Текст книги "Открытый счет"

Автор книги: Анатолий Медников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Дениц уехал в Берлин, а его, Эйлера, на следующий день убрали с передовой, как солдата, чьё моральное состояние не внушало доверия. Его перевели в город Шведт и зачислили рядовым в артиллерийскую прислугу при зенитной батарее, стоявшей на площади у ратуши.

Но нет худа без добра, и в городе всё же лучше, чем в траншее. Правда, и здесь большей частью Эйлер спал прямо в окопе, отрытом около орудий, но всё же иногда и в доме, а если не дежурил, то при бомбёжке мог спуститься в убежище под ратушей.

Там-то его однажды и заприметил Мунд, подошёл, напомнил о гроссадмирале и при этом смотрел испытующе, сверля Эйлера буравчиками тёмных и сухих зрачков. Наверно, ждал, что Эйлер смутится при одном воспоминании о своей слабости, но Эйлер выдержал этот безмолвный натиск с равнодушием опустошённой и истерзанной страданиями души.

Понравилось это Мунду или нет, Эйлеру было безразлично. Он вяло отвечал на вопросы штурмбанфюрера. Да, был до войны электромонтёром и после её начала долгое время имел броню, потому что компания изготовляла оборудование к какому-то секретному оружию. Но в начале сорок четвёртого его разбронировали и отправили в армию. Всегда увлекался только электротехникой, от политики старался держаться подальше…

– Подальше от политики – это ошибка! – резко прервал его Мунд. – Хуже того, это глупость! Политика – воздух, которым дышит великая нация. Скажи, пожалуйста, ты знаешь у нас такое местечко, где бы не звучала политика?

– Наверно, нет, – подумав, ответил Эйлер.

Конечно, он знал не так уж много: завод, армию, в других кругах он не вращался, но в словах этого штурмбанфюрера чувствовалась уверенность, что так оно и есть.

– Фюрер говорит: „Кто не со мной, тот против меня“. И я тебя спрашиваю, Эйлер, ты с кем?

Вопрос был поставлен так резко, что исключал какие-либо варианты ответа, кроме одного. Да и этого Мунд не стал дожидаться, показал Эйлеру спину, отойдя к столу в центре бомбоубежища, откуда и начал свою речь.

Он говорил о близкой победе. Страсть, с которой Мунд произносил свои заклинания, и вызванное ею воодушевление юнцов из фольксштурма, а главное, страх Эйлера за свою семью заставляли его вместе с другими кричать в подвале: „Хайль!“

Прошла неделя. Командир батареи сказал, чтобы Эйлер явился в ратушу к штурмбанфюреру.

Эйлер спокойно направился к ратуше, ни на что хорошее не надеясь, ничего плохого не страшась. Но оказалось всё же, что штурмбанфюрер удивил Эйлера.

– Я просмотрел твоё личное дело, – сказал Мунд, – биография сравнительно чистая, ты неплохой немец.

Эйлер молча ждал, что же штурмбанфюрер скажет дальше.

– У тебя в Берлине живёт тётка, у неё продуктовый магазин. Её зовут Эльза Тоска. Странно, не немецкая фамилия. Отчего это?

– По мужу. У мужа была итальянская кровь. Двадцать пять процентов.

– Ага, двадцать пять процентов, – повторил Мунд, – процент не очень большой.

– Она раньше жила в Мюнхене, а перед самой войной купила часть дома в Берлине, вблизи Силезского вокзала, магазин небольшой – овощи, фрукты, – оживившись, рассказывал Эйлер, которому приятно было вспомнить о тётке, толстой, доброй женщине, потерявшей мужа ещё в первую мировую войну. Эйлер мальчиком частенько гостил у неё.

– Магазин сохранился, не разбомбили?

– Ещё месяц назад она писала мне, что дом невредим. Но сейчас, – Эйлер развёл руками, – и русские и американцы бомбят Берлин каждую ночь. Тётка писала, целые кварталы истолкли в каменную муку. Они не вылезают из бомбоубежища…

– Ладно, – прервал его Мунд, – мы им – всем врагам рейха – отомстим за нашу столицу. Вот что, ефрейтор, слушай меня внимательно: фюрер издал приказ, объявляющий все города между Одером и Берлином „крепостями“. Позаботиться об их несокрушимости теперь должны военные. Мы – эсэсовцы – здесь своё дело сделали. Меня вызывают в Берлин.

Эйлер кивнул, не понимая, зачем штурмбанфюрер говорит всё это ему.

– Я беру тебя с собой, – изрёк Мунд тоном приказа, – мне нужен человек для охраны. Беру с собою, хотя ты и подал солдатам унижающий немца пример малодушия. Ты понимаешь, конечно, что я мог выбрать эсэсовца, а не беспартийного, но, надеюсь, всё же честного немца. Возможно, мы остановимся у твоей тётки, если даже магазин разбомбили, но остались же, чёрт побери, у неё в подвалах какие-то припасы. Нам это не повредит, в Берлине тяжёлое положение с продовольствием. Мы, национал-социалисты, именно сейчас должны быть тверды, как сталь Круппа, нам не нужно никакое сострадание. Я имею в виду этот самый эпизод на Одере. Только не размягчайся, Эйлер, только не размягчайся. Война – тяжёлая штука!

Эйлер не возражал. Поездка в Берлин от линии фронта вполне его устраивала. Какой фронтовик, просидевший год в траншеях и видящий всегда перед собою лишь малую толику земли, не шире сектора обстрела его пулемёта или миномёта, простой солдат без карт, не захотел бы побывать там, где нажимаются кнопки главной машины войны? Она разболталась, скрипела и стонала всеми своими болтами, но ещё двигалась, дышала и каждый день, час и минуту могла смолоть жизнь ефрейтора Эйлера и тысяч людей, подобных ему.

С берлинской вышки виднее, думал Эйлер. Германия ещё имеет силы. Ведь всюду по дорогам стояли щиты, на которых чёрными буквами, так что невозможно не заметить эти надписи ещё издали, были начертаны лозунги: „Большевизм стоит перед решающим поражением в своей истории“, „Кто верит фюреру, тот верит в победу!“

К тому же Мунд уже по дороге в Берлин всё время твердил о новом „чудо-оружии“. Они сидели вдвоём в машине, никто не мог их подслушать, и Мунд намекнул, что командование подготовило „новинку“ для русских на Одере.

– О, это страшное дело! Оно заставит русских содрогнуться от ужаса и остановиться, – воскликнул он, – а потом мы перейдём в наступление.

Правда, Мунд более ничего не сообщил, только упомянул о каких-то особых самолётах, но тут же спохватился, нахмурился и замолчал. А Эйлер не спрашивал. Его устраивало, что он не знает подробностей. Таинственная неизвестность, дававшая пищу воображению, внушала больше уверенности, что фюрер ещё покажет врагам силу Германии.

Магазина с вывеской „Эльза Тоска – Овощи и фрукты“ Эйлер не нашёл. Пятиэтажный каменный дом превратился в большую гору из битого и обгоревшего кирпича. О судьбе тётки тоже никто не мог сказать ничего определённого. Одни соседи утверждали, что она погибла под обломками, другие же, что её видели, когда вытаскивали раненых из бомбоубежища, в котором рухнул потолок.

„Бедная тётя Эльза!“ Эйлер долго бродил вокруг кирпичного холма, пока Мунд не крикнул ему: „Пошли, нечего размягчаться, тебе же сказали – её видели живой, значит, вылечат. Нам надо подыскать себе квартиру“.

Они поселились неподалёку от Александерплац, в брошенной квартире, с окнами без стёкол, с водопроводом, из которого едва-едва капала вода.

Однажды, раздеваясь на ночь при свете карманного фонаря, Эйлер, взглянув на Мунда, заметил странный номер 12329, не то выжженный, не то тушью наколотый на теле штурмбанфюрера, под левой рукой на боку.

– Что это у вас, господин штурмбанфюрер? – спросил он, стараясь не слишком выдавать своё удивление, ибо не хотел проявлять интереса к прошлому своего спутника.

Но сам Мунд заговорил с охотой и даже некоторым воодушевлением. Это личный номер СС, обязательный для всех руководящих лиц, даже для рейхсминистра СС Гиммлера. Не без гордости Мунд обратил внимание Эйлера на число, сравнительно небольшое, знак его, Мунда, принадлежности к эсэсовской элите и в то же время символ пожизненной обречённости на служение фюреру.

И так как Эйлер не сразу понял, почему пожизненной, Мунд добавил, что всякий попавший в плен крупный эсэсовец может быть немедленно узнан по этому номеру и, конечно, должен предпочесть смерть пленению.

– Теперь я понял, – кивнул Эйлер, обрадовавшись, что у него нет такой пожизненной метки на теле, которую, наверно, ничем нельзя свести, даже если и захочешь.

– Эсэсовское братство, Эйлер, вот что это означает! – высокопарно произнёс Мунд.

Эйлер поспешил накрыться периной с головой. Полуголый Мунд, со своей короткой, бычьей шеей, мохнатой грудью и смрадным запахом давно не мытого тела, всей своей грубой, самодовольной плотью был в ту минуту неприятен ему.

…Когда русские, ворвались на восточные окраины города, на район Александерплац обрушился с воздуха град бомб. Они падали всё ближе и ближе к дворику, куда однажды полуодетые выскочили Эйлер и Мунд, чувствуя, как вместе с грохотом падающих зданий в этот замкнутый с четырёх сторон каменный колодец влетает горячая, плотная, как морской прибой, волна воздуха…

…Бомбёжка продолжалась немногим больше часа. Самолёты улетели, но над городом всё ещё висела плотная туча из взметённой в небо красноватой пыли. Багровыми языками метались над городом огни пожарищ. Их тушили медленно, в Берлине не хватало пожарных. И казалось, всё ещё длится ночь. Бомбёжка задержала рассвет, и сейчас он с трудом просачивался на землю.

Прошло ещё полчаса, и ветер расчистил небо. Мунд приказал Эйлеру следовать за ним. Они выбрались из подвала, вышли на улицу.

На первой же круглой будке для объявлений, которую они увидели на перекрёстке, висел приказ, обязывающий всех военнослужащих, которые находятся в Берлине вне частей, всех командированных и проезжающих через город немедленно, с суточным запасом продовольствия явиться в Потсдам, в Зектказармы…

Мунд скользнул взглядом по объявлению, еле заметно усмехнулся.

Рядом с будкой валялся газетный лист, носящий название сразу шести прежних берлинских газет. Эйлер обратил внимание на заметку, кем-то обведённую карандашом. Там сообщалось о создании особых военных судов для фольксштурма, верховным судьёй провозгласил себя Гитлер.

– Пошли, пошли, потом почитаем, – торопил Мунд.

Трамваи в Берлине не ходили. Подвесная воздушная дорога сломалась. Но в метро можно было ездить.

Станция метро открытым маршем бетонной лестницы вывела Мунда и Эйлера на площадь, примыкавшую к Фоссштрассе.

В то раннее утро Фоссштрассе казалась вымершей. Нигде ни души. Как всегда после бомбёжки, слух резала та непрочная тишина, в которой больше тревоги, чем в привычных раскатах орудий. Чётко и звонко печатался шаг подбитых железными подковами сапог, когда Мунд и Эйлер прошагали к углу площади, откуда, если посмотреть направо, виднелся каменный высокий прямоугольник Бранденбургских ворот и западная часть овального здания рейхстага с полушаром огромного купола.

Мунд зашёл в здание министерства пропаганды, чтобы узнать новости и поговорить со своим знакомым, референтом доктора Геббельса – Хейрисдорфом.

Какой-то старик в демисезонном пальто, с темнобелой повязкой фольксштурмиста и стальной палкой фаустпатрона, дежуривший около входа в метро, сказал Эйлеру, что бомбёжки Берлина стали в последнее время непрерывными. Часто отбоя не дают вовсе.

– Как дела на Восточном фронте, вы оттуда? – спросил он.

– Русские наступают.

– Но мы их держим, правда ведь? Я слышал по радио речь доктора Геббельса.

Старик переложил с правого плеча на левое свой фаустпатрон, а потом вовсе поставил рядом с собой и вытер платком запотевшую лысину.

– Тяжело? – Эйлер кивнул на грушевидный набалдашник патрона.

– Ещё как! И больно бьёт в грудь. Но, говорят, здорово продырявливает русские танки. Если, конечно, попадёшь, – добавил старик.

– И если танк тебя раньше самого не продырявит, – сказал Эйлер.

Скоро вернулся Мунд.

– Дела неплохие, – запыхавшись, произнёс он, подбегая к входу в метро.

– А именно, господин штурмбанфюрер? – позволил себе поинтересоваться Эйлер. И тут же пожалел об атом. Мунд, враждебно воспринимающий малейшее недоверие к своим словам, выраженное даже только в интонации, сердито посмотрел, готовый что-то ответить. Но это неожиданно сделал за него рупор, укреплённый на столбе около входа в метро. Диктор передавал: „Послание Гитлера войскам Восточного фронта“.

„Наступает решающий поворот в войне!“ – восклицал диктор, накачивая в свой голос максимум твёрдости и восторга. В подражание самому Гитлеру, которого Эйлер слышал не раз по радио, диктор доводил окончания фраз до исступлённого крика, потом резко приглушал голосовые фанфары до шёпота и вновь быстро взбирался на крутую спираль пафоса и декламации.

Когда-то Эйлера невольно зажигали и будоражили эти бурные эмоциональные переходы. Они вызывали у него что-то вроде позывов к тому, чтобы кричать, шептать и снова кричать, он подражал манере фюрера, даже когда рассказывал о его выступлениях своим домашним. Но сейчас, разносясь по пустынной площади, голос диктора оставлял Эйлера равнодушным.

Не дослушав фразы о том, что русские могут истребить немецкий народ, а остаткам его придётся маршировать в Сибирь, Мунд потянул Эйлера за рукав в метро:

– Пошли.

– Куда?

– В Сибирь, – сказал Мунд, – пешком.

Он позволял себе шутить, и это говорило о том, что настроение штурмбанфюрера действительно улучшилось.

– Эйлер, – шепнул он уже в вагоне метро, – ты слышал, что Рузвельт умер в Америке?

– Нет.

– Теперь мы закончим войну с Ами. И крепко возьмёмся за русских. Фюрер всегда говорил, что война на два фронта губительна для Германии. Нас вынуждали так поступать. Теперь сразу всё изменится.

– Да?! – протянул Эйлер. И тут же сам испугался недостатка веры и решимости в своём голосе.

Они снова поднялись на поверхность в другом, восточном районе Берлина. Мунд подошёл к особняку, окружённому садом и высокой чугунной решёткой, вдоль которой выстроилось с десяток грузовиков. Все они были закрыты брезентом, натянутым на шатёр кузова.

– Чей это дом? – на этот раз робко, но всё же поинтересовался Эйлер, впрочем не рассчитывая даже на ответ.

Однако Мунд, с интересом разглядывая грузовики и часовых в военно-морской форме, бродящих вокруг ограды, охотно объяснил, что это дом гроссадмирала Деница, того самого, с кем ефрейтор Эйлер имел честь беседовать в траншее на Одере.

– Вот ты тогда огорчил его, а сейчас, возможно, придётся работать вместе, – загадочно произнёс он, – будем держаться ближе к Деницу.

Эйлер, понимая, что всякого рода „почему“ совершенно бесполезны и могут только рассердить Мунда, промолчал.

– Вот так сводит порою судьба людей, будь всегда осторожен с большими людьми, никогда не знаешь, чем это кончится, – произнёс Мунд назидательно.

Деница Эйлер увидел издали, когда уже наступали синие сумерки. У чугунной ограды маячила высокая фигура в тёмной военно-морской шинели и с простой пилоткой на голове. Рядом стоял Мунд.

О чём они там говорили? Это навсегда останется тайной для Эйлера. Да и зачем ему знать, его мозги не созданы для высокой политики.

…Пока Эйлер вспоминал дни, проведённые в Берлине, батальон курсантов выстроился в колонну. Прилетевший с ними майор подал команду: „Шагом марш!“ Курсанты взяли с места парадным шагом, молодцевато стуча по асфальту подошвами своих чёрных ботинок.

Ещё не видевшие ни тягот фронта, ни боёв, ещё не знающие страха, юноши-курсанты победно оглядывались по сторонам, увидев редких прохожих. Эйлеру казалось, что они смотрит на разбитый Берлин, на эти пожарища без сожаления, без тоски, словно это были лишь декорации сцепы, на которой они сейчас выступают, как герои, спасающие город.

Когда же около Тиргартена колонну вдруг накрыл артиллерийский огонь русских, эти бравые ребята быстро смешали строгие ряды и, как мыши, заметались по улице в поисках укрытия.

К Рейхсканцелярии они подошли в десять утра, но не по Фоссштрассе, а со стороны дома министерства иностранных дел.

Тройная цепь охраны стояла перед зданием на улице, и курсанты сдали оружие, прежде чем ряд за рядом начали подниматься по ступенькам отделанного серым шведским мрамором подъезда.

Из здания министерства они прошли во внутренний двор и оказались в саду с желтеющими песком дорожками. Меж клумб и деревьев шатались здоровенные эсэсовцы, охраняя массивную, железобетонную дверь на торце здания.

Мунд, наклонившись к самому уху, доверительно шепнул Эйлеру, что это и есть выход из „фюрербункера“, который находится глубоко под зданием Рейхсканцелярии.

Батальон вытянулся в три шеренги вдоль большой аллеи, метрах в тридцати от выхода из подземного бункера. Пьяных эсэсовцев словно ветром выдуло из садика. Зато мгновенно утроилась охрана у железобетонной двери. По рядам курсантов пронёсся возбуждённый шепоток: „Фюрер!“

Гитлер!

„Это наше счастье, что Германия имеет такого вождя!“ – трубили каждый день радио, газеты, книги.

Эйлер хорошо помнил заявление фюрера, которое в самом начале войны с русскими передавалось по радио.

„Перед лицом немецкой нации и истории я торжественно заявляю и клянусь вам, что если нога хоть одного русского солдата вступит на немецкую землю, я сложу с себя полномочия фюрера и уйду на фронт рядовым солдатом!“

„Как фюрер сказал, так и будет, – писали в газетах. – Всё, что предсказывает фюрер, сбывается“.

Правда, сбылось не всё. Нога русского солдата вступила на немецкую землю, она вступила уже и на улицы Берлина, а Гитлер ещё не сложил с себя полномочия фюрера.

Что же скажет он батальону курсантов? Есть мера человеческого любопытства, которая на какое-то мгновение заслоняет собою всё: и душевные сомнения, и мрачную картину, стоящую перед глазами, и даже страх за свою жизнь. Такая минута настала для Эйлера. Он ждал фюрера. Рядом вздрагивало тесно прижавшееся к нему плечо Мунда. Казалось, было слышно, как шумно дышат стоящие в передней шеренге курсанты…

Гитлер вышел в сад. Его сопровождала небольшая группа близких ему людей и охранников. Их было человек десять.

Эйлер от волнения не сразу даже заметил в группе генералов невысокую, сутулую фигуру в сером френче и тёмных брюках. Гитлер не торопился выходить к строю курсантов. Поэтому Мунд успел восхищённым шёпотом назвать Эйлеру фамилии лиц, стоящих вблизи великого человека.

– Да, да, вижу, вижу! – повторял за ним Эйлер.

Геббельса, Бормана и однорукого Аксмана, руководителя гитлеровской молодёжи, он быстро бы узнал и сам по фотоизображениям. Но как, оказывается, врут фотографии и ретушёры! Портреты представляли Геббельса если не очень красивым, то уж во всяком случае импозантным, с холёным лицом и задумчивыми глазами мечтательного интеллигента. А сейчас Эйлер видел маленького, худого, прихрамывающего на одну ногу, довольно-таки плюгавого на вид человека с выпирающими скулами и лицом большой обезьяны.

Борман был похож на мясника с медвежьими глазками и тяжёлыми чёрными бровями. Лицо Аксмана поражало желтизной кожи и густой сеткой морщин и недобрыми глазами.

– Вон Монке, комендант Рейхсканцелярии, – продолжал шептать Мунд, – рядом высокий – это генерал Будгдорф, адъютант Гитлера, толстый – это генерал Врубель, начальник медицинской части полиции Берлина, а около него доктор Морель, личный врач фюрера.

– А кто этот верзила за спиною Гитлера?

– Отто Гюнше! О, это силач с сердцем ребёнка. Телохранитель фюрера, чистая, преданнейшая душа.

– О да, этот надёжен, наверно, – сказал Эйлер, скользнув взглядом по громадной фигуре Гюнше.

Мунд не успел назвать Эйлеру всех, кто окружал фюрера, потому что Гитлер отделился от свиты, сопровождаемый только Гюнше, который следовал за ним на три шага сзади, с рукой, засунутой в оттопыренный карман френча.

Но вот Гитлер подошёл к правофланговым колонны, как раз туда, где, замерев в положении „смирно“, стояли Мунд и Эйлер.

Четыре шага, всего четыре шага отделяли Эйлера от живого фюрера. Эйлер смотрел на Гитлера во все глаза, поражённый тем, что перед ним стоял не тот, кого он привык видеть на портретах, а почти старик с одутловатым лицом и какими-то волокнистыми пятнами на щеках, на вид не меньше шестидесяти пяти лет, хотя Эйлер прекрасно помнил, что всего несколько дней назад справлялась пятьдесят шестая годовщина со дня рождения Гитлера.

Эйлер обратил внимание на нездоровый цвет лица, какой появляется после длительного пребывания в относительной неподвижности и без доступа свежего воздуха. Он удивился выражению тусклых, равнодушных глаз фюрера, смотрящих не на курсантов, а словно бы сквозь строй их.

При ходьбе фюрер волочил левую ногу, и левая рука его мелко дрожала.

Эйлер поражался всё больше: вот те знаменитые усики, и чуть скошенный подбородок, и маленькие розоватые уши, и тёмная прядь, косо пересекающая лоб, и всё же это только физическая оболочка былого Гитлера.

Всё ещё борясь с этим тягостным ощущением и не доверяя ему, Эйлер с нетерпением и трепетом ожидал минуты, когда Гитлер, наконец, заговорит и, заговорив, рассеет его, Эйлера, самые мучительные предположения.

Но фюрер не торопился начать речь. Он чего-то ожидал, искоса поглядывая на небо, синее и чистое, с лёгкими барашками туч, рядом с которыми мохнатыми клубками распускались разрывы зенитных снарядов. Некоторое время эти пушистые клубки плыли, как маленькие тучки, пока не таяли бесследно.

И Эйлеру вдруг показалось, что Гитлер смотрит на небо с собачьей тоской во взоре, как узник, выведенный из тюрьмы на прогулку, которая может оказаться последней.

Вскоре в сад вошли двое эсэсовцев, они вели с собою… мальчика в мешковатой не по росту форме фольксштурмовца и с тяжёлым фаустпатроном в руках.

Мальчишке было лет одиннадцать или двенадцать. Ещё лёгкий пушок не пробивался над губой, Эйлер разглядел веснушки, залепившие этому солдату и щёки и нос. Веснушки взбирались и на лоб, куда, закрыв собою полголовы, наползала большая пилотка.

„Каких детей посылают в бой! – содрогнувшись, подумал Эйлер. – Что же он мог натворить: струсил, убежал домой к матери под юбку?“

Но оказалось, что этот фольксштурмовец – герой! Он подбил фаустпатроном русский танк.

Да, Эйлеру приходилось видеть, как фольксштурмовцы, прячась в развалинах домов на узких улицах, где танкам было трудно маневрировать, становились опасными противниками русских „тридцатьчетвёрок“, если сами не погибали тут же от неосторожного обращения с фаустпатронами.

А вот этот рыжий, веснушчатый, должно быть, случайно попал фаустпатроном в танк и… доставлен немедленно в Имперскую канцелярию, чтобы стать отмеченным самим фюрером.

– Пусть все фольксштурмовцы берут пример с этого героя! – крикнул Аксман.

– Хайль! – пронеслось по шеренге курсантов.

– А мы все за нашим фюрером, окончательная победа близка! – завопил Геббельс.

– Зиг хайль! Зиг хайль! – проревели натренированными глотками курсанты.

Гитлер казался растроганным, а мальчишка напуганным всем происходящим. Эйлер всматривался в лицо фюрера. Боже мой! Почему же оно выглядит таким удручённо-жалким? Конечно, это заметил и юный фольксштурмовец. Он даже инстинктивно отступил на шаг назад, когда по дряблой щеке фюрера скатилась стариковская слеза умиления.

Прошла минута, другая. Гитлер почему-то застыл на месте и только слегка переминался с ноги на ногу, словно кто-то его приклеил к этой посыпанной жёлтым песком дорожке. Может быть, он просто хотел побольше побыть на свежем воздухе?

Эйлер всё ждал, когда же Гитлер подойдёт и обнимет героя-фольксштурмовца? Подбежавший Аксман что-то шепнул Гитлеру. И фюрер раскрыл ладонь. Аксман тут же вложил в неё награду – железный крест. Долго и неловко, одной рукой Гитлер прикреплял этот крест к френчу двенадцатилетнего солдата.

И тут же заговорил Геббельс. Батальону курсантов присваивалось высокое звание „Батальон СС особого назначения“. Сам фюрер поручает этому батальону оборону рейхстага, района Бранденбургских ворот, Кюрфюрстендамм и Кенигсплац.

Эйлер почти не слушал Геббельса. Он смотрел на Гитлера. Почему он сейчас молчит, почему не скажет им, что ожидает Германию в эти роковые часы истории? Почему молчит он, который так любил говорить, чей голос двенадцать лет гремел из всех репродукторов, кого каждый день называли в газетах „величайшим полководцем всех времён и пародов“?

Разве это не он торжественно заявил, выступая перед старыми бойцами национал-социалистской гвардии:

„Когда-то кайзер сложил оружие без четверти двенадцать, а я принципиально всегда прекращаю то, за что берусь, лишь пять минут первого“.

А какой сейчас час по циферблату истории? Конечно, стрелка близится к двенадцати, если их батальону поручают охрану Бранденбургских ворот, рейхстага. Что же остаётся за ними? Вот это здание, этот сад и подземный бункер. Так почему же молчит фюрер?

Эйлер впился взглядом в его лицо и вдруг вспомнил. Он ведь слышал от Мунда, что у Гитлера есть шесть двойников, иногда они прогуливаются по саду или входят в покинутое всеми здание Рейхсканцелярии, в бывший кабинет Гитлера, где сейчас хозяйничают лишь жирные крысы.

„Неужели двойник?“

Эта догадка обожгла Эйлера. Он даже сейчас был бы рад верить, что перед ним стоит двойник, тогда возникала надежда, что сам фюрер не таков, не эта трясущаяся развалина, что тот, настоящий Гитлер ещё может что-то сделать.

„Двойник или он сам?!“ Эйлер мучительно ждал, что фюрер всё-таки заговорит. Вот он двинулся вдоль строя курсантов, поднимая и опуская правую руку в знак нацистского приветствия.

„Пусть он скажет всего лишь несколько слов, – твердил себе Эйлер, – пусть он хотя бы объяснит, почему русские в Берлине, пусть он откроет рот, чёрт побери!“

Но фюрер молчал. Он медленно обошёл строй курсантов и свернул к двери бункера, исчезнув там вместе со всей свитой. И всё закончилось.

…Через час батальон морских курсантов занимал позиции на Кенигсплац, в траншее, вырытой посреди площади и ведущей от рейхстага к зданию министерства внутренних дел. Эйлер заметил, что некоторые траншеи вели под землю, должно быть соединяясь с подвалами рейхстага.

На площадь уже ложились тяжёлые снаряды, и в траншее было трудно дышать от гари и густой пыли, не успевавшей оседать на землю, как вновь и вновь её вздымала в воздух русская артиллерия. Даже солнце в этом мрачном аду светило лишь мутным расплывающимся пятном, с трудом пробиваясь на землю сквозь дымную завесу, окутавшую весь центр Берлина.

Мунд отозвал Эйлера к запасному ходу сообщения, и они поднялись на разбитые ступеньки рейхстага, спрятавшись ото всех взоров за толстой колонной.

– Ну? – спросил Мунд, отдышавшись после быстрой ходьбы.

– Я думаю, что это был двойник, как вы мне рассказывали, господин штурмбанфюрер, – сказал Эйлер, с волнением ожидая ответа.

– Что?! – открыл рот Мунд.

– Двойник, – начал Эйлер.

– Нет, это он сам.

Неужели?

– О чём ты думаешь, болван?

– О нашем фюрере.

– Нашёл время! Фюрер кончился. Он надорвался в этой войне с русскими. Физическая жизнь Адольфа Гитлера сейчас уже не имеет для нас значения, – сказал Мунд, – но его идеи останутся в наших сердцах. Идеи выше личности. Понял?

– Не всё. А что же будет с Берлином? – спросил поражённый Эйлер.

– Берлин тоже спёкся. Временно мы теряем его. Нам здесь больше нечего делать – в этой будущей русской колонии. Я лично предпочитаю американскую провинцию. А сейчас надо сматываться.

– Куда?

– К чёрту! – крикнул Мунд в самое ухо Эйлеру, потому что рядом разорвалась мина. – Мы уходим на запад!

17

Генерал Свиридов сумел сохранить дивизионную разведку для… разведки, не поддавшись соблазну, а порой и жестокой необходимости разбросать людей в штурмовые группы. Он сумел сохранить людей, хотя не раз находился почти на грани решения отдать разведчиков в полки и батальоны и при штурме Одерской обороны, и б тяжёлых боях за Врицен, и теперь, в Берлине, где каждый квартал, улицу и дом приходилось брать, как крепость, где немцы вели, по сути дела, „трёхэтажную войну“ – в воздухе, на земле и под землёй – в тоннелях и станциях метро.

Об этом Самсонову и Сергею рассказывал майор Окунев со всем уважением к дальновидной выдержке комдива.

Не только от Окунева, но и в солдатских разговорах Сергей теперь частенько слышал фразу, которую приписывали отцу: в Берлине, мол, войска тают, как масло на сковородке. Может быть, содержалось в этой фразе и образное преувеличение, но была, конечно, и доля жестокой и горькой правды. Дивизия имела потери. Нацисты оборонялись с отчаянием обречённых, лилось много крови.

Войну надо было ещё довоевать. А пока она шла так, как и шла раньше до Берлина, в других, малых и больших городах, с той разницей, что немецкая столица казалась простым солдатам, людям без карт и биноклей, чем-то вроде каменных джунглей, которые тянутся без конца и края, от горизонта до горизонта.

Как только дивизия вошла в северные районы самого Берлина, во взводе Сергея разведчики стали всё чаще вспоминать имена Гитлера, Геббельса, Геринга, передавали различные слухи о них, которые просачивались из штабов, где офицеры ловили передачи ещё действовавшей берлинской радиостанции.

Сергей не раз думал, что, пожалуй, ещё не было войны, где бы всё зло её и преступления так бы персонифицировались в одном имени – Гитлер, и этот Гитлер уже не миф, не злобный демон, царствующий в недосягаемых далях, а теперь „житель“ того самого города, в котором находились и разведчики, и не сегодня, так завтра до него можно будет достать автоматной очередью…

Под вечер одного из дней борьбы за Берлин майор Окунев появился в разведроте. Он вошёл в зал бывшего ресторана, где на первом этаже разместились разведчики. Одни отдыхали, сидя за мраморными столиками, другие чистили оружие, положив автоматы на полукруглую стойку бара.

Майор Окунев, порывшись в своей планшетке, вытащил оттуда карту. Она вся была размечена кружками и стрелками и какими-то знаками, проставленными толстым чёрным карандашом майора.

– Узнаю наш район! – воскликнул Петушков, стоявший рядом. – Вот метро, вот ещё одна станция, а это, наверно, наш дом, а это какое озеро и река впереди?.. Ха… фе… ль! – прочёл он и спросил у майора, что это за крепость обведена кружком в северном углу карты Берлина?

– Эта крепость Шпандау. Вот только, товарищ сержант, карту начальника разведки дивизии не каждому дано смотреть, – строго произнёс Окунев.

– Виноват, товарищ майор, случайно получилось, вы раскрыли, а я рядом, – оправдывался Петушков.

– Ладно, ладно, – махнул рукой Окунев. – Теперь у меня к тебе, Петушков, будет один вопрос, как к разведчику опытному, со стажем, и к Сергею Михайловичу, и к уважаемому капитану. Вопрос такой: откуда немцы группами по пятнадцать – двадцать человек проникают в наш тыл?

– Какие группы? – удивился Сергей.

– Отмечено несколько случаев нападения на огневые позиции нашей артиллерии, на маши обозы. Мы тут прочесали два-три, так сказать, тыловых квартала – результатов нет, – пояснил Окунев, – противник внезапно появляется, ночью, конечно, и так же внезапно скрывается. Привидений тут не должно быть. Как считаешь, Самсонов?

– Диверсанты, – хмуро произнёс Самсонов и таким тоном, словно бы он ничего странного не видел в том, что в русском тылу появляются диверсионные группы немцев. – Берлин – большая деревня, разве тут негде пролезть через дырки в развалинах метро, да и по крышам даже могут перебежать.