Текст книги "Искатель, 2012 № 07"

Автор книги: Анатолий Галкин

Соавторы: Артём Курамшин,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Полуофициальная роль невыездного инспектора-аналитика меня вполне устраивала. Пусть и деньги платят за это не такие большие, пусть и командировочных нет, и шеф постоянно напоминает о себе, торопит с отчетами и прогнозами, но все же сидишь на месте, а не мотаешься по бескрайним просторам космических колоний, и голова не болит за судьбу вверенной тебе планеты с ее бестолковым многомиллионным населением. Утомительные перелеты, смены суточных и годовых ритмов, чуждая растительность, местные законы и традиции – ужас просто, как я раньше это терпел. А как, будучи еще юношей, переживал за потерянные в полетном анабиозе недели!

Хотя нет, тут я покривил душой. Юношей мне все нравилось. Романтика, жажда приключений, осознание собственной важности и весомости, дух путешественника и исследователя тогда перевешивали все тяготы инспекторской жизни. Да и тяготами они тогда не казались. Это сейчас я уже устал от всего этого. Со временем все надоедает, каким бы новым и увлекательным оно ни было.

Отчасти из-за этого я оставил Урфинбург и убедил шефа, что аналитик может легко, а может быть – даже более продуктивно, выполнять свою работу вдали от шумного офиса, в захолустном городишке, в домике, расположенном на берегу тихой речки с дивным и светлым названием Белая. Нужно сказать, с шефом мне повезло: он очень терпимо (я бы даже сказал – тепло) относился ко мне, часто шел на уступки. И я знал – почему: его трагически погибший несколько лет назад сын был моим тезкой и примерно моего возраста...

Да-да, я опять обманывал себя. Ну, разумеется, если бы не Ралина, я и сейчас с удовольствием оставил бы свою тихую обитель, сегодня же собрал чемодан и махнул бы отбывать трудовую вахту куда-нибудь на Флоэму года на два-три, бороться с тамошними фанатиками ныне забытого культа Линуксоидов. Но с тех пор как в моей жизни появилась Она, я что только не делал, как только не изворачивался, только бы не покидать пределы Солнечной системы. А когда короткие командировки на Марс, Венеру и спутники планет исчерпали себя, я взялся за продвижение идеи, что нашему отделу обязательно нужен инспектор-аналитик, в обязанности которого не будут входить далекие инспекции в другие звездные системы.

Я поймал себя на мысли, что почти всю дорогу от Благбурга только и делал, что рассматривал этот неожиданный визит к шефу как осуществление своих самых неприятных предположений. То, что он объявит мне о необходимости межзвездной командировки, представлялось наиболее вероятной причиной этого вызова. А ведь все могло быть не так уж и плохо. Шеф мог просто пожурить за недобросовестно подготовленный отчет (водились за мной такие грешки) или направить на внеочередную стационарную лоялизацию (я тут же принялся вспоминать, когда же в последний раз проходил очередную, но вспомнить не смог, за что упрекнул себя в разгильдяйстве – не хватало только пропускать обязательное для всех инспекторов «зомбирование»).

Но, увы, чем больше я пытался найти маловажных поводов для желания шефа видеть меня, тем меньше сомневался в худшем.

Я уже успел сформулировать несколько весомых причин, которые мог указать ему в качестве контраргументов, когда подъехал к урфинбургскому контрольному пункту. Я подал машине команду остановиться и открыть боковое окно. Щурясь от ярких солнечных лучей, приветливо улыбнулся приближающемуся дорожному инспектору и приготовился отвечать на его стандартные вопросы.

– Доброе утро! Сержант Медведев, – козырнул он. – Процедура идентификации.

– Да, конечно, – кивнул я в ответ. Дождавшись, когда он включит анализатор голосовых ритмов, я представился: – Андрей Шервинский, зарегистрирован в городе Благбург.

Анализатор пискнул и затих в ожидании.

– Дата рождения? – подсказал сержант.

Я назвал.

Инспектор сначала растерялся, потом прищурился и с подозрением посмотрел мне в глаза. Но, услышав одобрительное пикание анализатора, замер в напряженном ожидании.

– Хорошо сохранился для своих лет? – попытался пошутить я, но сержант не оценил моего юмора.

– Место работы? – холодно продолжил он.

– Второй Департамент, Центр Управления Религиями, – ответил я, надевая солнцезащитные очки. – Инспектор.

Мне показалось, что сержант вытянулся по стойке «смирно». Анализатор мигнул зеленым, полисмен козырнул еще раз и попрощался:

– Аутентификация пройдена! Больше вас не задерживаю. Счастливого пути!

Я скомандовал, и машина медленно тронулась. Обернувшись, я увидел сержанта, который провожал меня взглядом. Могу поклясться, что вслед он презрительно произнес «светлячок» и прибавил к этому слову еще что-то – вероятно, какой-то бранный эпитет.

Дорожная полиция не любит представителей нашей «касты». Вот девушки просто обожают нашего брата, а полиция – нет, особенно дорожная. Не могу сказать точно – почему. Видимо, наш странствующий образ жизни не дает им покоя. Следует заметить, что мы их тоже не любим, в основном, за их консервативность, а шеф называет их ретроградами. Взять хотя бы их систему аутентификации – по голосовым ритмам: она не только безнадежно устарела, но и не дает полного представления о передвижении населения даже в рамках отдельно взятого региона (всегда есть множество объездных дорог, да и в машине можно спрятать кого угодно). Но модернизация требует серьезных финансовых вложений, да и на Земле как нигде чтят вековые традиции, поэтому введенная сразу после Войны система применяется и поныне.

Я проезжал мимо Мемориала Памяти Жертв Промышленного Экстремизма – гигантского поля полуразрушенных строений. До войны тут располагался какой-то нефтехимический завод, в который и угодила одна из первых баллистических ракет, примененных деструктантами. Весь комплекс зданий полыхнул тогда единым пламенем, а многие километры вокруг были отравлены нефтепродуктами. После войны восстанавливать ничего не стали, а устроили мемориал в назидание будущим поколениям. Хотя периодически раздаются предложения переделать все в парк развлечений для любителей полазать по развалинам. Ничего не поделаешь, в наши дни уже не все воспринимают те события как трагедию миллионов и героический подвиг наших предков. Для многих Битва за Урал – это что-то романтическое, вроде средневековых рыцарских поединков.

В городе я переключился на ручное управление и немножко размялся. Во-первых, периодически я любил попрактиковаться в вождении, особенно когда нужно было взбодриться. Во-вторых, последнее обновление базы данных урфинбург-ских дорог установилось не совсем корректно, и электронный навигатор периодически подтормаживал. Ну, и кроме того, я смог отвлечься от тревожных мыслей о предстоящем свидании с шефом.

Глава 2. Шеф

В офисе было, как всегда, суетливо и душно. Мазлтофф, недавно вернувшийся с Розовины, развлекал всех анекдотами на гомосексуальную тематику. Корделия Вудс, которая никогда не скрывала своей ориентации, огрызалась на его шутки и упрекала в отсутствии толерантности. Саша Тойвен, единственный, с кем у меня были более или менее дружеские отношения, отвел меня в сторонку и поведал о последних новостях и слухах: наверху недовольны работой отдела, поговаривают о реорганизации; шеф собирается в отпуск, а может, и в отставку; на Конкордии серьезные проблемы, ожидается экстренный выезд кого-либо из инспекторов, кого именно – пока непонятно, шеф думает над этим: нужен кто-то толковый и ответственный, а таковых на данный момент в его распоряжении нет.

– Неужели все так плохо? – переспросил я. На моей памяти экстренные командировки случались всего два раза, но это были такие тяжелые ситуации, что даже вспоминать не хочется.

Саша кивнул и мрачно добавил:

– Мы тут весь день вчера голову ломали и решили, что Олегыч пошлет тебя.

– Ну уж нет, – ответил я. – Слишком уж ты, Сашка, сгущаешь краски. Да и вообще, с каких это пор он считает меня толковым и ответственным?

– Не знаю. Но, как бы там ни было, лететь все равно больше некому: все еще земной срок не отмотали. – Он помолчал, а потом посмотрел на меня в упор и многозначительно прибавил: – Кроме тебя...

Я перебирал в уме инспекторов, которые на данный момент были на Земле, пытался вспомнить, кто из них уже исчерпал положенные после каждой командировки полгода «земного отпуска», но решительно не мог припомнить таковых. В голову упорно лез только Паатлелайлен, но и тот неделю назад сломал позвоночник и проломил череп, катаясь на горных лыжах у себя в Финляндии, так что в ближайшие два-три месяца никуда лететь не сможет. Неужели оправдались мои худшие подозрения? Межзвездная инспекция, да еще и экстренная...

Вооружившись самыми железными отговорками и пожеланиями удачи от Саши, я проследовал в кабинет к шефу.

– Здравствуйте, Мстислав Олегович! – сказал я, переступив порог.

– Приветствую тебя, Андрей! – ответил шеф.

Он был очень занят. Об этом свидетельствовали расстегнутый ворот его рубашки и развязанный галстук, двумя полосками болтающийся у него на шее. Однако мне больше бросилось в глаза обилие разбросанных по столу бумаг и полупустой стеклянный кофейник. Пожалуй, хуже этого быть ничего не могло, потому что это означало, что шеф расстроен, что он нервничает и ему нужна помощь.

– Я уж подумал, что ты опаздываешь, – продолжал он, глядя прямо перед собой. – Присаживайся! Как дела?

– Неплохо. – Я сел в кресло напротив него.

– Я смотрел твой последний отчет. На мой взгляд, нужно попробовать рассмотреть корреляцию между уровнем лояльности населения Маннелинга и количеством осужденных на пожизненное заключение. Но это потом... – Он замолчал.

– Вы ведь не за этим меня вызвали? – я внутренне замер.

– Андрюша, – шеф снял очки и помассировал глаза, – нужно лететь на Конкордию.

Я уже начал заготовленную заранее речь, но он оборвал меня:

– Я знаю, что ты не хочешь лететь, что у тебя тут личные дела, что у тебя невеста и все прочее. Но, поверь, дело – дрянь.

– Что случилось-то? Кто там у нас?

– У нас там Джонсон и Де Ловерг, – шеф запнулся. – Были. Теперь только Де Ловерг. – Он опять замолчал и отпил кофе из кружки. – Двадцать четвертого числа, то есть две недели назад, от Джонсона пришел отчет о странных явлениях, замеченных в нескольких городах на Конкордии. По первым описаниям, это что-то вроде оптических миражей. Возможно, это были голограммы. Чьих рук это дело пока не ясно. За расследование взялись местная полиция и спецслужбы. В общем-то, ничего интересного, банальная ерунда. Но, как это ни странно, данные происшествия вызвали всплеск религиозных волнений в тамошнем обществе. Де Ловерг указывает на появление неких пророков и прочую чепуху. Предположительно, события трактовались, – шеф заглянул в бумаги и поморщился, – как пришествие божественных сущностей. Для подавления экстремистских настроений пришлось применить силу, вплоть до уничтожения материальных ценностей ударами с воздуха. В целом, обошлось без жертв. Организаторы беспорядков выявлены и задержаны. Ситуацию взяли под контроль. Все вроде бы утихло. Но вчера поздней ночью пришло сообщение о гибели Джонсона...

– Как это произошло?

– Его вертолет врезался в скалу. – Шеф надел очки и принялся что-то искать в бумагах. – А, вот. Де Ловерг пишет: предположительно, сбой в программе пилотирования. Пока основная версия – несчастный случай, еще рассматривается возможность самоубийства, – он поднял взгляд от бумаг. – Я не верю в совпадения. Де Ловерг – толковый сотрудник и не поддается панике. В этом он молодец. Но мы должны предпринять встречные меры.

Я задумался. Де Ловерга я представлял себе смутно – кажется, видел его как-то раз мельком в этом кабинете. Вроде бы это такой высокий француз с хитрыми глазами. А может быть, я путаю. Зато Джонсона я знал хорошо – такой лысоватый дядька в годах. Готовя аналитику по Конкордии, я часто читал его отчеты и запрашивал данные по его планете. На мой взгляд, он был слишком занудливый и ответственный, что, впрочем, важно в нашем деле. Жаль его, хороший был парень.

Ситуация и в самом деле была критической. Смерть ин-спекто-ра – это всегда ЧП, а в создавшейся обстановке – тем более.

– В их звене Джонсон был главный, как я понимаю? – осторожно спросил я.

– Да. Они прибыли на Конкордию пять месяцев назад. Их миссия была рассчитана на три года. Теперь исполняющим обязанности Главного Инспектора на Конкордии является Де Ловерг.

– А разве их сменщики еще не отбыли с Земли?

– Нет. Длительность полета до Конкордии – двадцать три месяца по абсолютному времени. То есть команда, которая должна их менять, с Земли вылетит только через полгода. Поэтому сейчас необходимо выслать туда инспектора, основной задачей которого будет расследование событий, связанных с гибелью Джонсона. Это во-первых. Во-вторых, Де Ловергу банально нужна помощь, он ведь теперь там один. Инспектора-земляне из других конкордийских спецслужб отказались предоставлять нам сотрудников на время, поэтому пока мы назначим ему в заместители кого-нибудь из местных полицейских генералов. В ближайшие месяцы я сформирую звено сменщиков и вышлю тебе вдогонку. Так что на Конкордии ты проведешь максимум полгода, после чего вернешься домой и доложишь мне, что же там все-таки произошло... Если на тот момент я еще буду тут. – Он помолчал, а потом добавил: – По относительному времени полет занимает, – шеф опять заглянул в бумаги, – девятнадцать дней. Радиоволны доходят за двадцать два часа...

Все это казалось мне не столько нелепым, сколько перечеркивающим всю нашу спокойную и счастливую жизнь с Радиной. Созданная нами идиллия рушилась на глазах. Если вылететь в ближайшие дни, то через три недели я буду на Конкордии, проведу там несколько месяцев и вернусь обратно. Но за это время на Земле пройдет четыре с лишним года! Что будет делать Ралина? Станет ли она меня ждать? Зная ее характер, я легко мог представить себе, что она предпочтет криогенную заморозку и проведет долгие четыре года в глубоком сне. Этот вариант не устраивал прежде всего меня – на мой взгляд, это было сущее издевательство над личностью человека, не говоря уже о непоправимом вреде для организма.

– На всякий случай, – сказал шеф, – мы взяли Де Ловерга под колпак.

– То есть? – я непонимающе посмотрел на него.

– Завтра люди из местных спецслужб получат сообщение, которое я выслал им рано утром. Они присмотрят за Де Ловергом. В случае чего, не дадут ему скрыться из виду или наделать еще каких-нибудь глупостей.

– Это зачем?

Видимо, я вытаращился на него во все глаза, потому что он продолжил совершенно спокойным голосом:

– Не пялься на меня так. Эта мера оправдана. Дело в том, что Де Ловерг в своих сводках намекает... Да нет, не намекает, а напрямую указывает на то, что Джонсон перед смертью высказывался в защиту религиозных воззрений жителей Конкордии...

– Что? Не может быть! – я был Просто поражен.

Инспектор Центра Управления Религиями замечен в лояльном отношении к религиозной ереси! Это нонсенс!

– В целом, могу резюмировать, что в этом звене не все было гладко. Какой уж тут порядок, если заместитель такие вещи пишет про своего начальника! Мне сейчас сложно говорить об объективности оценок Де Ловерга. Все материалы изучишь позже.

– Но Мстислав Олегович! Я...

– Решение принято, – сказал шеф тоном, не терпящим возражений. – На Конкордию летишь ты! Мне просто больше некого послать туда. Так будет лучше для всех. В том числе и для тебя... Я не хотел говорить тебе, но теперь придется. У нас тут кадровая чистка: люди из Отдела собственной безопасности всюду суют свой нос, копаются в личных делах сотрудников. А ты уже несколько лет не летал в другие системы. Уверяю, я защищал тебя, как только мог, но они неумолимы. В общем, поставлен вопрос о твоем переводе в другую структуру.

– В какую же?

– В дальнобойщики. Ты же не хочешь в дальнобойщики?

Это было верно. Стать космическим дальнобойщиком означало провести остаток жизни в тупом полетном анабиозе, изредка прерываясь на прогулки по далеким мирам. Этого я уж точно не хотел.

– Эта командировка расставит все на свои места. Думаю, безопасники отвяжутся от тебя. Еще вопросы есть?

Был единственный вопрос, но он касался только меня и Ралины, и шеф вряд ли мог на него ответить.

Глава 3. Деструкция

Я загрузил программу лоялизации, когда уже выехал из Урфинбурга и переключился на автоматическое управление. Вкрадчивый голос попросил расслабиться и не отвлекаться на внешние раздражители, но я его проигнорировал. Я не был расположен к выполнению всех требований формальной процедуры.

Когда два часа назад мы с шефом спорили по поводу того, должен ли я пройти лоялизацию стационарно, в офисе, или же могу ограничиться мобильным вариантом, решающим аргументом в пользу моей точки зрения оказался тот факт, что шеф и так уже добился сегодня от меня всего, на что только мог рассчитывать. Он заставил меня согласиться на межзвездную командировку, и за это в конце концов уступил мне в моем желании принять свою порцию «зомбирования» в машине.

Вообще, это было прямым нарушением инструкции, и шеф мог получить втык от начальства, если оно узнало бы об этом. Перед инспекционной командировкой лоялизацию необходимо проходить в специально предназначенном для этого помещении, где ничто не отвлекает, в окружении квалифицированного медперсонала, который, в случае неудовлетворительного результата, может повторить процедуру. И хотя мои психосоматические реакции фиксировались и сейчас, повторно проходить мобильную лоялизацию заставляли редко.

Со стороны это выглядит как видеолекция по новейшей истории человечества и основам принципов нашей службы. И то, и другое мне, как и любому инспектору, известно наизусть с того самого дня, как я выбрал свою профессию. Но видеоряд и звуковое сопровождение воздействуют на глубинных уровнях психики, заставляют проникнуться идеей насквозь, верить в нее безоговорочно, как в истину в последней инстанции. Именно поэтому мы и называем эту процедуру «зомбированием», поэтому мы обязаны проходить ее постоянно, со строгой периодичностью, а также – перед вылетами и другими ответственными мероприятиями. Насколько я знал, подобные меры воздействия имеют место и в других спецслужбах, но наша программа – самая совершенная и эффективная.

Я откинулся в кресле и посмотрел на экран, с которого вещал молодой человек – в данной версии это был коротко подстриженный брюнет, – и уже не смог оторвать от него глаз. Его взгляд проник в глубь моей души, подчинил себе мой разум. Его всепоглощающая энергетика охватила мою волю, и я начал про себя повторять то, что он рассказывал.

Религиозные распри были известны еще с древних времен, но настоящего апогея они достигли в первой половине двадцать первого столетия, когда несколько самых могущественных религиозных структур объединились вместе под общим стягом и предприняли попытку поработить весь мир. Сегодня мы называем эту силу Деструкцией. Начав с террористического шантажа отдельно взятых правительств, а через них – целых народов, многомиллионная армия фанатиков за несколько лет погрузила человечество во мрак хаоса и паники.

Когда в их руки попали ядерные арсеналы одной из стран, их соседи были вынуждены объявить войну этой стране. В течение нескольких недель после этого в войну вступил еще ряд государств, которые имели союзнические обязательства перед сторонами конфликта. Подобно снежному кому, одна страна за другой втягивалась в военные действия. В зависимости от точек зрения, которых придерживались правительства, народы оказывались по разные стороны фронта. Внутри самих государств религиозный раскол разрушал общество и социальные институты. Деморализованные армии и политические оппозиции перевели военные конфликты на уровень гражданских войн, а глобальная информатизация обусловила их тотальный характер.

Так началась Третья Мировая Война. Война не между странами или народами, а между приверженцами разных идей и воззрений. Заложенное в человеческой природе деструктивное начало, подстегиваемое низменными инстинктами, вырвалось наружу. Мир откатился в дикое и темное средневековье. Человечество, ослепленное безумием своей веры, агонизировало, но было вооружено технологиями сколь высокими, столь и разрушительными. В ход шли различные виды оружия массового поражения, вплоть до химического, бактериологического и сейсмического. К счастью, ядерное так и не было применено – остатки рассудка все-таки перевешивали желание нажать на «красную кнопку».

Спустя четыре года разумное в человеке взяло верх. Наиболее здравомыслящие силы смогли объединиться и дать отпор Деструкции. В течение последующих шести лет регион за регионом были освобождены от иррациональной заразы и тех, кто ее распространял и отстаивал. Последние решающие сражения произошли на Евразийском театре военных действий. В том числе и Битва за Урал, которому придавалось особое стратегическое значение.

Южноуральские города Благбург и Урфинбург, с которыми были связаны последние несколько лет моей жизни, носили тяжкий след тех сражений. В ходе войны они были разрушены практически до основания. Когда же их отстроили заново, было принято решение поместить главный офис Центра Управления Религиями именно в Урфинбург. Многие видели в этом глубокий символизм – ведь именно тут, в Уральских горах, был уничтожен один из последних оплотов деструктантов.

Победивший в войне альянс провозгласил Новую Декларацию Прав Человека, которая во многом определила ход дальнейшего развития человечества. Одним из ключевых положений Декларации был полный отказ от религии как социального явления. Гарантируя свободу совести, она не запрещает иметь какие-либо убеждения, но религиозность приравнена в ней к особо тяжкому виду экстремизма.

Формально можно верить в некие высшие силы, но вот высказываться об этом вслух не стоит, потому что любая оценка религии, кроме отрицательной, обычно трактуется как пропаганда, а это уголовно наказуемое преступление. И даже если вам удастся избежать уголовного преследования, работу вы точно потеряете, ибо никакому работодателю не хочется иметь в своем штате безумца, лояльного к религии. По той же причине от вас отвернутся друзья и знакомые, вероятно, вам придется сменить место жительства...

В течение последующих лет Декларация была подписана правительствами всех стран Земли, а позже, во время колонизации новых миров, – правительствами внеземных государственных образований.

Для реализации этой идеи была создана международная (впоследствии – межпланетная) спецслужба, которая в наши дни носила название Центр Управления Религиями. ЦУР преследовал своей целью контролирование любых явлений, связанных с религией, поддержание здоровой атмосферы в обществе и имел широкие полномочия. Не имея в своем составе существенных людских и технических ресурсов, ЦУР имел право привлекать любые возможные средства (полицию, армейские подразделения, космический флот) для решения своих задач.

Центр Управления Тем, Чего Нет, – когда-то в шутку назвали нас. И это было так: религии нет, и она не имеет права на существование.

В определенном смысле, я служил в привилегированном элитном подразделении, от полноценного функционирования которого зависели судьбы многих миллионов простых смертных. И не важно, что зачастую приходилось заниматься банальными мелочами, вроде полусумасшедших пьяниц, возомнивших себя великими пророками. Я отчетливо осознавал, что в любой момент где-нибудь на окраине обитаемых миров может мелькнуть искра вредоносной веры, пламя от которой будет способно поглотить целые планеты. И, кажется, такая искра в данный момент зарождалась на далекой Конкордии...

– Запомните, религия – это яд, который отнимает у людей свободу, – говорил парень с экрана. – Право выбора подменяется волей некоего высшего существа. Религия отчуждает человека от собственной природы и сущности. Она не имеет отношения к богу или высшей истине. Лояльность к религии – это страшная угроза нашему обществу.

Он закончил свою речь, и я оторвал взгляд от экрана.

Машина приближалась к Благбургу.

Глава 4. Ралина

Когда Ралина зажгла последнюю свечу, Аустра поднялась уже высоко на небосводе и почти догнала Луну, свою сестру, или – подругой версии – соперницу. Металлический отблеск искусственного спутника вкупе с желтоватым светом естественного прекрасно освещали берег Белой. Лес на противоположной стороне реки был спокойным и каким-то сказочным. Глаза невольно искали могучее дерево с цепью, котом и прочими сопутствующими атрибутами.

Мы часто приходили сюда. Беседка на тихом безлюдном берегу будила во мне воспоминания о начале наших отношений, когда романтические настроения не позволяют отсиживаться дома, а выгоняют на улицу, на природу, в ночь.

– Знаешь, сколько тут свечей? – спросила она голосом, подобным звону серебряного колокольчика.

Я только сейчас задумался об этом и принялся считать их. Нужно было сделать это раньше, ведь кроме меня у Ралины была еще одна страсть – символизм.

– Можешь не утруждать себя, – она засмеялась, – я тебе и так скажу.

Она неспешно вернулась в беседку. Длинное белое платье слегка колыхалось на ходу, отсвечивая красно-желтым от пламени свечек.

– Их ровно тридцать четыре. Я подумала, что раз уж на свой день рождения ты будешь не дома, то хотя бы праздничный торт со свечками я могу тебе приготовить сейчас. А так как ты не любишь сладкое, то будешь довольствоваться только свечками. – Она присела рядом со мной и улыбнулась, больше грустно, чем весело. – Можешь считать, что берег – это и есть торт.

– Как мило, – сказал я и обнял ее за плечи. И правда – сырой гладкий песок в сумерках напоминал кремовое покрытие, а свечи на нем дополняли сходство с тортом.

– Я и подарок тебе заготовила.

– Правда? И что же это за подарок?

– Вот уж фигушки, – она прижалась лицом к моему плечу. – Получишь его, когда вернешься со своей Конкордии... Какое странное название – Конкордия! Язык сломаешь.

– В Риме была такая богиня – Конкордия, – ответил я на автомате. Конечно, сейчас мне хотелось говорить совсем о другом, о нашем будущем, а вовсе не о древнеримских богинях. Но я все не решался спросить Ралину о главном.

– Как странно. Люди не верят в богов, но называют в их честь целые планеты...

– Ну, не совсем – в честь. Мы не преклоняемся перед ними, это просто традиция – называть космические объекты именами мифологических героев...

Наконец я собрался с духом и решительно начал:

– Послушай, я должен сказать тебе кое-что важное... – Я замолчал, не зная, что говорить дальше, но после секундной паузы выпалил: – Милая, я не хочу, чтобы ты провела эти годы в ожидании!

Она подняла голову и заглянула мне в глаза.

– И что же ты предлагаешь? Выйти замуж за кого-нибудь другого? – На этот раз ее улыбка была озорной. – Глупенький, я люблю тебя.

– Я... ммм... я в том смысле, что...

Да, я не нашел слов чтобы ответить.

– Малыш, – прошептала она, – я просто усну. А ты будешь мне сниться. Это будут сладкие сны. А потом ты вернешься и разбудишь меня. А подарок, который приготовила, я подарю тебе на следующий день рождения. Ты же вернешься к своему тридцатипятилетию?

Я прикинул в уме, и у меня вышло, что если не произойдет ничего непредвиденного, то я вернусь на Землю в возрасте тридцати четырех лет и восьми месяцев.

– Да, должен успеть... – ответил я. – Просто я не хочу, чтобы ты гробила свое здоровье в...

Она прикрыла своей нежной ладонью мне рот и произнесла:

– Не решай за меня, что я должна делать, – она печально улыбнулась. – Я сама виновата в том, что полюбила светлячка...

Я замолчал. В каком-то смысле она была права. Незачем завязывать близкие отношения с человеком, который в любой момент может покинуть тебя на многие годы, а вернувшись, будет все таким же молодым.

Наверное, никто не сможет сказать, когда именно к нам привязалось это прозвище – светлячок. Но очень давно, это точно. Видимо, это было в те времена, когда выяснилось, что путешествовать на расстояния, измеряемые световыми годами, могут далеко не все, а лишь очень немногие представители человеческой расы. Скорее всего, тогда какой-то остряк и назвал носителей светового синдрома светлячками. Название прижилось.

Светлячки появляются на свет с частотой один младенец на несколько тысяч. Их врожденные качества не передаются по наследству, не зависят от национальной принадлежности и образа жизни их родителей. Обязательное обследование всех новорожденных позволяет выявить уникальных детей и поставить их на особый учет. Когда ребенку исполняется лет пять-семь, его родители, как правило, сдаются под натиском правительственных агентов от образования, навязчиво обещающих гарантии самого лучшего будущего для их чада, и отдают ребенка в специально созданные для таких уникумов интернаты.

На этом личная жизнь светлячка обычно заканчивается. Отныне он – лишь винтик в машине современной цивилизации. Важный, невероятно ценный, но все-таки винтик. Робот, возможно, решающий судьбы миллионов, но при этом не имеющий права выбора своей собственной.

Все потому, что межзвездная колонизация не может существовать без транспортных потоков между планетами, без взаимного обмена представителями этих планет. А на любом космическом корабле нужен экипаж. Многие посты в правительствах и спецслужбах колоний имеют право занимать только земляне. Исторически сложившись, такой порядок испытан временем и основан на здравом смысле. Без этого единое человечество рассыпалось бы на множество обособленных миров, не имеющих никаких связей между собой. Посредниками между мирами выступают светлячки, потому что только они в состоянии преодолеть световые года, разделяющие звездные системы.

В интернатах светлячкам с детства прививается понятие собственной природной уникальности и высокой гражданской нравственности. Дар оборачивается проклятием. Отныне система решает за нас, кем мы должны стать и чем будем заниматься. Выбор жизненного пути иллюзорен и ограничен специальностями, прямо связанными с межзвездными перелетами.

То же касается и личной жизни: мало кому удается найти свою половинку среди представителей себе подобных, создать полноценную семью и путешествовать вместе. В нашем отделе была парочка таких счастливчиков, шеф делал все возможное для того, чтобы не разделять их, в результате чего чета Родригесов работала в одном звене. Но этот случай был исключительной редкостью.

Теоретически можно было выйти из системы, уволиться с работы и попытаться начать другую жизнь. Но система никого не отпускает просто так. Сначала вас будут уговаривать, соблазнять более высоким уровнем заработка, всевозможными благами и привилегиями, потом в ход пойдут карательные меры административного воздействия и прямые угрозы в ваш адрес. Те, на кого и это не влияло, вдруг обнаруживали, что их никуда не берут на работу, что они лишены всяческих социальных и правовых гарантий. Зачастую это заканчивалось длительными сроками тюремного заключения по нелепым делам, а иногда и странными несчастными случаями с летальным исходом...