Текст книги "Жозефина. Книга первая. Виконтесса, гражданка, генеральша"
Автор книги: Андре Кастело
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
* * *
Жозефина по-прежнему любезно принимает просителей, особенно роялистов «более высокого ранга, чем тот, что был у нее самой». Последние начинают возвращаться во Францию и просят бывшую виконтессу де Богарне, чтобы их вычеркнули из списка эмигрантов или вернули им конфискованное имущество, а затем добиваются какой-нибудь должности. Получить прием у Жозефины не трудно – достаточно предъявить овальный кусочек картона, «пропуск» за подписью Бурьена. Почти все личные дела эмигрантов в Национальном архиве содержат записку или пояснения Жозефины. Благодаря «гражданке Бонапарт» своего добиваются все, вплоть до Монморанси, Гонто-Биронов, Роганов и Девисов[211]211
Знатнейшие аристократические дома дореволюционной Франции.
[Закрыть]. Граф д'Артуа посылает из Лондона герцогиню де Гиш начать переговоры о восстановлении монархии с женой первого консула, ставшей «ангелом-хранителем роялистов и эмигрантов». Жозефина, верная уговору с Фуше, предупреждает его, и тот высылает посланницу.
Граф Прованский, рассчитывая на больший успех, чем брат, пишет прямо Бонапарту, чтобы «раскрыть ему надежды», которые он возлагает на того, кто «объединил отныне» власть и талант. Но первый консул в самых изысканных выражениях отказывается стать «спасителем Франции» в соответствии с целями претендента, Он собирается спасти ее для себя. Он разгадывает маневр, потому что назавтра же после Маренго[212]212
Маренго – селение в Италии, под которым 14 июня 1800 Наполеон разгромил австрийскую армию фельдмаршала Меласа.
[Закрыть] и на третий день после отправки первому консулу письма, где «г-н граф де Лилль»[213]213
Граф де Лилль – так именовал себя в эмиграции будущий король Людовик XVIII.
[Закрыть] уверял Бонапарта, что того «ждет слава», если он захочет сыграть роль Монка[214]214
Монк, Джордж (1608–1669) – английский генерал, участник английской революции 1641–1648; в 1660, после смерти Кромвеля, с помощью своей армии способствовал реставрации монархии.
[Закрыть] – тот же «король» в письме к Кадудалю[215]215
Кадудаль, Жорж (1701–1804) – один из вождей вандейской контрреволюции, организатор покушения на Наполеона в 1804, арестован, судим и казнен.
[Закрыть] обзывал тираном «победителя при Лоди, Кастильопе и Арколе».
Сама Жозефина сожалела о неудаче роялистской реставрации. Она даже вместе с Гортензией настаивала, чтобы консул принял предложение «Людовика XVIII».
– Шпага коннетабля[216]216
Коннетабль – высший военный чин в средневековой Франции.
[Закрыть] пошла бы вам больше, – осмелилась однажды сказать отчиму Гортензия, препоясывая его турецкой саблей.
Бонапарт пожал плечами.
– Эти чертовы бабы сошли с ума. Им вскружило голову Сен-Жерменское предместье. Они стали ангелами-хранителями роялистов, но мне это безразлично – я на них не сержусь.
Позиция Жозефины объясняется страхом за будущее, Если Бонапарт станет единственным властелином судеб Франции и сделается «королем», положение консульши, естественно, станет шатким. С самого начала консульства она думает о разводе, которого едва избежала по возвращении мужа из Египта и который неизбежен, если Бонапарт задумает основать династию, что потребует наследника, а она ему не может его дать.
Поэтому, когда Бонапарт впервые вошел к ней в красном с золотой строчкой наряде первого консула и спросил: «Как, по-твоему, идет мне это одеяние?» – она искренне ответила:
– Меньше, чем одеяние коннетабля.
Бонапарту предложили носить красный колпак, но он ответил, и этот ответ был также изложением его кредо:
– Ни красных колпаков, ни красных каблуков![217]217
Т. е. ни якобинства, ни роялизма. Красный (иначе фригийский) колпак – символ революции, восходящий к Древнему Риму, где на вольноотпущенного раба надевали фригийский колпак. Красные каблуки – символ старого режима; такую обувь носили версальские придворные.
[Закрыть]
Он воплощал в себе будущее, и ничто из прошлого ему не подходило.
* * *
19 февраля Бонапарт – первый шаг к трону – объявляет секретарю, пришедшему его будить:
– Ну-с, Бурьен, сегодня мы отправляемся спать в Тюильри. Вы счастливец: вам не нужно выставлять себя на обозрение, вы идете, куда вам вздумалось. А я должен шествовать во главе процессии; мне это скучно, но я вынужден давать пищу глазам – это благотворно действует на народ. Директория держалась чересчур скромно, потому и не пользовалась никаким уважением. В армии простота к месту; в большом городе, во дворце правитель должен привлекать к себе взгляды всеми возможными средствами, но идти к этому надо исподволь. Моя жена поедет смотреть апартаменты Лебрена; если хотите, отправьтесь с ней.
В одном из окон павильона Флоры, жилища Лебрена, Жозефина, «сияющая красотой», – рассказывает нам г-жа д'Абрантес, – наблюдает за спектаклем в обществе Гортензии, Каролины и «своего рода двора». Это, действительно, был спектакль. Во дворах Тюильри и на площади Карусели выстроились три тысячи солдат с оркестрами, командовали ими Ланн, Мюрат и Бесьер[218]218
Бесьер, Жан Батист, герцог Истрийский (1768–1813) – маршал Франции с 1804, убит в бою.
[Закрыть]. Торжественное шествие началось на сравнительно узкой и неправильной по форме площади Карусели, куда сходились улицы квартала, расположенного в ту пору между Лувром и Тюильри. За отрядом тяжелой кавалерии ехали государственные советники в фиакрах, переименованных тогдашними газетами в «колесницы»; регистрационные номера на этих экипажах были заклеены бумажными полосами. Затем выступал оркестр из пятидесяти пестро разряженных и раззолоченных музыкантов. За оркестром следовали верхом чины штаба, щетинившиеся трехцветными плюмажами. После министров, также двигавшихся в наемных экипажах, скакали телохранители Бонапарта – всадники в киверах и зеленых доломанах с красными шнурами. Рустам на своем арабском коне гарцевал непосредственно перед консулами. Их окруженную телохранителями коляску влекла под гром фанфар шестерка белых лошадей, подарок императора Франца после подписания мира в Кампо-Формио.
Раздались оглушительные крики: «Да здравствует Бонапарт!»
У часового павильона герой празднества вылез из коляски, бросил взгляд на Жозефину и вскочил на коня. Его коллеги-статисты сразу проследовали в апартаменты, а первый консул предварительно объехал строй войск. Он задержался перед новой консульской гвардией. Выстроенные двумя шеренгами от выхода на площадь Карусели до ворот Тюильри консульские гвардейцы были одеты в медвежьи шапки и трехцветную форму: синие мундиры, белые гетры, отвороты и обшлага, красные погоны и выпушка.
Затем войска церемониальным маршем прошли перед своим вождем. Когда мимо него проносили знамена 96-й, 43-й и 30-й полубригад[219]219
Полубригада – так в годы Революции назывались пехотные полки французской армии.
[Закрыть], знамена, от которых остались только почернелые древки да обрывки иссеченных пулями полотнищ, Бонапарт снял треуголку и склонился к шее коня.
Затем он быстрым шагом направляется в свое новое жилище и находит его печальным, «как всякое величие». Там тоже убирают все следы Революции.
– Вышвырните отсюда все это, я не желаю видеть подобные мерзости, – распоряжается Бонапарт, указывая на красующиеся повсюду фригийские колпаки.
В тот же день въезда в Тюильри он приказывает – символический приказ! – выкорчевать дерева Свободы, в большом количестве посаженные во дворе дворца: они затрудняют доступ света в покои. Он заставляет также соскрести надпись, которую до сих пор можно было прочесть на одной из кордегардий, примыкающих к решетке на площади Карусели: «Десятого августа 1792 года королевская власть свергнута и никогда больше не воспрянет».
«Никогда» – тоже не французское слово.
Оказаться в Тюильри – это далеко не все, – скажет Бонапарт Бурьену, прогуливаясь по галерее Дианы. – Трудность в том, чтобы там и остаться. Кто только не жил в этом дворце? Бандиты, члены Конвента… Кстати, взгляните: вон дом вашего брата. Не оттуда ли я наблюдал[220]220
10 августа 1792 лейтенант Бонапарт, находившийся тогда в Париже, был свидетелем штурма Тюильри и свержения монархии.
[Закрыть], как штурмовали Тюильри и захватили доброго Людовика Шестнадцатого? Но будьте спокойны: пусть только сунутся снова…
Он устраивается на втором этаже, в бывших покоях Людовика XVI. Жозефина предпочла выходящий в сад первый этаж, хотя оттуда, к несчастью, нельзя любоваться лужайками и клумбами, когда сидишь, – слишком высоко расположены окна. Жозефина невольно думает о королеве. Мария Антуанетта жила здесь во время долгой агонии монархии[221]221
6 августа 1789 измученный голодом народ Парижа силой заставил королевскую семью переехать из Версаля в столицу. 22 июня 1791 Людовик XVI с семьей бежал за границу, но был схвачен в Варение и возвращен в Тюильри.
[Закрыть]: здесь она поселилась вечером 6 октября 1 789; здесь, по возвращении из трагического бегства в Варенн она увидела в зеркалах своей спальни, что волосы у нее совершенно поседели; отсюда, наконец, она утром 10 августа отправилась в собрание, которому предстояло в тот же день низложить ее.
– Я никогда не буду здесь счастлива, – вполголоса бросает Жозефина, осматривая вместе с Гортензией свои покои, украшенные на современный лад, что не очень-то гармонирует с потолками и деревянными панелями времен Короля-солнца[222]222
Король-солнце – прозвище Людовика XIV.
[Закрыть].
После прихожей, откуда есть выход на террасу, высящуюся над двором Карусели на углу павильона Флоры, вы попадали в первую гостиную, выдержанную в сине-фиолетовых тонах с украшениями в виде жимолости каштанового цвета, а затем во вторую, обшитую желтым атласом оттенка опавшей листвы. В будущем это – знаменитый «желтый салон» Жозефины, в котором мебель красного дерева покрыта шелком в полоску. Чтобы оживить помещение, там увеличили число зеркал, но не обрамив, а задрапировав их. Ансамбль дополняют порфирные консоли, неизбежные севрские или розовые гранитные вазы, канделябры и люстры из горного хрусталя. И особенно камин – особенно потому, что перед ним спиной к огню часто стоит Бонапарт, рассуждая, объясняя, споря и в перерывах между двумя фразами оборачиваясь и переворачивая горящие поленья. А Жозефина с улыбкой слушает его, работая над своей вышивкой.
И вот бывшая спальня королевы, доставшаяся теперь консульше. Это симфония голубого и белого. Массивна кровать сделана из красного дерева с бронзовыми инкрустациями.
– Мне кажется, тень королевы приходит и спрашивает меня, что я делаю на ее ложе, – скажет Жозефина. – В этом дворце чувствуется запах короля, но его нельзя вдыхать безнаказанно.
За спальней располагается ванная – бывшая молельня Марии Медичи, маленькая библиотека с обитым зеленым стенами и, наконец, будуар-туалетная с низким потолком. Занавески в нем из вышитого муслина. Там Жозефина проводит долгие часы, румянясь и вглядываясь в свои морщинки. Туда иногда заходит Бонапарт, чтобы вывести ее к столу.
– Еще не готова?
Тут он принимался поддразнивать жену, бранить ее прическу. «Он приводил в беспорядок цветы у нее в волосах, – рассказывает Гортензия, чья комнатка сообщалась с туалетной матери, – менял их местами, утверждая, что так они украсят ее гораздо лучше, чем это удалось парикмахеру, призывал меня в свидетели его отменного вкуса, и все это до смешного серьезно. В дни, когда он был поглощен каким-нибудь делом, он входил с озабоченным видом, садился в большое кресло у камина или расхаживал по комнате, ни на кого не обращая внимания.
И повторял:
– Еще не готова?
Наконец шли к столу. Обед длился десять минут. Иногда первый консул вставал из-за стола еще до того, как подавали десерт. Моя мать останавливала его. Он улыбался, на минуту опять присаживался, но затем покидал нас, не сказав ни слова. Когда он бывал в таком расположении духа, все дрожали перед ним. Никто не осмеливался перебить его, боясь отвлечь от важной мысли или нарваться на суровый ответ. В такие моменты мы говорили между собой:
– Он сегодня в дурном расположении духа. Что-то случилось.
И, порасспросив друг друга, убеждались, что знаем не больше, чем раньше».
Чтобы узнать чуть-чуть побольше, Жозефине приходилось дожидаться позднего вечера, когда муж возвращался к ней. Действительно, между его рабочим кабинетом и ванной комнатой жены была небольшая лестница, по которой и спускался Бонапарт, направляясь к Жозефине.
Вечером 19 февраля, 30 плювиоза VIII года, собираясь ко сну, Бонапарт бросил ей со смехом:
– Пойдемте спать, креолочка. Ложитесь в постель ваших владык.
* * *
«Постель ее владык» успокаивает Жозефину тем меньше, что ее дочь предпочла покинуть дворец и вернуться в Сен-Жермен к г-же Кампан. Бонапарт непрерывно толковал Гортензии о браке, и такое «инквизиторство» раздражало ее.
Проведя шесть дней без дочери, Жозефина не выдерживает. Она находит, что ее старый воздыхатель маркиз де Коленкур – он ежедневно навещает ее – впадает в маразм и заговаривается. Будь Гортензия рядом с ней, Жозефине наверняка было бы легче переносить свое теперешнее «величие», каторгу официальных приемов, которые муж ее начинает находить куда менее унылыми. Она быстро вызывает дочь обратно, но когда та заводит разговор о возвращении в Сен-Жермен, Жозефина, не утратившая свой дар – умение разражаться слезами в нужный момент, плачет, как ребенок.
– Тебе нравится жить вдали от меня, – упрекает она Гортензию.
Девушка пытается объяснить причины, побуждающие ее предпочесть Сен-Жермен Тюильри, но ничто не помогает. Горестная сцена в полном разгаре, но тут входит Бонапарт.
– По-твоему, ты нарожала детей для себя самой? – смеясь, спрашивает он. – Подумай о том, что как только они вырастают, родители становятся им не нужны. Когда Гортензия выйдет замуж, она будет принадлежать мужу, и ты станешь для нее ничем.
Гортензия другого мнения, но Бонапарт продолжает подтрунивать.
– Дети всегда любят родителей меньше, чем родители любят их. Это в природе вещей. Посмотрите на птенцов. Едва выучившись летать, они покидают гнездо и больше не возвращаются.
Слезы у Жозефины струятся еще обильней, первый консул сажает ее к себе на колени и с улыбкой говорит:
– Бедная женщина! Как она несчастна! У нее муж, который любит только ее, но этого ей мало. По делу-то обижаться надо было бы мне: ты любишь своих детей больше, чем меня.
– Нет, – возражает Жозефина, – ты не вправе сомневаться в моей привязанности, но когда дети не со мной, мое счастье не полно.
– Чего же недостает тебе для счастья? Муж у тебя не хуже любого другого, у тебя двое детей, которые доставляют тебе только удовлетворение. Да ты в сорочке родилась!
– Это верно, – соглашается она, улыбаясь сквозь слезы.
«И плач уступил место веселости», – заключает Гортензия в конце сцены.
Слезы вскоре полились вновь. Жозефина опять в страхе.
Вместе с Евгением, произведенным 2 2 декабря в капитаны, Бонапарт в мае 1800 года покинул Париж и отправился на войну с Австрией. Его цель? Перейти Альпы и захватить Италию, как когда-то Франциск I. Последний вечер они провели в Опере, где первого консула встретили овацией. Там был оглашен бюллетень о победе Моро при Штокахе, а в два часа ночи, обняв на прощание Жозефину, Бонапарт вскочил в почтовую карету. Он был уверен – уезжать можно спокойно. Париж снова зажил веселой, элегантной жизнью.
Столица, хоть и разоренная, веселится. Женщины целиком поглощены своими длинными газовыми платьями с треном и новыми соломенными шляпками, которые полагалось носить, «сдвинув их на затылок и заломив поля спереди в форме овальной раковины». Возобновились прогулки в экипажах, а «танцемания» при Консульстве осталась такой же неистовой, как при Директории. На Елисейских полях вокруг каждого дерева собирались толпы публики. «Здесь рояль, там арфа, рядом гитара, а дальше целый оркестр». В огромном городе открылось несчетное число кабачков. Всюду раздавались звуки скрипок и кларнетов. «Полюбуйтесь на это богатство, – писал один из хроникеров тех лет. – Какие светлые тона, какая свежесть, сколько не похожих друг на друга хорошеньких женщин и похожих, как две капли воды, молодых людей… Роскошь, природа, день, ночь, женщины, девушки, порок, пристойность – все смешалось…»
Однако по мере того как бегут дни, над Парижем сгущается страх. Жозефина вынуждена признать очевидное: отсутствие Бонапарта пробуждает известную тревогу. Он отбыл, чтобы «семимильными шагами поспеть на выручку Итальянской армии». Но сумеет ли он вовремя подать руку помощи Массена, запертому в Генуе? А если не сумеет?. Если потерпит поражение? В какой хаос опять погрузится страна! Роялисты вновь воспряли духом. Они ликуют и вновь принимаются строить заговоры. Уже рождаются всевозможные комбинации. Недовольные термидорианцы и бывшие брюмерианцы, например Сийес, готовят «запасное правительство» на случай, если он вернется разбитым. Множатся интриги. Жозеф, министр внутренних дел, отказывается навещать Жозефину в Тюильри. Он изображает из себя «предположительного наследника» и не желает «работать с консулами». Всем ясно, что Камбасерес и Лебрен не на высоте положения… Позднее Бальзак не ошибется, вложив в уста одного из персонажей «Темного дела» такие слова о Бонапарте:
– Вернется победителем – будем обожать, вернется побежденным – закопаем.
15 мая Бонапарт пишет Жозефине:
«Со вчерашнего дня я в Лозанне. Отбываю завтра. Здоровье, в общем, в порядке. Край здесь очень красивый. Не вижу препятствий к тому, чтобы дней через десять – двенадцать ты выехала мне навстречу, но сделать это тебе придется инкогнито и никому не говорить, куда ты направляешься: я не желаю, чтоб мои намерения стали известны».
Поехать к нему? Вот уж чего у нее и в мыслях нет! Хоть и беспокоясь о судьбе мужа, неисправимо ленивая Жозефина редко пишет ему, и перед отъездом из Лозанны, точно так же, как встарь, Бонапарт упрекает жену: «Отбываю прямо сейчас, ночевать буду в Сен-Морисе[223]223
Сен-Морис – городок в швейцарском кантоне Валлис.
[Закрыть]. Писем от тебя нет, это нехорошо, я пишу тебе с каждым курьером… Тысяча ласковых слов моей доброй Жозефиночке».
29 мая новое письмо из Ивреа: «Лежу в кровати. Через час отбываю в Верчелли. Мюрат должен войти сегодня в Новару. Противник сбит с толку. Он еще не разгадал наших замыслов. Надеюсь дней через десять быть в объятиях своей Жозефины, которая такая хорошая, когда не ведет себя как civetta – по-французски „кокетка“. Тысяча нежных слов. Получил письмо от Гортензии, со следующим курьером пошлю ей фунт отменных вишен…»
Следующее письмо, написанное в Милане, куда он приехал вымокшим и «вдребезги простуженным», сообщает уединившейся в Мальмезоне г-же Бонапарт известие о переходе через Сен-Бернар. Узнав, что консул повторил подвиг Ганнибала[224]224
Подвиг Ганнибала – в 218 г. до н. э. Ганнибал, начавший 2-ю пуническую войну, предпринял поход из Испании в Италию и совершил беспримерный в древности переход через Альпы.
[Закрыть], – правда, не на вздыбленном коне, каким его запечатлел Давид[225]225
Имеется в виду картина Жака Луи Давида «Наполеон на Сен-Бернарском перевале» (1800).
[Закрыть], а скромнее, на муле, – Париж вновь преисполняется надежд. «Эта новость, – уточняет одно из полицейских донесений, – наэлектризовала добрых граждан и в то же время обескуражила мятежников всех толков. Она мгновенно распространилась по городским кварталам, произведя особенно благотворное действие в предместьях».
Однако 14 июня тревоги возобновляются: столица узнает, что Массена пришлось капитулировать. Генуя потеряна.
«Париж сегодня не тот, что неделю назад, – доносит один из агентов принца Конде[226]226
Конде, Луи Жозеф (1736–1818) – принц крови, после взятия Бастилии эмигрировал, организовал отряд из эмигрантов и воевал с ним в составе австрийской армии против Франции.
[Закрыть] своему господину. – Капитуляция Генуи, разрушившая столько надежд и расчетов, произвела сильное впечатление на умы. Революционеры, которые гораздо более жадно вынюхивают новости, чем роялисты, во всеуслышание повторяют известие на улице, хотя в былые времена сами гильотинировали бы как пораженцев тех, кто дерзнул бы вести себя, как они; всякий раз они непременно добавляют, что виноват в неудаче не Массена, а Бонапарт».
В этот же самый день на равнине между Алессандрией и Тортоной, неподалеку от безвестной деревушки по имени Маренго, Бонапарт с пятнадцатью орудиями против ста дает сражение, которое уже вечером торжественным маршем войдет в Историю. Евгений бросается в атаку во главе своих людей, что принесет ему – в восемнадцать лет! – должность командира эскадрона. Но, терпя страшные потери, французская армия вынуждена отступать перед имперцами. С высоты колокольни в Сан-Джулиано, всем своим видом выражая невозмутимость, которой нет в его сердце, Бонапарт наблюдает за катастрофой. Как известно, Дезе с шестью тысячами человек восстановит положение и превратит бегство в победу, но дурная новость уже летит в Париж и 20 июня прибывает в Тюильри. Жозефина тем более перепугана, что одна из полуофициальных депеш возвещает о гибели некоего «великого вождя». Эти неопределенные слухи обрастают подробностями, и на столицу опускается тяжелый страх. 2 2 июня Жозефина пробуждается с мыслью, что в этот день ей предстоит появиться на приеме дипломатического корпуса, где будут все министры. Сколькие из них разыграют перед ней комедию сочувствия – например Фуше, который «ставит на поражение»? Прием уже готовится, как вдруг около 1 1 часов во дворе дворца возникает шум: курьер привез известие о победе при Маренго. За ним прибывает второй, потом третий, ошалевшие от усталости и белые от пыли. Один из них вручает Жозефине золотую лавровую ветвь, которую Бертье отрезал от венка, украшавшего одно из пятидесяти отбитых у австрийцев знамен. Дипломаты, министры и царедворцы из маленького двора «консульши» поздравляют ее тем поспешнее и радостнее, чем явное были их пораженческие настроения накануне. Супруга первого консула передает им немногие подробности, ставшие ей известными от Камбасереса и Лебрена. Солдаты Дезе, к которым Бонапарт обратился с краткой речью, атаковали уже торжествовавшего противника. Но, превратив поражение в победу, генерал Дезе пал, когда увлекал за собой в атаку подоспевшую с ним дивизию.
– Почему мне не позволено плакать? – так, говорят, вздохнул первый консул.
В Париже, со стороны Дома инвалидов, грохочет пушка. Рабочие и ремесленники тут же бросают свои верстаки и бегут читать свежую, только что расклеенную афишу:
«Надеюсь, что французский народ останется доволен своей армией», – написал Бонапарт.
Впервые – констатирует Камбасерес – народное ликование носит «спонтанный» характер. Радость царит всеобщая, настолько всеобщая, что такой ей уже никогда не бывать, у всех на устах имя Бонапарта. Его повторяют с «умилением», как сообщается в одном из полицейских донесений. А роялист и закоснелый заговорщик Хайд де Невиль[227]227
Хайд де Невиль, Жан Гийом барон (1776–1857) – французский политический деятель из семьи английского происхождения, приверженец и тайный агент Бурбонов, предлагавший первому консулу Бонапарту восстановить монархию.
[Закрыть], просчитав «неисчислимые последствия данного события», вздыхает:
– Это крестины личной власти Наполеона; власть, которую он уже держит в руках, воплощается теперь в него самого.
* * *
Жозефина уже спала, когда в два часа ночи 2 июля 1800 Бонапарт вернулся в Тюильри. Обняв жену, он тут же заснул, утомленный дорогой, но не успел встать, как Жозефина уже увидела его озабоченным, хотя Тюильри окружен толпами народа, рукоплещущими первому консулу. Г-жа Бонапарт узнала причину такого дурного расположения духа из разговора мужа с Фуше:
– Итак, меня сочли погибшим и вновь захотели попробовать, что такое комитет общественного спасения!.. Я все знаю… И это были люди, которых я спас, которых я пощадил! Неужели они думают, что я второй Людовик Шестнадцатый? Пусть только осмелятся, и я им покажу! Пусть больше не заблуждаются на этот счет. Для меня проигранная битва это выигранная битва. Я ничего не боюсь, я втопчу во прах всех этих неблагодарных, всех этих предателей… Я сумею спасти Францию вопреки бунтовщикам и смутьянам.
Через два дня, 4 июля, он, уже несколько поуспокоившись, устраивает традиционный полумесячный смотр войскам, «Шествие открывает молодой мамелюк, вывезенный им из Египта, – рассказывает Шарль Нодье. – Он одет с восточным великолепием, на боку у него длинный дамасский клинок, в руке лук, и эта первая фигура являет глазам нечто необычное и романтическое. Затем шествуют четыре адъютанта в мундирах, сплошь расшитых золотом. За ними скромно следует человек в сером сюртуке, едущий опустив голову, без блеска и претензий, – это Бонапарт. Ни один из его портретов не похож на него. Схватить своеобразие его физиономии невозможно, но при взгляде на нее цепенеешь. Лицо у него очень вытянутое, цвет кожи серо-каменный, глаза необычайно большие и глубоко посаженные, пристальные и блестящие, как хрусталь. Вид грустный, усталый, он время от времени вздыхает. Под ним белый конь, один из тех, что прислал ему испанский король. Конь покрыт алым бархатным чепраком с золотой строчкой. Удила, шишки на них, шпоры – все из золота, и на этом столь богато разубранном скакуне восседает величайший человек вселенной в сюртуке, в котором Гара (певец) не позволил бы ходить своему жокею».
Горд ли он собой? Еще нет. На той же неделе, 30 июня, проезжая с Бурьеном по Бургундии, он сказал своему секретарю:
– Ну, ну! Еще несколько больших событий, вроде этой кампании, и я останусь жить в потомстве.
– По-моему, вы сделали уже достаточно, чтобы о вас говорили долго и повсеместно.
– Вот как! Достаточно? Вы очень добры. Да, правда, меньше чем за два года я покорил Каир, Париж и Милан, но, мой дорогой, умри я завтра, десять веков спустя мне не посвятят и полстраницы во всеобщей истории.
* * *
Постепенно создается двор. Камергеров еще нет, и функции придворных делят между собой адъютанты.
– Это был еще не совсем двор, но уже не лагерь, – скажет одна иностранка.
Когда Жозефина не ест наедине с Бонапартом, что бывает часто, она дает в Тюильри «дамские завтраки», куда женщин приглашают без мужей.
«На мой взгляд, – поясняет нам герцогиня д'Абрантес, – приглашать одних женщин было очаровательным обычаем! Они ведь еще слишком робели, чтобы приятно выглядеть в салоне среди мужчин, чересчур подавлявших их своим превосходством. Завтраки у г-жи Бонапарт были всегда свободны от церемонности, и, беседуя с ней о модах, спектаклях, мелких светских интересах, молодые женщины набирались смелости и переставали быть только мебелью в гостиной первого консула, который заходил порой развлечься в их кругу. Г-жа Бонапарт руководила этими завтраками с очаровательным изяществом. Обычно нас бывало пять-шесть, и все одинакового возраста (исключая, однако, хозяйку дома)».
Вскоре у Жозефины появились «дамы-компаньонки», которые несли при ней службу поочередно. Г-жа Жюно дает очень удачные характеристики г-же де Ламет, «шарообразной и бородатой, что малоприятно в женщине, но доброй и остроумной, что ей всегда к лицу»; очаровательной г-же де Лористон[228]228
Г-жа де Лористон – жена соученика Наполеона по военной школе, участника битвы при Маренго и маршала Франции с 1823 Жака Александра Бернара Лоу, маркиза де Лористона (1768–1828), внука Джона Лоу.
[Закрыть], внучатой племяннице Лоу[229]229
Лоу, Джон (1671–1729) – французский финансист, шотландец по происхождению, в 1720 генеральный контролер финансов. Ввел бумажные деньги, что привело к неслыханному биржевому ажиотажу, а затем банкротству банка Лоу.
[Закрыть], отличавшейся «неизменно ровным характером»; г-же д'Арвиль, «невежливой из принципа и учтивой при случае»; приятельнице Жозефины по Пломбьеру г-же де Талуэ, «которая хорошо помнила, что была хороша собою, и забывала, что перестала быть таковой»; «восхитительно предупредительной» г-же де Люсе, урожденной Папийон д'Отрош. Что до г-жи де Ремюза, урожденной Клер де Верженн, то она вступила в должность лишь в 1802, Пухленькая улыбчивая брюнетка с живыми глазами и ямочками на щеках, она часто играла роль наперсницы при консульской, а затем императорской чете. «Помимо живости воображения и редкой для ее возраста рассудительности, – говорит Шарль Кюнстлер[230]230
Кюнстлер, Шарль – см. гл. «Источники» во втором томе.
[Закрыть], – она отличалась остроумием и большим тактом, а также здравым смыслом, весьма полезным при ее независимом и несколько негибком характере». Она оставила «Мемуары», летопись разговоров и споров г-на и г-жи Бонапарт, летопись, во многом спорную, но тем не менее позволяющую нам бросить подчас нескромный взгляд на их частную жизнь.
После полудня г-жа Бонапарт дает иногда «аудиенции». Кресла дам ставятся в кружок, мужчины отступают на второй план, а первый консул с женой проходят, как на параде, мимо визитеров, которых, если это незнакомые люди, им представляют и с которыми они обмениваются общими словами о модах или театре. «Г-жа Бонапарт, – рассказывает нам г-жа де Ремюза, – руководила этим кружком с очаровательным изяществом; одевалась она изысканно и с тем вкусом, который тяготел к античности. Такова была мода того времени, когда артисты оказывали большое влияние на обычаи общества».
Обеды в узком кругу Бонапарт устраивал у жены, но «большие толкучки» – это был узаконенный термин – происходили на втором этаже в галерее Дианы. В иные вечера мужчин на них присутствовало раз в двенадцать – пятнадцать больше, чем женщин. Мало-помалу Бонапарт приучится выходить к столу один: Жозефина сопровождает самого важного из приглашенных. Кушанья, понятное дело, подавались в стремительном темпе. Трапеза редко длилась больше двадцати минут или получаса.
– Кто хочет поесть быстро, тот должен идти ко мне; поесть хорошо – ко второму консулу; поесть плохо – к третьему, – говаривал тогда Бонапарт.
После официального обеда нагруженные пищей гости наводняли салоны, и на Тюильри опускалась скука. Новый смотр визитерам, новые представления, новые банальности… Первый консул не отличался любезностью. Бурье рассказывает: «Вежливость с женщинами была обычно не свойственна Бонапарту; у него редко находились приятные для них слова; часто он даже говорил им сомнительные комплименты, а то и совсем странные вещи. То он бросал: „Ах, Боже мой, до чего у вас красные руки!“ То: „Ох, какая скверная прическа! Кто это вам так уложил волосы?“ То, наконец: „У вас очень грязное платье. Вы, что, никогда его не меняете? В этом я вас видел уже раз двадцать“. В подобных вопросах он не знал жалости и любил заставлять людей тратить деньги. Он часто интересовался туалетами своей жены, а так как у той вкус был изысканный, Бонапарт стал придирчив к нарядам и остальных дам».
Известно, как ему ответила одна остроумная женщина, которой он грубо выпалил:
– Вы по-прежнему любите мужчин?
– Да, если они учтивы.
К счастью, любезность Жозефины кое-как поправила дело.
В отличие от «больших толкучек» вечера проходили проще. «После того как консул отобедает, – говорит г-жа де Ремюза, – нас извещали, что мы можем под пяться. Продолжительность беседы была то больше, то меньше, в зависимости от того, в каком расположении духа он пребывал. Затем Бонапарт исчезал и обычно больше не показывался. Он возвращался к работе, давал частные аудиенции, принимал министров и очень paw ложился спать. Г-жа Бонапарт заканчивала вечер игрой в карты. Между десятью и одиннадцатью часами ей докладывали: „Сударыня, первый консул лег“», и она отпускала нас.
Вечером 24 декабря 1800, 3 нивоза, Бонапарт с женой собрались присутствовать на первом исполнении «Сотворения мира» Гайдна. После обеда Бонапарт уселся у огня, по всей видимости, не испытывая желания ехать. Погода стояла туманная и холодная. Зачем высовывать нос на улицу, когда так хорошо сидеть у камина и ворошить угли?., Но Жозефина и Гортензия ждут. Зря они наряжались, что ли?
– Едем, Бонапарт, это тебя развеет. Ты слишком много работаешь, – уговаривает Жозефина.
Консул закрывает глаза и, помолчав, объявляет:
– Вы поезжайте, а я останусь.
Жена отвечает, что в таком случае она составит ему компанию. «Между ними, – сообщает нам Гортензия, – разгорелся настоящий бой, который кончился тем, что велели запрягать лошадей».
Через несколько минут докладывают, что две кареты поданы. Бонапарт направляется к своей. Тут то ли он сам, как утверждает Гортензия, то ли Рапп[231]231
Рапп, Жан, граф (1772–1821) – французский генерал, в 1800 в чине полковника был адъютантом Бонапарта.
[Закрыть], как полагает Лора д'Абрантес, замечает, что шаль Жозефины не гармонирует с платьем, а может быть, плохо надета. Как бы то ни было, Жозефина дает мужу уехать, а сама торопливо взбегает по нескольким ступеням на террасу павильона Флоры, чтобы сменить шаль или поручить Раппу пристроить ее «как у египтянок».
Меньше чем через три минуты после отъезда Бонапарта с эскортом, карета Жозефины, где поместились также Гортензия и беременная по девятому месяцу Каролина, в свой черед пересекает площадь Карусели и въезжает в улицу Сен-Никез. Эта улица, старая внутренняя дорога вдоль стен при Карле V[232]232
Карл V (1337–1380) – король Франции в 1360–1380.
[Закрыть], шла параллельно дворцу и на протяжении нескольких десятков метров пересекала площадь Карусели, образуя как бы ее край. Дальше она переходила в улицу Сент-Оноре примерно на уровне нашей площади перед Французским театром. Почти продолжением ее являлась улица Закона, ныне улица Ришелье, которая вела к Опере.
Итак, в тот момент, когда Жозефина въезжает на улицу Сен-Никез, карсту подбрасывает страшным взрывом, выбивающим в ней стекла.
