Текст книги "Мерзавцы! Однозначно (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Следующий ход Седова удивил не только обречённого Колчака, но и соратников. Товарищ Первый решил посоветоваться с пленным.

Экс-адмирал выглядел подавленным и раздавленным, от горделивой позы, всего пару часов демонстрированной среди остатков разбитого войска, не осталось и тени. Казалось, длинный нос ещё более заострился, морщины избороздили не только лицо, но и бритое темя. Допрос, даже вежливый, основательно убавил сил у побеждённого.

Седов шумно плюхнулся на кресло по другую сторону стола.

– Папироской не угостите? Штабс-капитан не расщедрился, – пожаловался сухопутный мореплаватель.

– Бросил, чего и вам желаю – для сохранности здоровья.

– Это – шутка? Довольно дурного тона. Больше чем на сутки оно мне не понадобится.

– Ваша правда, – не стал спорить Первый. – Предлагаю в оставшиеся часы принести пользу России. Ведь это вторая из ваших задач? Первая была – установить единоличную власть от Риги до Владивостока, она, увы, недостижима навсегда. Да и вчера была нереальна.

– Отчего же? Приток желающих в Добровольческую армию изрядный. Все как один недовольны вышей Советской властью.

– Армия изгоев… Вы преданы анафеме. Последний пёс в Центральной России знает: пока Русская армия героически сражается с германцами, австрияками и турками, Колчак-предатель в компании с Романовым-предателем, оба – мерзавцы-антихристы, наносят удар в спину Отчизне. Вы названы пособниками кайзера. С этим и пойдёте под суд.

– Клевета! – отмахнулся пленник.

– Зато работает. Всенародная поддержка вам не светила. Недовольные есть всегда, но сейчас их слишком мало для контрреволюции.

– И что же за пользу вы от меня ждёте для России? – слово «польза» он буквально выплюнул изо рта как неприличное ругательство.

– Очевидно же! Прекратить дальнейшее истребление ошмётков так называемой Добровольческой армии. Завтра же я намерен отправить своего посланца в Красноярск, отвезёт тела ваших павших для христианского погребения и предложит обратить оружие не против соотечественников, а германских и австрийских оккупантов. Пусть вы все, не только вы лично, не любите Советы, но Родина же не безразлична!

Колчак с минуту думал, потом склонил носатую голову вперёд и бросился в наступление, открыв последний информационный козырь.

– Господин Троцкий! Зачем все эти социалистические игрушки? Я прекрасно осведомлен от приближенной лично к вам особы, что вы не питаете никаких упований на райское марксистское будущее для России, в душе – такой же буржуа, как питерские заводчики. И сторонник жёсткой центральной власти, а какая может быть крепче самодержавной?

Седов постарался скрыть эмоции за покер-фейсом, хоть внутри поднялся девятый вал огненной лавы. Прошмандовка всё же добралась до колчаковцев и нагадила, разгласив его сокровенные мысли. Зачем⁈ Сама уверяла: ты – единственное зло, которое нужно России сейчас, оно для неё наименьшее. Так зачем мешает? Ради зла большего – реставрации монархии?

– И что вам не нравится, гражданин Колчак? Кто бы спорил, только в условиях самодержавия может развиваться Россия, это её особенность. Как и остальные элементы власти и управления. Восстановить православие в полном объеме, где должны быть церкви. И чтобы было самодержавие. Царь. Император. Эти выбранные президенты – название дурацкое. Президент. Что это такое вообще? В Америке живем? Или во Франции? Но именно ваш Алексеев, адъютант царя, и всякие генералы-адмиралы вроде вас склонили скудоумного монарха к отречению. В Белоруссии мальчик Коленька испугался революционеров и стыдливо спрятал корону под свою детскую кроватку? Да, для роли самодержца и главкома армии эта слабовольная бездарь была пригодна как из говна пуля. Но связали бы убогого, сунули в чулан, туда же отправили пинком германскую дуру-императрицу, правившую под диктовку дикаря Распутина, злые языки говорят – её любовника. И управляли бы сами, с толком и умом, что – подпись сложно подделать? Российская власть, в представлении тёмной массы, дарована от бога, Николаша – помазанник божий, ха-ха, любая другая незаконна. Хранили бы его как ширму, как вывеску, как фиговый листок!

– В том числе ваша власть незаконна, – ввернул Колчак, воспользовавшись паузой после длинного и страстного спича.

– Моя узаконена через Советы. Власть Директории или правительства Сибири – нет.

– Чепуха. В акте об отречении чётко сказано: любая – временная до Учредительного собрания. Отрицая Учредительное собрание, вы ставите себя вне закона навечно.

В Седове взыграл юрист.

– Перво-наперво главный источник права – воля народа. Народ избрал Советы в самом равном представительном порядке за тысячелетнюю историю Руси. В октябре-ноябре проведём новый съезд Советов, утвердив Конституцию. Да, чёрт побери, с выборным, бл… президентом, иначе никак. Царедворцы ваши, суки гнойные, убили возможность реставрации монархии на десятилетия. Стране нужен избранный, всенародно поддержанный президент, способный в нужный момент короноваться. Далеко не сразу.

– Вы? Самодержец российский из еврейской нации?

– Я. Или кто-то другой. Пока не вижу себе преемника. Даст бог, среди русских найду достойного.

– Чтоб удавить, дабы не составлял конкуренцию, – съязвил Колчак.

– Этого вы не увидите, – вернул его на землю Седов. – Итак. Уйдёте в ад как обычный мятежник против власти трудового народа или, во искупление грехов, пусть отчасти, поможете мне договориться с Алексеевым?

– Не помогу. И не только потому, что не хочу. Боюсь, ваш посланник даже не доедет до генерала, если повезёт тела казаков.

– Хоть что-то. Отправится налегке.

В который раз Седов попал пальцем в небо, примеряя методы XXI века к этой эпохе. В несколько более цивилизованном мире выдача павших расценивалась в качестве жеста доброй воли и служила смазкой для дальнейших переговоров. Но не в Сибири 1918 года. Колчак прав: мерзавцы из Добровольческой армии воспримут груз 200 как намёк – и с вами случится то же самое, однозначно. Чичерина не жаль, жаль провала его будущей миссии.

Поэтому 25 мая посланник тронулся в дорогу налегке. Паровоз «овечка» тянул только тендер и единственный вагон с Чичериным и его секретарём. Впереди на котле локомотива торчало древко белого парламентёрского флага, правда, полотнище из простыни грозило покрыться сажей от дыма и обрести угрожающий чёрный цвет Весёлого Роджера.

Георгий Васильевич поднялся в вагон добровольно, хоть и безрадостно. Трусил отчаянно. Приковать посла к поручням наручниками, если тот запаникует в последний момент, Седов не желал.

Ждать пришлось три дня, за это время солдаты из Ново-Николаевска привели станцию в надлежащий вид, прибрали трупы, священники отпели их, колчаковцев зарыли в большую братскую могилу, их вождя туда же. Среди советских были только раненые, бой из засады шёл в одни ворота. Разумеется, лёгкая победа подняла кураж и у армейцев, и у бойцов рабочей Красной гвардии. Пленные укатили в Ново-Николаевск – пополнить лагерь, без того забитый германцами и австрияками.

Наконец, посланный на северо-восток военлёт сообщил по прибытии, что к Кемерово катит тот же самый короткий состав с одним пассажирским вагоном. Там могла приехать и расчленёнка, но через несколько часов вполне живой Чичерин спрыгнул с подножки – бледный и осунувшийся, зато вполне комплектный.

Алексеев согласился на переговоры без дополнительных условий, отставного царька посол не видел. Проблема одна – генерал местом встречи назначил Мариинск, город верстах в шестидесяти от Кемерово. То есть в глубине территории, подконтрольной «верховному правительству России».

– Западня! – безапелляционно отрезал Кудасов.

При виде заходящего на снижение аэроплана он шустро метнул полнеющее тело прочь из штабного вагона, чтоб узнать быстрее свежие новости – не последует ли за подтверждением переговоров выдвижение новых войск Добровольческой армии на Запад. Нет, с воздуха ничто замечено не было.

Седов лихорадочно размышлял. Алексеева обыграть – не Мэри оседлать, надо просчитывать каждый шаг… Выбрался наружу за Кудасовым.

– Она не будет западнёй, если меня сопроводят два полка пехоты с артиллерией. Встретимся лицом к лицу с Алексеевым как два полководца – перед строем своих армий.

По пути встретится ещё несколько станций Транссиба, занятых монархистами. Не беда, их проще всего зачистить между делом.

Кудасов, надо отдать ему должное, ни одним мановением брови не выдал своего мнения о Седове как о полководце, бой за Кемерово спланировали и выиграли другие. Лишь возразил:

– Возьмём ещё войск. Чтоб оставлять наш гарнизон на каждой станции. Хотя бы ополченцев-красногвардейцев.

«Лучше меньше, да лучше», писал Ульянов в другой жизни и как всегда был неправ. Дайте побольше и всё самого высокого качества, тогда держава не рассыплется как в 1991-м. Больше солдат не помешает.

Выехали 29 мая и около суток добрались до Мариинска, потому что занимали станции по пути, что требовало времени. На первых местные даже не трепыхнулись при виде бронепоезда и составов с военными, никто не протестовал против подъёма флага Российской республики и подчинения Москве. Лишь на последней перед городом лежали брёвна поперёк рельс, и от станционных строений полетели пули. Видно, кто-то с предыдущей отстучал по телеграфу, что к ним катится северный пушной зверёк на букву «П», здесь приготовились.

Заговорили обе пушки бронепоезда, сравнительно малокалиберные, но весьма внушительные против пулемётчиков, засевших за деревянными стенами. Когда брёвна отодвинули, и составы втянулись на станцию, Кудасов выразительно глянул на Седова, тот согласился: здесь гарнизончик не оставляем. Ему банально негде разместиться на пепелище.

Мариинск открылся на рассвете, такой мирный в солнечных лучах – обширная россыпь одноэтажных деревянных домиков, редкие дымящие трубы. Товарищ Первый вдруг вспомнил один спектакль в Московском театре сатиры, после которого был приглашён на фуршет с артистами, и Спартак Мишулин, главный народный Карлсон всея Руси, вдруг выдал пару откровенно уголовных шуток. Оказывается – и правда сидел, причём рассказывал о пересыльной тюрьме в Мариинске.

«Раз у вас такой папаня, значит мы – пардон», – пробормотал под нос реплику Мишулина бенефиса Театра сатиры. Папаня – это Алексеев.

Что удалось о нём узнать? Немолод, почти 60. Генерал-адъютант, штабист. Внешне его описывают как маленького старичка с курносым носиком и печальными глазами. Монархист, выступивший, тем не менее, за отречение Николая, а теперь снова поднявший жёлто-чёрное имперское знамя Романовых. Говорят, патриот-идеалист. Странное смешение. Покойный Колчак абсолютно на идеалиста не смахивал, был циником и прагматиком до мозга костей.

Жаль, что адмирала пришлось пустить в расход. Он – единственный, с кем Первый позволил себе откровенность. Правда, лишь в уверенности, что услышанное Колчак унесёт с собой на тот свет, даже судья не стал его выслушивать, петля – и точка. Не будешь же делиться сокровенным только с висельниками!

Важно ещё, что Алексеев наверняка осведомлён о том же, что и покойник, информированный Евдокией. Генерал-адъютант знает слабое место Седова: Председатель ВЦИК и СНК откровенно врёт своей марксистско-социалистической пастве, в душе оставаясь сторонником империи и русского империализма, вынужденный рядиться в социалистические одежды.

Значит, с Алексеевым придётся также играть в открытую, почти, что сильно снижает простор для маневра. Ладно… Раз карты сданы – начинаем!

Рельсы впереди блестели ровными нитками, но въезжать в город, тем более бронепоездом впереди, казалось неблагоразумным. Поднятый с постели Чичерин, крайне разочарованный, что это не очередная маленькая станция, на один зуб красногвардейцам, взял поданного ему коня за повод, неуклюже вскарабкался в седло и пустил скакуна к Мариинску шагом.

Седов сладко потянулся, глядя ему вслед, и отправился к себе – смотреть последние утренние сны. Нервничать и волноваться из-за предстоящей встречи с монархистом почему-то не тянуло совершенно. Не захочет добром, захватим Красноярск силой, куда деваться-то.

Не прогадал, Чичерин прискакал назад лишь в час пополудни, уставший и напуганный, зато опять живой.

– Генерал здесь, – доложился. – Изволит гневаться, что мы покрошили станционных и прибыли сюда с целой армией и с бронепоездом.

– А надо было – с тщательно подмытой голой задницей? – вскипел Первый. – Если наглый дедунчик так будет себя вести и на встрече, сорву с него очки и заставлю их сжевать. Когда к нам явится?

– Опасается.

– Только не говори, что я должен один и без охраны топать в их вертеп. Ну? – Седов был готов схватить неуклюжего дипломата за грудки.

– Я объяснил генералу, что без охраны вы никуда. Он покричал, успокоился и предложил выкатить один вагон – между городом и нами. Там побеседуете.

– На расстоянии винтовочного выстрела? Нашёл фраера! Впрочем, вы тоже его достанете, если что-то со мной произойдёт. Когда?

– В четыре пополудни.

Седов вытаращил глаза, потом согласился, кивнув. Раздражение, тем не менее, выплёскивалось через край.

– «Мне нужно принять ванну, выпить чашечку кофе…» Не торопится, мерзавец. Вынуждает ждать. Товарищ Кудасов! Распорядитесь, чтоб наш авиатор полетал над Мариинском. Чую, боевые пидарасы покойного Колчака готовят нам сюрприз.

Генерала происходящее тоже тревожило. Минуло 8 часов, как они увидели город, а часовые Добровольческой армии – дымы паровозов. За треть суток можно много сюрпризов настрогать.

После обеда Седов попросил оставить его одного, расселся в кресле, опустил голову на грудь, закрыл глаза. Попытался успокоить нервы самовнушением: руки тёплые, тяжёлые, плечи тёплые расслабленные, я спокоен и уверен в себе… После чего треснул кулаком по столу и снова попытался самособраться по методике откуда-то с Востока. Ни хрена не вышло.

Вдруг услышал лёгкие шаги за спиной. Не успел обернуться, как очень нежные пальчики скользнули по его щекам, принялись гладить коротко стриженые волосы, затем мягко помассировали затылок и шею.

– Are you ОК? – спросила Мери.

– Ага. Иес! Весь из себя окейный. Учи русский язык, подруга. Тут даже офицеры, кроме русского, понимают лишь французский. И то на уровне «пардон, мадам, разрешите вас…». Да можно и без разрешения – запросто, как я тебя. Не поняла?

Он повторил ту же фразу по-английски, смягчив резкости.

Она вздохнула, потом призналась, что предпочла бы посещать одного только Леонида Дмитриевича.

– Но я же с тобой не слишком нежен. Использую, потом выгоняю. Никаких мармеладных разговоров, высоких чувств. Никакой идиллии. Не говори, что немедля воспылала ко мне лютой страстью.

– Нет, сэр. Страсти нет, зато есть глубокое уважение. Вы как Наполеон, только ваша империя больше. Читала, что Наполеон именно так делал любовь с Жозефиной, тут же возвращаясь к государственным бумагам.

Всегда думал, что выражение to make love, «делать любовь», точнее – заниматься любовью, пришло в английский язык гораздо позже, удивился Седов, ан нет, современная по меркам 1918 года британская молодёжь – вполне продвинутая.

– За сравнение с Наполеоном – большое и искреннее сенкью. Уверяю, наполеоновских планов не держу. Мне бы Россию поставить на ноги, вернуть в 1914 год, позволить ей расти и цвести дальше.

– Дальше вглубь Османской империи?

Седов как ужаленный вывернулся из гладивших его ручек.

– Почему ты спрашиваешь? Ты же ни разу не интересовалась политикой?

– Когда отплывала из Британии, о русском наступлении в Малой Азии пресса писала куда больше, чем о событиях в Европе. По улице не пройти – несётся мальчишка и, размахивая газетой, орёт: покупайте «Таймс», русские захватили какой-то там очередной город с непроизносимым названием.

– Который англичане намеревались прибрать сами?

– А вот это уже находится за пределами понимания бедной молодой леди, сэр! – она упорно протянула ладони и снова принялась обрабатывать председателеву шею.

Добилась легко ожидаемого последствия, Седов проверил, заперта ли дверь, после чего приступил к куда более плотному контакту с подданной короля.

Настроение вернулось к нормальному куда быстрее, чем от бесплодных попыток освоить восточные практики. Тем более вестовой принёс записку от Кудасова – военлёт не заметил подозрительных перемещений добровольческих войск. Ближе к четырём показался паровоз, тянувший единственный вагон.

Генерал отправил навстречу конный разъезд – проверить, находится ли Алексеев в вагоне, а также взять на прицел паровозную бригаду, чтоб не рванули назад в Мариинск и не увезли похищенного товарища Первого. Наконец, Кудасов заверил, что всё готово.

Седов шлёпал от своей резиденции на колёсах к Алексееву пешком. В прошлой жизни катался верхом, но ни разу не проверил, годно ли для сего способа передвижения тело Троцкого, предпочитая автомоторы, поезда или, на крайний случай, весьма ненадёжные аэропланы. Перед врагами и союзниками срамиться не стал, не хватало ещё опозориться как едва не сверзившийся Чичерин.

Понимал, что его снимет единственным выстрелом любой, обладающий пристрелянной винтовкой. Получается, демонстрировал отвагу. Даже не пустил вперёд себя живым щитом одного из трёх сопровождавших офицеров-красногвардейцев.

Алексеев, согбенный и седоусый карла, был вполне узнаваем. Себе в сопровождающие выбрал тоже троих, почему-то красавцев кавалергардского типа. На советскую четвёрку те вылупились как на вылезших из травы дождевых червей.

– Михаил Васильевич, рад встрече, – начал первым Седов. – Но давайте обставим её тет-а-тет. Я своих отошлю.

– Этих – отошлёте. Но у вас за спиной – бронепоезд! – брюзжал Алексеев и закашлялся, утерев губы платочком, видать, сибирский воздух не на всех действовал закаляющее.

Внешне – лет 80 по меркам 2022 года. Здесь в свои 59 смотрелся дряхлым стариком с глазами, слезящимися за стёклами маленьких круглых очков. А лезет туда же – командовать.

– Бронепоезд не станет стрелять, пока я здесь.

– Зачем вообще вы притащили его и целую армию? Зачем нападали на наши гарнизоны? Мы же договорились с вашим… этим – толстощёким, что встречаемся разговаривать, а не воевать.

– Так мы и разговариваем. Что же касательно станций, я не мог позволить, чтоб случае провала переговоров ваши отрезали нам дорогу в Кемерово.

– Я же дал честное слово, что с вашей головы ни волос не упадёт!

«Но не обещал, что голова не отвалится целиком», – раздражённо подумал Седов.

– Всякий меряет по себе. На мне держится революция, вся Российская советская республика. Я на вашем месте непременно закопал бы такого противника, не откладывая. Сейчас же за моей спиной войска, за вашей спиной войска. Оба вынуждены быть честными, как бы ни хотелось иного.

Генерал помолчал, потом гыгыкнул коротким кашляющим смехом.

– Вас характеризовали как мерзавца. Но не ожидал, что столь прямолинейного.

– Тем лучше. И так, я скомандую своим удалиться, если вы поступите так же.

Выдержав короткую, несколько театральную паузу, Алексеев махнул своим дланью: подите прочь. Красногвардейцы тоже покинули вагон.

Седов начал с места в карьер:

– Вам известно всё то же, что перебежчица Евдокия Покровская рассказала Колчаку?

– Вполне. Мы оба беседовали с ней в контрразведке Добровольческой армии. Да… Теперь я понял, отчего вы настаивали на разговоре с глазу на глаз. Вашим красным это не стоит слышать.

– Чепуха! Мало ли что наболтала беглая любовница! – самоуверенно возразил Седов. – Но без них мне проще называть вещи своими именами.

Пожилой генерал даже сидя сохранял ровную спину и осанку. Товарищ Председатель вальяжно развалился на стуле напротив.

– Перед тем, как перейдём к делу… могу поинтересоваться судьбой адмирала?

– Не адмирала, а заурядного штатского гражданина Колчака. Власть республики лишила его воинских званий. Предлагаю вернуться к вопросу о нём позже, не обостряя. Тем более до сего момента вы, Михаил Васильевич, выпали из нашего поля зрения, не лишены генерал-адъютантских погон и не преданы анафеме как Романов и экс-адмирал. То есть у меня сохранилась возможность вернуть вас и ваших людей в тело российского общества на самых благих началах и вместе бороться за прекрасную Россию будущего. В первую очередь – против германских и австрийских оккупантов.

– Прекрасную Россию будущего? Марксистскую социалистическую? Тогда, простите, нам не по пути. Или всё же Покровская права относительно ваших истинных склонностей?

– Не знаю дословно, что она натрепала. В Смольном и Кремле она куда усерднее работала иным местом, нежели голосовыми связками, именно так и воспринималась, – пошло соврал Седов. – Я сам расскажу о своём видении будущего для России. Увы, марксистско-социалистический этап для неё неизбежен, как бы он ни был нежелателен. Но это вы, не только лично, но и весь царский генералитет, своим предательством в январе и феврале 1917 года толкнули страну в лапы левых. Не возражайте! Знаю, хотели как лучше, исходя из обстоятельств, получилось как всегда на Руси – отвратительно.

Он пересказал Алексееву то же, что и Колчаку – лучше было бы запереть царька в чулане на пару с императрицей году примерно в 1915-м, отлучив его от штурвала державы, а его вздорную бабу – от советчика Распутина, подделывать подпись и шлёпать большую императорскую печать на царские указы. Фальшивые, зато куда более разумные, чем при полоумном самодержце.

Алексеев только головой покачал.

– Вы всё сводите до примитива. Опошляете. Уверен, императрица не находилась в предосудительной близости с мошенником-«старцем», это технически невозможно. Августейшая особа находится под круглосуточным надзором десятков женщин. Случись что – стало бы точно известно.

– Но влияние юродивого на державную политику оспариванию не подлежит. Вот и доигрались. В том числе – до раскола. Намерены отделить Восточную Сибирь от России? На Западе вам ничего не светит, народ вас не примет. Романовы преданы анафеме, на каждой службе их проклинают попы. Бывшие чистые сословия пребывают в ожидании великой победы над кайзером, он на издыхании, а мы держимся. Вас любая газета, даже не благоволящая к моей партии социалистов, относит к сообщникам германцев, что вполне справедливо.

– Чушь! – Алексеев заметно обиделся, вскинул голову, блеснув очками. – Если возвратить Романова на трон, а текущее управление вверить толковым министрам, мы справимся с кайзером быстрее и лучше. Ваша клевета…

– Не клевета, а военная пропаганда в военное время, – перебил Седов. – Она не знает полутонов. Во главе СНК – исключительный гений и ангел по плоти в моём лице, все противники – мерзавцы, однозначно, заслуживающие одного лишь истребления. Без оттенков и полутонов. Закончится военное положение, тогда отпущу вожжи. Пока же для абсолютного большинства российских обывателей вы и ваша Добровольческая армия – изменщики и враги Руси. Хороши будете только прикопанными на пару метров под землю.

Он бы ещё добавил: хороший враг – тот, что перестал различаться в тепловизоре. Но Алексеев про тепловизоры не осведомлён. Зато был уверен в другом:

– Восточнее Мариинска, тем не менее, мы укрепляемся.

– Да на здоровье! Война в Европе заканчивается. Через месяц-два в моём распоряжении окажутся десятки освободившихся дивизий, люди полны куража от одержанной победы. А тут в Сибири засели недобитые пособники кайзера? Ату их! На штыки. Не хочу вас шантажировать, тем более – глубоко уважаю, но если не договоримся, армия Российской республики через месяца три сотрёт вас в порошок. Если не сбежите за кордон, придётся примерять верёвочный галстук. И это не моя прихоть, а логика событий, логика истории. Альтернатива есть, но готовы ли вы её выслушать?

– Как минимум – из любопытства.

– Странно… Вам лично и десяткам тысяч ваших людей грозит неминуемая гибель, а движет только любопытствующий интерес?

– Скажем – именно так, – не сдавался Алексеев.

– Первое. Я объявляю, что нападение на Кемерово было исключительно личной инициативой Колчака, за что он поплатился. Добровольческая армия горит желанием сражаться с истинным врагом России и просит отправки на фронт. Далее самое интересное. Я точно знаю, что Британия и Франция оторвут у Рейха часть земель и обложат непомерными репарациями. Как и когда репарации взыскать – непонятно. А Россия задолжала союзничкам по Антанте совершенно непомерные суммы, спасибо Николаше Александровичу и его министрам, назначенным по протекции императрицы и её советчика Распутина. Отсрочка – только до конца войны!

– К чему вы клоните?

– Когда немцы и особенно австрияки прекратят сопротивление, мы сами обязаны вторгнуться в Германию и Австро-Венгрию, самим забрать причитающееся. Золото храмов, картины, скульптуры. Заводское оборудование. Ценности городов и городских жителей. Напали на Россию, суки мрачные, платите за ущерб! Тихо замнём, что войну как таковую начал ваш любимый царёк, объявив мобилизацию против Австро-Венгрии.

Алексеев, осознавший, что этот план Седов воплотит в жизнь независимо от участия в нём Добровольческой армии, натурально схватился за голову.

– Это против законов войны! Против всех международных законов!

– Международные законы существуют только в учебниках международных законов, – он со злостью процитировал Эйнштейна. – Генерал! Мы сейчас сами пишем историю и устанавливаем правила. Жёсткие! Россия требует только жесткости. Мы – страна, которая может делать великие дела, но раз в 100 лет, не чаще, и свой лимит в ХХ веке уже исчерпали.

– Больно слышать…

– А надо. Вопрос ребром: согласны ли вы на передислокацию Добровольческой армии в Западную Малороссию, чтоб лично возглавить мародёрство в стане врага, удержав конфискацию ценностей в пристойных рамках? Или в Европу двинутся пролетарские полки с евреями-комиссарами, жаждущими поквитаться за столетия антисемитизма?

– Вы же сами – еврей…

– Поэтому слишком хорошо знаю, на что способны евреи во гневе.

Седов чувствовал, что генерал поплыл, не удерживая более твердокаменную позицию. Припечатал:

– Закрыв бреши, пробитые в экономике войной и бездарным царским управлением, мы сможем вернуть её к здоровым товарным отношениям с защитой частной собственности, а не марксистской «экспроприации экспроприаторов». На Съезд Советов, его планирую на осень по окончании войны, будет вынесен проект республиканской Конституции, но никто не препятствует рассмотрению проекта реставрации монархии, их можем вынести на всенародное голосование оба. Оно – куда значительней вашего возлюбленного Учредительного собрания.

Алексеев не знал что ответить. Уж то, что массы не проголосуют за возвращение Романовых, преданных анафеме и объявленных изменниками, он понимал с очевидностью.