Францией! Он напоминает о долгах, о прошлом «Розы», о темных делах, к которым она припутала его имя. Поэтому решение принято: он разводится. Он клянется в этом.

Но на глазах у него слезы.

Колло, поставщик Итальянской армии, «коренастый человек с лицом выбеленного негра», который часто оказывал разные услуги генералу, входит в кабинет Бонапарта. Он видит, как тот с бешенством ворошит дрова в камине.

– Как! – восклицает финансист. – Вы хотите оставить жену?

В самом деле, в Париже только и речи, что о разводе Бонапарта. С каминными щипцами в руках тот бросает в ответ:

– Разве она этого не заслужила?

– Не знаю, но время ли сейчас этим заниматься? Подумайте о Франции. Ее взоры обращены к вам. Она ждет, что вы каждую свою минуту посвятите ее спасению. Если она заметит, что вы погрязли в семейных раздорах, ваша слава улетучится: вы станете для нее всего лишь мольеровским мужем. Оставьте прегрешения жены и начните с возрождения государства.

– Нет, – яростно перебивает Бонапарт, – ее ноги больше не будет у меня в доме. Какое мне дело, что об этом скажут! Пусть поболтают день-другой, на третий перестанут. Что такое чей-то развод при таком нагромождении событий! Моего никто не заметит. Моя жена будет жить в Мальмезоне. Я останусь здесь. Публика достаточно осведомлена, чтобы заблуждаться насчет причин разрыва.

Колло пытается бороться.

– Ваша неистовость доказывает мне, что вы все еще влюблены в нее. Она появится, извинится, вы простите ее и успокоитесь.

Стиснув себе руками грудь, Бонапарт кричит:

– Я? Прощу ее? Никогда! Слышите, никогда!

Брюмер<sup>[185]185
  Брюмер – второй месяц республиканского календаря (22 или 23 октября – 20 или 21 ноября).


[Закрыть]</sup>, или вступление в историю

Карета Жозефины останавливается на улице Победы у ворот «с военными атрибутами», откуда можно попасть в крытый проход, ведущий к особнячку, Одиннадцать часов. Она стучится.

Из привратницкой, расположенной над дверью, спускается швейцар. Генерал запретил открывать генеральше, – мямлит он. – Вещи генерала сложены вон там, в привратницкой. Жозефина чувствует, как у нее навертываются слезы, но она пожимает плечами и входит, невзирая на запрещение. В маленькой передней, обитой тиком и украшенной трофейными картинами и статуями, она встречает Агату, горничную, сменившую Луизу Компуэн и безоговорочно преданную Жозефине. Она объявляет хозяйке: генерал заперся у себя в спальне. Оставив Гортензию с Агатой, Жозефина поднимается по винтовой лесенке, ведущей в гостиную. Останавливается у двери, робко царапает ее.

– Это я.

Молчание.

Тогда она начинает говорить. Напоминает ему о том, что у них было, об их любви. Сегодня вечером она искренна и на краю пропасти, разверзающейся у нее под ногами, всерьез верит, что любит Бонапарта. Он не хочет ее видеть? Нет, это исключено. Неужели он не захочет выслушать ее объяснения? Неужели выкажет себя неумолимым, когда она жаждет снять с себя обвинения, которые опять возводят на нее клеветники? Она «скажет ему все», «все объяснит».

Спрятав, наверное, голову под подушку, чтобы ничего не слышать, Бонапарт не отвечает. Он знает: стоит ему открыть ей дверь, и его решимость улетучится, Он не вынесет ее слез. А ведь она плачет сейчас за безнадежно запертой дверью. Он догадывается, что она стоит на коленях. Наконец он слышит, как она, рыдая, удаляется и мелкими шажками спускается с лестницы.

Поняла ли она?

Конечно, он до сих пор ее любит, но уже совсем по-другому, чем во время итальянской эпопеи. Сегодня на первый план вышли радость власти, упоение славой. Больше и речи нет о том, чтобы запереться в деревне, как он писал Жозефу. Он знает: завтра он сметет правительство прогнивших аморалистов и возьмет в свои руки судьбу Франции. Умирающей Франции! После Фрежюса его всюду и все встречают восторгом и рукоплесканиями, если не считать разбойников с большой дороги, которые украли его багаж, словно он, Бонапарт, – первый встречный.

Люди больше ни во что не верят. Даже рабочее население предместий отвернулось от политики. Махнув на все рукой, парижане позволяют роялистским и якобинским заговорщикам поочередно оспаривать друг у друга обескровленную страну. Хуже, чем теперешний режим, все равно уже не будет! Улицы Парижа являют собой зрелище нищеты населения и роскоши поставщиков, торгашей и их любовниц, которые жируют на теле агонизирующей Республики. Один пешеход, пройдя от «Одеона» до Лувра, насчитал по дороге всего восемь наемных и один частный экипаж. На заставах мимо вас проезжают облезлые дилижансы, запряженные клячами с веревочной сбруей. Напротив, у «Тиволи» или «Идалии»<sup>[186]186
  «Тиволи»… «Идалия» – увеселительные заведения в Париже конца XVIII в.


[Закрыть]</sup> всегда теснится подлинное скопление фаэтонов, дульсиней, уиски, сверкающих золотом и драгоценными камнями.

Когда население увидело Бонапарта, то, несмотря даже на его причудливый полуцивильный, полувосточный наряд – цилиндрообразная шляпа, зеленый сюртук, турецкий ятаган, у людей вырвался вздох облегчения. Государственный переворот казался неизбежностью. И обязательно возглавленный Бонапартом! Взять власть законным путем? Потребовать пересмотра конституции? Процедура, предусмотренная законом, потребует девять лет. Нет, действовать надо быстро. Франция должна пробудиться и обрести былой дух!

Когда третьего дня он вошел в Люксембургский дворец, сопровождаемый безумствующей толпой, старые гвардейцы плакали от радости.

Но не рискует ли он, являя себя всем глазам в облике обманутого мужа, повредить легенде, которая начинает складываться вокруг него? И не усугубит ли разрыв разразившийся скандал? Не повредит ли ему еще больше официальный развод? Рога плохо сочетаются с образом героя Италии, который создал для себя народ? Одним словом, сумеет ли он, публично расставшись с Жозефиной, стать той «шпагой», которую ищет Сийес?<sup>[187]187
  Сийес (правильнее Сьейес), Эмманюэль Жозеф (1748–1836) – политический деятель, в 1799 избран членом Директории, но с самого начала взял курс на подготовку военной диктатуры (отсюда – поиски «шпаги»); после 18 брюмера стал одним из трех консулов, однако Бонапарт не дал ему играть роль головы при шпаге и вскоре устранил его от политики.


[Закрыть]</sup> И не сможет ли Жозефина помочь ему в осуществлении его замыслов? Создать в Париже, благодаря своему обаянию, то подобие двора, которое ей удалось устроить в Италии, в Момбелло и во дворце Сербеллони? Но Бонапарт не в силах отделаться от воспоминаний об этом вертопрахе Ипполите. Отвращение, возмущение, ожесточение снова переполняют его.

Он прислушивается.

Дом просыпается. Сверху, из надстройки, спускается Евгений и у подножия лестницы застает мать, рыдающую в объятиях Гортензии. Для нее все кончено! Что станет с ней теперь, когда любовь к Ипполиту, «пламенная, как ее сердце», уже мертва? А перед ее мысленным взором маячит ее возраст…

Внезапно Жозефина вместе с обоими детьми вновь поднимается по лестнице. Не Агате ли пришла эта мысль? Еще через несколько секунд под дверью сливаются воедино плач и мольбы Евгения и Гортензии. Жозефина умоляет Бонапарта о прощении. Ей вторят голоса и вопли детей.

Долго ли длится сцена – неизвестно. В конце концов Бонапарт отворяет, Он в совершенном смятении и тоже плачет. Не при Евгении ли и Гортензии произошло объяснение? Или, что вероятней, они исчезли, увидев, как взволнованный Бонапарт принял их мать в объятья.

Бесспорно только одно: когда на следующее утро Люсьен пришел навестить брата, Бонапарт впустил его в спальню; супруги лежали в постелях, сдвинутых вместе пружиной. Жозефина, улыбаясь, скромно торжествовала с обычной своей креольской гримаской. Она обещала больше не встречаться с Шарлем, что не помешает ей позднее – на ставке стоят слишком серьезные ее интересы – продолжать дела со своим Ипполитом и даже, вероятно, вкушать иногда в его обществе запретный плод.

Покамест при одной мысли о том, что она могла потерять, сердце у нее начинает учащенно биться. Мало-помалу место любви к мужу у нее занимает двойственное чувство. Прежде всего, под нажимом своего окружения она начинает испытывать к «Бонапарту» нечто вроде обожания, возможно даже не понимая, что она – жена величайшего гения в Истории; во-вторых и главным образом, она благодарна ему за то, что он сделал из нее: легко доступная маленькая креолка, всем задолжавшая и прошедшая через столько рук лже-виконтесса будет превращена им в консульшу, а затем императрицу и королеву.

Впрочем, только в эти девятнадцать дней конца вандемьера и начала брюмера она осознает положение и поймет, что ее муж может подняться повыше, чем ее первый супруг, председатель Собрания, или былой любовник Баррас, председатель Директории. Она изо всех сил будет помогать ему подчинить себе Францию, которая только и жаждет, чтобы ее подчинили.

Первым делом, Гойе.

– Не знаю, мой он сторонник или нет, но он ухаживал за моей женой, – скажет о нем позднее Наполеон.

Как только этот пятидесятилетний толстячок видел хорошенькую женщину, он становился игрив и резв. Он даже вел список своих побед – вел так же тщательно, как списки жертв в бытность министром юстиции в годину террора.

Пыжась от важности, как индюк, принимает он Жозефину и Бонапарта, прибывших на обед в Люксембургский дворец 2 2 октября, на третий день после ночного примирения.

Впервые мужчины приглядываются этим вечером друг к другу. Жозефина замечает аббата-расстригу Сийеса, тогдашнего директора.

– Что вы наделали? – шепчет она своему воздыхателю. – Сийес – самый ненавистный Бонапарту человек, это его жупел.

Правда, может быть, из любви к Жозефине Гойе водрузил у себя на камине бюст победителя под Риволи, но нынешний председатель Директории, ослепленный креолкой, ни в чем не отдает себе отчета. «Национальное свинство» – модное выражение той поры – его нисколько не смущает. Положение отнюдь не кажется ему нетерпимым, и миазмы, источаемые прогнившим режимом, ничуть его не беспокоят. Будь это не так, он ответил бы Жозефине, что без Сийеса ничего не добьешься. В самом деле, государственный переворот нужно организовать изнутри, а значит, найти в стане врага, то есть среди директоров, одного-двух сообщников, или, вернее, зачинщиков. Не слишком хитрый Гойе может быть исполнителем, но неспособен взять на себя руководство. Роже Дюко – то же самое. Баррас слишком прогнил, замарался, опозорен, слишком много прислуживал, особенно самому себе; его нельзя использовать, хоть он и считает себя незаменимым. Имя генерала-якобинца Мулена никому ничего не говорит, и каждый знает, что генеральский чин принесла ему только политика.

Таким образом, Сийес – ключевая фигура. Он сам избрал эту роль и уже несколько месяцев ищет шпагу, которая спасла бы Республику изнутри, внеся в нее порядок и укрепив власть, а заодно избавив от вторжения извне. Сперва он подумывал о генерале Моро<sup>[188]188
  Моро, Жан Виктор (1763–1813) – выдающийся французский военачальник, после 18 брюмера – командующий Рейнской армией, разбившей австрийцев под Гогенлинденом в Баварии 3 декабря 1800. В 1804 был обвинен в роялистском заговоре и приговорен к 2 годам тюрьмы, замененными высылкой в США. В 1 813 по предложению Александра 1 стал военным советником союзных армий и 27 августа был смертельно ранен под Дрезденом.


[Закрыть]</sup>, который в этот вечер также обедает с четой Бонапарт, но победитель при Гогенлиндене сам указал ему на будущего диктатора:

– Вот ваш человек. Он совершит государственный переворот лучше, чем я.

2 1, накануне обеда у Гойе, Сийес встретился с Люсьеном Бонапартом. Последний виделся днем с братом, и тот одобрил план директора-заговорщика. По словам Люсьена, Наполеон сказал:

– Я послужу щитом мудрецам Республики против мятежа в предместьях, как послужил Конвенту против мятежа роялистских секций в Вандемьере. Поблагодарите Сийеса за доверие.

– Когда и где ты хочешь с ним встретиться?

– Нам не стоит сейчас видеться иначе как на публике, в Люксембургском дворце. Дела еще не продвинулись достаточно далеко. Когда обо всем договоримся, встретимся тайно. Я только что приехал, мне надо перевести дух.

Однако аббат уже виделся с Бонапартом 1 8 октября, во время официального визита последнего в Директорию. Тем не менее генерал оскорбился на то, что барабаны дворцовой охраны не ударили поход, когда он вылез из экипажа. Двери зала Совета тоже не распахнулись перед ним настежь. Он сделал гримасу. Можно подумать, что он принимает себя за принца крови!

Не это ли было причиной дурного расположения духа, выказанного им во время обеда? Для Бонапарта Сийес насквозь прозрачен. Улыбается одна Жозефина, но ее улыбки адресованы скорее хозяину дома. Весьма раздосадованный экс-аббат исчезает сразу после того, как встают из-за стола, и на прощание бросает Гойе:

– Вы заметили, как вел себя этот маленький наглец с членом правительства, которое должно было бы его расстрелять?

Вернувшись, Бонапарт объяснит Жозефине, а наутро повторит Бурьену:

– Я нарочно не замечал Сийеса и видел, в какое бешенство привело его подобное презрение.

– Вы уверены, что он против вас?

– Еще не знаю, но этот человек – педант и мне не нравится.

Бонапарт, безусловно, находит Сийеса антипатичным.

«Врожденная непредрасположенность, которая исключает для него общение с женщинами», не могла, конечно, не способствовать этому чувству. Экс-аббат медлителен и вял, манера обращения у него ледяная. К тому же, от него разит чванством. Когда-то, отправляя мессу для герцога Орлеанского, он заметил, что принц вышел во время службы. Сийес тут же остановился и покинул капеллу, громко бросив:

– Я не совершаю мессы для всякого сброда.

Бонапарт без обиняков излагает Гойе свои впечатления:

– Встретив Сийеса у вас в гостиной, я был удивлен почти так же сильно, как по возвращении во Францию, когда узнал, что она еще под властью Директории. Отказавшись войти в нее, когда она создавалась, он сделал себе честь. Если вы не будете начеку, председатель, этот лицемерный поп выдаст вас загранице.

Затем он перешел в атаку и бросил то, что безвременно скончавшийся Альбер Оливье<sup>[189]189
  Альбер Оливье – см. главу «Источники».


[Закрыть]</sup> очень метко определил как «крючок для того, чтобы предложить себя».

– Когда я приехал в Париж, масса добрых граждан уверяли меня, что во время отставки Ребеля они жалели о том, что я не во Франции. Но если это несчастье, его нетрудно исправить.

Гойе не клюет на крючок даже при мысли, что, став супругой директора, Жозефина могла бы переселиться поближе к нему, Гойе. Он настороженно отвечает:

– Не сомневаюсь, что вы собрали бы все голоса, если бы вашему избранию не препятствовала точная статья конституции, Защитив Республику, вы, безусловно, предназначены когда-нибудь встать во главе правительства, устойчивость которого непрерывно обеспечивают ваши победы. Но наш общественный договор властно требует возраста в сорок лет для вступления в Директорию.