Текст книги "Мерзавцы! Однозначно (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Леонид Дмитриевич, как назовём нарушителей?

– Ясно же: иноагенты, мать их… Не, не поймут это слово. Пусть будут «враги революции и трудового народа».

– Враревтрунары… – Ольга пробовала сочинить сокращение в популярном для тех лет духе. – Нет, не звучит.

– Вэ-эРы! Что непонятного? Как подвесим за яйца пару директоров, что осмелились принять ВР на работу, не сверившись со списком, так сразу количество ВР пойдёт на спад, жрать-то хочется. И в частные лавки спустим: не желаем видеть у вас подобных элементов, иначе полиция примется проверять уплату податей едва ли не ежедневно и каждый раз что-то находить. Пусть недовольные катят в Сибирь и осваивают, туда им и дорога. Они ещё красный террор не видели.

Зато товарищ Лацис, вернув себе полномочия в Петрограде, успешно его развернул. Апофеозом стал штурм штаб-квартиры социал-демократов, Бухарин, Рыков, Томский и Пятаков погибли в перестрелке. Фоторепортёр из «Социалиста России» вынужден был замазать на фотопластинках перед печатью дырки во лбах четырёх оппозиционеров, свирепый чекист каждому добавил по контрольной пуле в голову. Затем настойчиво поговорил с уцелевшими партийцами из окружения павших антигероев, те с удивительной быстротой и готовностью подписали показания, что партия щедро финансировалась из-за рубежа, жить-то хочется. Даже квитанции о переводах нашлись!

После массовой волны арестов, ликвидации верхушки сопротивления и публикации в газетах свидетельств предательства протесты пошли на спад и затихли. Почти… Какой-то непримиримый подкараулил Лациса и застрелил в упор, стрелявшего тут же изрешетили чекисты. Погибший прибалт был объявлен героем борьбы за революцию и счастье трудового народа, его похороны там же в Петрограде прошли организованно – как апофеоз народного траура, у могилы выставлен постоянный чекистский караул.

По возвращении в Москву с похорон Седов ничуть не выглядел удручённым, на что Ольга немедленно обратила внимание.

К секретарше-любовнице он испытывал весьма противоречивые чувства. Вовремя указав на измену Мэри, Ольга Дмитриевна предотвратила массу неприятностей, оказав помощь в изобличении Петерса. В то же время поставила шефа в неловкое положение, доказав, что в некоторых ситуациях прозорливее.

С тех событий Седов ещё менее доверял окружению, чем после бегства Евдокии. Зачастую изгонял Ольгу с совещаний, чтоб не слышала лишнего. Но порой не мог сдержаться и выплёскивал накипевшее, правда, скорее выдавал свои истинные чувства, а не раскрывал факты, как и в тот вечер, когда она, придя к нему в спальню, отметила игривое настроение партнёра без тени скорби.

– Вы не жалеете о соратнике?

– Я сам его побаивался. В итоге всё сложилось наилучшим образом. Если меня обвинят в перегибах при подавлении питерских волнений, лишь разведу руками: Лацис перестарался, а с покойника взятки гладки. Иди ко мне!

Она послушно уселась к нему на колени, ощутила его руку у себя на бедре, но вместо положенных эротических поползновений спросила:

– Это же не вы…

– Не я ли послал к Лацису убийцу? Ты права, я способен на многое, но не стал бы. Представь, что-то пошло не так, стрелка бы схватили, ниточка потянулась ко мне… Как строить отношения с Фрунзе, Менжинским, Брусиловым, Луначарским, Калининым, если обрету репутацию деспота-самодура, отстреливающего соратников? Они же все начнут бояться за свою шкуру и мечтать – как бы от меня скорее избавиться. А так мы – банда! И не стой у нас на пути, как рискнул стать Бухарин. Ты же со мной?

– С вами, с вами. И не стою, лежу уже, лежу…

К её обычной покорности прибавилась ирония. Женщина, столь непростительно долго пребывающая в связи с одним и тем же мужчиной, всегда переиначивает сложившиеся отношения, хоть продолжала называть на «вы».

Тем более усложнило ситуацию, что Седов не завёл ей напарницы-дублёрши, опасаясь в третий раз наступить на те же грабли, что придало Ольге Дмитриевне ещё большей уверенности во влиянии на самого заметного персонажа в государстве.

Он порой чертыхался: почему ради утоления столь простой и естественной мужской потребности вынужден идти на ухищрения? Петерс запросто жил на две семьи, и ничего, и продолжал бы жить, если бы его свояченица не спалила малину.

События последних месяцев вынудили взять Ольгу под самый плотный в стране надзор НКГБ, в том числе в стенах Кремля. За его пределами – тоже, и когда сопровождала Седова в поездках, и если выходила в Москву по своим делам, что случалось редко. Её сопровождали и отслеживали каждый контакт, не скрывая слежку. Ординарному уличному хулигану, вздумавшему вырвать у неё сумку, охранник прострелил ногу из «нагана», а потом полиция прессовала в больнице: с каким особым умыслом шпанёнок прицепился именно к этой даме.

Обречённая на странную жизнь, Ольга не противилась. В декабре неделю температурила от инфлюэнции, ежемесячно дня четыре страдала женскими недомоганиями, Президент стойко переносил воздержание и не приглашал к себе ни танцовщиц из московских театров и кабаре, ни других сотрудниц Кремля.

Как долго продлится подобная моногамность, не знал никто.

Глава 18

Седов по понятным причинам не поддерживал никаких отношений с родственниками Лейбы Бронштейна, всячески их избегал, особенно когда те настаивали. Шутка ли – глава России, близость с ним сулила головокружительные возможности. А он неизменно отталкивал, охране не велел пускать, заверяя: в 1917 году новая жизнь началась и для меня, и для страны, я – Леонид Седов, человек без прошлого и, конечно, совершенно русский. Признать, что живущий в Херсонской губернии старик Давид Бронштейн является его отцом, означало бы крепко подпортить реноме.

Мама Лейбы давно умерла, жену и бывшую сожительницу Троцкого Президент держал на удалении, озаботившись, чтоб они с его четырьмя детьми не голодали, тем ограничивался.

В конце февраля – начале марта 1920 года он позволил себе заграничный тур, навестив Румынию, где был принят лучше, чем во время последнего визита в неспокойный Петроград, румыны помнили, кто вышиб из страны австро-венгерские войска и поддержал территориальные претензии Бухареста к поверженным соседям. Затем в Югославию, носившую пока иное название – Королевство сербов, хорватов и словенцев, тоже желанный гость, ведь Российская империя вступилась за Сербию в 1914 году и фактически развязала ради этого Мировую войну, объявив мобилизацию против Австро-Венгрии. Седов принимал славословия и помалкивал. Управляй он Россией в то время, ни за что бы не впрягся за них, зная, сколько бед и лишений война принесёт Европе.

В Северной Италии уже чувствовалась весна, хоть в Москве ещё лежал снег. Президент не отказал себе в удовольствии прокатиться на гондоле по каналам Венеции, ничего особенного, впрочем, но красиво. Зато Ольга так обрадовалась этой прогулке! Женщины начала ХХ века умели находить приятное в эстетических ценностях, а не только стремились в Милан на распродажи в бутиках.

Вечный город произвёл впечатление несколько запущенного музея под открытым небом. Мировая война перенапрягла экономику Италии, выгоды от нахождения в стане победителей оказались меньше ожидаемых, несмотря на сблокированную политику с русскими в Версале, те защищали свои интересы и лоббировали притязания Румынии и Италии. Но древние бессмертные руины города, не ставшего ареной уличных боёв ни в Первую мировую, ни (забегая вперёд) во Вторую мировую, по-прежнему смотрелись внушительно. Седов встретился с крохотным монархом Виктором Эммануилом, порядка полутора метров ростом, а затем с премьером Франческо Нитти. Первый больше говорил о славном прошлом, сожалея, что не вышло оттяпать у Австрии больше, премьера куда больше волновали протесты, в том числе подогреваемые ультраправыми из-за мизерности территориальных приобретений: «За что боролись и умирали?»

Беседовали в здании парламента и по-английски. Премьер жаловался:

– Правые собрались в партию, назвав её «Союз борьбы», Fascio di combattimento.

– То есть фашисты, – уточнил Седов.

– Си, синьор Президент. Их возглавляет некто Бенито Муссолини. Я наслышан, что у вас имеется свежий опыт подавления подобных выступлений.

– Вы же сами назвали причину. Разгоните фашистов, ликвидируйте Муссолини и его приближённых. По закону… или как придётся. Без зачинщиков и организаторов бунты сходят на нет.

Нитти испуганно всплеснул руками.

– Никак невозможно! Мы прошли такой исторический путь, добились всеобщих парламентских выборов… Я не вправе жертвовать нашими ценностями ради этой кучки мужланов.

Ну и дурак, подумал Седов, не понимает, что демократию иногда приходится защищать совсем недемократическими методами. Жаль, нет у тебя товарища Лациса, готового прострелить башку будущему «великому дуче», как латыш это сделал с Бухариным.

Куда более конструктивный разговор получился в Ватикане. Папа Римский Бенедикт XV, очень немолодой интеллигентный мужчина в очках, согласился на встречу тет-а-тет, но полного уединения не получилось, он предпочитал вести диалог по-итальянски, и с папской стороны присутствовал молодой монах-переводчик.

Седов подготовился, изучил репутацию Папы, человека весьма энергичного и гибкого, изо всех сил пытавшегося ускорить прекращение Мировой войны, вот только сил у него не хватало. Президент рассчитывал заключить с ним «большую красивую сделку».

Неприязненно относясь к Соединённым Штатам, как и ко всему англо-саксонскому миру, в прошлой жизни Седов с болезненным любопытством следил за деятельностью Трампа, достаточно неудобного президента для русских (а для России все неудобны, кроме FDR в годы Второй мировой), но забавного, непредсказуемого и в чём-то даже вызывавшего уважение, не то что «укравший победу» в 2020-м году «сонный Байден». И вот сейчас одно из любимых изречений Трампа про большую сделку грело душу.

Покрутившись вокруг да около, Президент перевёл тему на будущее Польши.

– Кардинал Сапега чрезвычайно решительно настроен на отделение страны от России. И если поляки так решат, моё правительство препятствовать не будет.

– Замечательные слова! – похвалил его папа, воздерживаясь от слов вроде «сын мой» и прочих клише, неуместных в отношении еврея-атеиста, к тому же лидера левой партии. – В Европе появится ещё одна чисто католическая страна.

– Да, ваше Святейшество. Но на пользу ли народу и Святой Римской Церкви это отделение? Вы практически полностью теряете влияние на Россию, а РПЦ на Польшу – нет, там уже настроено множество православных храмов, действуют большие приходы. Моноконфессиональной Польша не будет никогда, – он подался вперёд на гостевом кресле, даже оно было золочёным, не говоря о папском. – У меня совершенно иное предложение. Пусть костёл выступит за сохранение Польши в России. Назовите ваши условия, какие бы вы за это хотели привилегии для вашей церкви – и в Польше, и на остальной территории республики?

Предложение было не просто неожиданным – шокирующим. Такую «большую сделку» Святому Престолу не предлагали давно. Примерно – никогда.

– Кардинал Сапега точно не пойдёт ни на какие уступки, – промолвил, наконец, Бенедикт XV.

– Отзовите его в Ватикан… Не мне же вам советовать, не хочу вмешиваться во внутренние дела. Просто взвесьте и объявите условия. Выделение земель для строительства костёлов в великорусских, белорусских, малороссийских губерниях, на Кавказе? Получите. Освобождение от всяческих налогов на десять, да что мелочиться – на двадцать лет, в том числе любым церковным предприятиям, считайте, уже подписано. Обещаю, что создам льготы даже лучше, чем для РПЦ. Потом сравняем, не взыщите.

Видно было, что церковник наживку проглотил. Миротворческая миссия ему никак не удалась, возможно, он захочет увековечить своё имя как расширителя сферы влияния Ватикана, через это попасть в число католических святых. Эти деятели честолюбивы даже после смерти.

Разумеется, Седов понимал, насколько чревато запускать щупальца Рима вглубь России. Но сохранение Польши того стоит. Позднее наверняка удастся отыграть.

Ещё говорили о примирении с Московским Патриархатом, Президент вызвался быть посредником.

– Вы же социалист! Практически марксист, – уточнил на прощание Папа Римский. – Как же вы относитесь к делам духовным?

– Чрезвычайно просто! – рассмеялся Седов. – Бог существует? Конечно! Следовательно, он – объективная реальность, ничего противоречащего материализму. А кто без бога в душе, все эти люди – подонки, однозначно.

– Всего лишь заблудшие грешные души, – смягчил Его Святейшество.

Потом осматривали Собор Святого Петра, Ольга шепнула:

– Как ваша «большая сделка»?

– Не заключил, но подписал протокол о намерениях. Потом объясню разницу.

Не объяснил, даже когда вернулись в Москву. Там она на правах личного секретаря разбирала персональную корреспонденцию, жалуясь, что проводит за этим занятием по полдня, и надо бы начальную сортировку поручить другим дамам из секретариата, вряд ли вот так, на адрес «Москва, Кремль, Товарищу Президенту», часто – с орфографическими ошибками уже на конверте, прилетит что-то личное. На этот раз одно было, писала Зинаида, старшая дочь Троцкого от законной супруги.

«Папа, ты, наверно, меня не помнишь совсем. Это твой выбор. Но должна сказать, что мама, твоя жена Александра, сегодня умерла. Я везу её к твоему отцу в Херсонскую губернию. С ним ты тоже не видишься, я знаю. Но хочу, чтоб и ты знал: мы всё равно о тебе помним, и мама о тебе помнила – до последнего дня. Если хочешь, если считаешь нужным, ты успеешь до похорон. Если нет… я пойму».

Письмо было датировано днём отъезда в Румынию и пришло не по почте, его кто-то, наверно сама Зина, принёс на проходную у кремлёвской башни и опустил в ящик для корреспонденции. Седов пристроил женщин Троцкого в канцелярии Смольного ещё в 1917 году и с тех пор о них не вспоминал.

– Ты прочла?

Ольга мотнула головой.

– Нет, только начало. Но суть поняла. Ты их оставил, они не предъявляют счетов.

Почему-то захотелось оправдаться. Обычно он поступал, как тот же бывший американский президент Трамп, заявляя: «не помню ничего подобного, значит, ничего и не было». Кто осудит, кто пристыдит? Оппозиционная пресса? Так они в любом случае выплеснут ушат дерьма, мерзавцы.

Зинаида, так, кажется, её зовут, не слила политическим противникам неприятный факт, что Седов проигнорировал похороны законной жены, использовали бы для клеветы непременно. А Ольга стояла напротив стола, не требовала отчёта или самооправдания. Тем не менее…

– В мае 1917 года со мной произошла странная, труднообъяснимая вещь. Возможно, чем-то переболел, не знаю. Как только сошёл на Финляндском вокзале, и меня встретили большевики, вдруг как отрезало память о прошлом, остались лоскуты. Только факты, например, точно знал, что был председателем Петросовета в 1905 году и поддерживал Ульянова… Но как именно председательствовал, что делал в Петросовете – хоть убей. Не помню лиц отца и матери, детство. Вообще ничего до выхода из вагона, дорогу от Гельсингфорса – тоже. Вскоре получил телеграмму, что приезжает Наталья Седова с моими сыном и дочкой. Их тоже не помнил! Совершенно незнакомая женщина с малыми детьми. Всех их не бросил, как-то помог устроиться, но лишь ощущая некую формальную обязанность. К ним не испытывал никаких чувств, понимаешь?

– Не понимаю. Вы же моментально сориентировались, говорят – с первых часов включились в революционную борьбу, сколотили партию из межрайонцев, сманили большевиков у Ульянова-Ленина. Человек, потерявший память, на подобное не способен!

– Ты мне не веришь. Не виню, звучит в самом деле странно. В политической ситуации ориентировался прекрасно, чувствовал себя как рыба в воде, если чего-то не знал, то выяснил в первый же день. Разобрался, что политика Ульянова с его мечтой о «диктатуре пролетариата», то есть его собственной диктатуре, основанной на марксистской болтологии, губительна для России. Вытеснил и сам занял место лидера. Словно кто-то нарочно в тот майский день стёр мне из памяти всё лишнее, мешающее революционной борьбе. Ничего личного, только политика… И секс, но не любовь-секс, а всего лишь утоление мужского голода, женат я был только на революции.

– Знаете, как вас называла Мэри? Мистер Редиска. Потому что снаружи революционно-красный, а под тонкой кожицей совершенно белый. К так называемым эксплуататорским классам куда ближе, чем к трудящимся, кого должны, по идее, защищать социалисты. Она в полной мере права.

– О чём сообщила сестре, та – Петерсу, и он счёл меня предателем революции, – Седов хлопнул себя по лбу. – И всё едва не развалилось из-за обычной женской сплетни.

– А вы даже не поблагодарили за то, что первой открыла вам глаза на эту бледную мерзавку.

К Седову вернулось позитивное расположение духа.

– Столько месяцев прошло, а я всё ждал – когда ты это скажешь. Думал, присовокупишь с умным видом: я же предупреждала!

– Я же предупреждала. А вы не слушались, пока не получили подтверждение от мужчин. Баба – дура, зачем обращать внимание на её глупости, сказанные исключительно из ревности. Какая ревность? Я сама предлагала вам пользоваться танцовщицами.

– Оль… У тебя был ещё хоть один мужчина кроме меня?

Поскольку он первый «снял пробу», вопрос получился… хм… не совсем тактичный.

– Нет. Но это не имеет значения.

Она резко отвернулась и быстрым шагом отправилась к своему столу, к ещё не разобранным письмам. В глазах мелькнули слёзы? Седов решил не приближаться, чтоб удостовериться. Не хватало ещё слезливых истерик на рабочем месте.

Сказал только:

– Знаешь, с того солнечного майского дня в Петрограде, когда обнаружил пропажу воспоминаний, не чувствовал себя женатым. Теперь, выходит, и в самом деле не женат.

Осёкся. Естественно, продолжение в духе «теперь ты выходи за меня замуж» невозможно и не нужно обоим. «Ранее ты греховодила с женатым, теперь оба свободны» тоже не к месту.

В общем, всё зря. Зря сначала любовницу сделал секретаршей и зря секретарш затаскивал себе в койку. А что делать? Брать уродину в секретари или мужчину – дурной тон. А если смазливая барышня что ни день крутится перед глазами, хлопает ресницами, шлёпает алыми губками, ну как тут устоишь?

Западня, тупик. Проблема не имеет решения, это не линкор у англичан украсть, в делах личных всё гораздо сложнее и запутаннее.

Очередную задачку в лице очередного немца подогнал Бонч-Бруевич. «Главный по тарелочкам», как его именовал про себя Седов в духе советского фильма «Блондинка за углом», настаивал на аудиенции для германского изобретателя по фамилии Оберт, эта фамилия Президенту ничего не говорила. Он обругал «главного по тарелочкам», что сам не обрабатывает всяких чудиков с гениальными идеями, а перекладывает на главного шефа страны. Тем более упомянутый Оберт предлагал… не более или менее, а строительство ракеты для освоения космического пространства! На минуточку, на дворе – март 1920 года!

Ругань с Бонч-Бруевичем шла через телефонный аппарат, связанный с телефоном Ольги. Та зажала трубку ладонью и тихо попросила:

– Пусти его. Посмеёмся.

Как раз накануне в воскресенье они посетили лекцию «Исследование мировых пространств реактивными приборами», где взлохмаченный поляк Цилковски вместо обещанного рассказа о звёздных кораблях нёс околофилософскую муть, противопоставляя «несовершенную» земную биологическую жизнь идеальной «космической». Он то впадал в религиозную мистику, объявляя целью человеческой жизни «спасение» в единстве со Вселенной, то бросался в физику, яростно отрицая теорию относительности и утверждая, что свет переносится «атомами эфира». А уж его рассуждения об идеальных людях, живущих на Луне и дышащих вакуумом, вызвали весёлое оживление публики.

Даже Ольга Дмитриевна, от точных наук весьма далёкая, по выходу из синематорафического театра, ангажированного ради лекции, с сомнением обронила:

– Но ведь существование эфира опровергнуто уже лет двадцать как? Что он нёс…

– Ты не права. В главном этот юродивый высказал совершенную истину: конечной целью нашей жизни является единение с Универсумом. Когда наш прах после смерти закопают, точно сольёмся с матушкой природой. Вырастим цветочки из собственного пузика. Но спасёмся ли – вопрос.

Если Ольга рассчитывала глянуть на такого же чудака, только германского розлива, то жестоко ошиблась. Оберт куда более походил на фабричного инженера, признающего лишь те расчёты и чертежи, что возможны только к воплощению в металле и немедленно. В первую очередь, он скрупулёзно рассчитал отведённые ему пять минут и использовал сполна, не дав ни слова ввернуть Бонч-Бруевичу.

– Герр Президент! В эпоху нарезной артиллерии военное использование ракет утратило прежний смысл. Тем более заряжаемых порохом в виде топлива. Но у ствольной артиллерии есть предел дальности, даже у колоссальной германской пушки для обстрела Парижа. Я разработал ракеты на спирте и жидком кислороде. Эти ракеты могут иметь военное применение. Со временем самые большие из них достигнут космоса. Я подсчитал размер трёхступенчатой ракеты, способной развить скорость в безвоздушном пространстве, чтоб она вращалась вокруг Земли и не падала даже после выработки топлива.

Наверно, секретарша ожидала, что Седов отошьёт его, как и иных просителей ассигнований на квазинаучные эксперименты, едва удерживаясь на грани вежливости или даже заступив за эту грань, но реакция шефа поразила её.

Молча и не перебивая дослушал, потом повернул голову к Бонч-Бруевичу.

– Запиши, пока я не забыл, два имени. Сергей Королёв, он – наш, то ли белорус, то ли украинец. И Вернер фон Браун, немец. Возможно, пока ничем себя не проявили. Сделай герру Оберту лабораторию для изучения реактивного движения и обязательно привлеки обоих – Королёва и фон Брауна. Найди их где сможешь, не получится – подключи НКГБ и Менжинского, ссылайся на моё поручение. Замани, укради, подкупи, шантажируй, хоть баб под них подкладывай, но чтоб эти двое работали у Оберта. Деньги? Найду. Обрежу другие проекты. Но чтоб у нас была многоступенчатая ракета на жидком топливе, управляемая по радио с помощью твоих аудионов. Срок… Вчера!

Когда вышли, Ольга подтолкнула пальцем отвисшую челюсть, чтоб рот закрылся.

– Простите, что лезу не в своё дело… Но что это было?

– Шаг в будущее, моя очаровательная наперсница. Проблема этих мечтателей в том, что они мечтают о звёздах, а все, кто способен дать им денег, мечтает лишь о самом убойном оружии. Ракетчикам приходится делать средства убийства в надежде, что однажды извлекут взрывчатку из головной части и полетят на боевой ракете в космос. Если не к звёздам, то хотя бы к Луне… свежим вакуумом подышать. Оберт это точно уловил и начал с боевого применения, чтоб меня заинтересовать. Не только инженер, но и психолог. Браво!

Седов вскочил из-за стола и начал расхаживать, придя в возбуждение.

– Представь, у России есть несколько дюжин ракет, на каждой тонна или даже две тонны взрывчатки. Во время очередного обострения с британцами они посылают флот в Балтийское море, дают издали залп по Кёнигсбергу, чисто для острастки, чувствуя себя в полной безопасности – что могут эти жалкие русские. И тут в Лондон прилетает ракета. Это не дирижабль и не бомбардировщик, хрен собьёшь. А перед её пуском наш агент установил, скажем, под каким-то историческим мостом через Темзу передатчик, испускающий бип-бип в столь любимый Цилковским эфир. Ба-бах! И мост «хрустальный анженерной конструкции» падает в реку. Смотрит англицкий царь в окошко: где мост? Нет моста! И получает письмо из российского посольства, так, мол, и так, следующими целями русской ракеты «Кузькина мать» намечены Вестминстер, Даунинг-Стрит, Тауэр… Что там у них в ландонах ещё найдётся интересного? Если мало показалось, у нас в запасе на стартовом столе «Кузькин папа» дымит кислородом, он покрепче «мамы». Эх, жаль Мери не слышит и не передаст мои слова своему британскому начальству, обделались бы заранее.

Поскольку Ольга не смотрела советский мультфильм «Волшебное кольцо» про хрустальный мост и не слышала речей Хрущёва, грозившего ботинком Соединённым Штатам, шуточки пролетели мимо её понимания. Зато отметила, что Седов извлёк из себя две новые фамилии.

– Не знаю, что улетучилось из вашей памяти в тот майский день на Финляндском вокзале. Но что-то попало взамен. Кто такие Королёв и фон Браун? Изобретатели?

– Самые выдающиеся ракетчики нашего времени. Точнее – в ближайшем будущем. Откуда я знаю? Не знаю откуда. А знал бы – не сказал. Таинственный мужчина смотрится интригующе и привлекательнее.

– Скажите, таинственный мужчина, на следующее воскресенье у нас намечена акция на Ходынском поле около завода «Дукс»: «Ревмолец – на самолёт». Вы почтите её своим присутствием?

– По хитрым глазам вижу: раз поеду туда, тебя прихвачу непременно, и ты сама посмотришь на авиационное представление. Угадал?

– Я же уговорила принять Оберта! Заслуживаю награды.

Это не понравилось. С каждым месяцем Ольга становилась всё требовательнее. Ещё полгода назад молча исполняла обязанности, даже заикнуться не могла о каких-то заслугах. Теперь всё чаще мелькала мысль – пора её заменить. И всё больше осознавал: менять не хочет. И даже дополнять, хоть она на словах не против.

Но обещание сдержал, взял её на митинг, по социалистическому (как и коммунистическому) обыкновению словообильный. На Ходынку выгнали грузовик с микрофоном и репродукторами, его открытый кузов послужил трибуной.

Под самый конец марта подморозило, уплотнённый и подтаявший снег прихватился коркой, а изо рта Седова, прославляющего подвиги революционной молодёжи во время подавления беспорядков, валил пар.

Окружившие машину ревмоловцы, если откровенно, имели не слишком привлекательный вид. Парни в январе выходили подраться с рабочими не только из особой преданности социалистическому правительству, а ещё из чисто молодецкой удали и благодаря обещаниям безнаказанности. Обе стороны побоища моментом уяснили, что молодчики в одинаковых толстых суконных куртках с литерами РМ на груди и спине пользуются покровительством полиции, она их не трогает и моментально отпускает по окончании драки, пострадавших ведёт к медикам. Наоборот, любому работяге, осмелившемуся хотя бы косо посмотреть на полицейского, вваливали как коню. В общем, во исполнение задумки Седова, брожения выброшенных на улицу работников закрытых заводов были усмирены в значительной степени «усилиями сознательных граждан». Самые «сознательные» щеголяли с отметинами на роже от кулаков и даже гаечных ключей.

Президент спустился «в народ» и спросил у долговязого детины с широкой улыбкой, открывающей отсутствие верхних передних зубов:

– Скажи честно, зубы потерял, защищая революцию?

– А как же! На Пресне.

Говорил он с присвистом и немного невнятно: «на Префне», у него и другие зубы были не в комплекте.

– Получишь новые «зубы Ватерлоо» за казённый счёт. И летишь первым. Как твоя фамилия?

– Чкалов!

– Валерий?

– Не-а, Прохор.

– Удачи тебе, Прохор. Спасибо за службу революции!

Он пожал руку кулачному бойцу, остальные аплодировали, к «сознательным» вышли трое инструкторов, пригласив добровольцев. Поначалу парни, не боявшиеся выйти против толпы раза в три больше численностью, робели. Прохор Чкалов, отмеченный Седовым, и ещё пара его товарищей шагнули вперёд.

– Остальные – помогите выкатить аэропланы!

Открылись ворота ангаров, скрывавших двухместные «вуазены», подобные применённому у Харбина. Новейших самолётов, о которых мечтал итальянский одессит, с моторами до пяти сотен лошадей, здесь не имелось. Но для никогда не поднимавшихся в воздух юношей, не летавших кроме как с полатей на пол, и эти этажерки были чудом техники.

Вместо колёс аэропланы несли лыжи и скользили по подмёрзшей снежной корке, каждый толкался десятком энтузиастов. Инструкторы усадили подопечных в передние кабины, в войсках там размещаются летнабы, коротко проинструктировали, проверили ремни, сами устроились позади.

– Контакт!

– Есть контакт.

Помощники дёргали за винт, а лётчик, как объяснили Седову, лихорадочно крутил в кабине рукоятку магнето, чтобы в свечах проскочила искра, и мотор «схватил». Некоторое время они крылатые машины тарахтели на земле, точнее – на льду, наконец, первый двинул вперёд, к концу поля, двое прицепились за ним. Там развернулись и пошли на взлёт, как только оторвались, молодняк радостно завопил «ура».

Самолёты в умелых руках держались синхронно, заложили круг. Потом начались виражи с крутыми кренами, снижения, тройка прошла над зрителями столь низко, что самые слабонервные присели, потом резко набрала высоту.

По сравнению со стремительными реактивными «Русскими витязями», пилотажной группой вооружённых сил Российской Федерации, тройка бипланов с полотняными крыльями тянулась по воздуху неправдоподобно медленно – на автомобильной, скорее даже велосипедной скорости. Скоро, скоро Хейнкель поставит ракетный двигатель на самолёт, потом турбореактивный, а ещё через десять-пятнадцать лет преодолеют скорость звука, Седов намеревался дожить до этих времён, как дожил бы Троцкий, не помешай ему ледоруб в затылке. Всё равно, увиденное вдохновляло. И пусть не все эти драчуны-хулиганы станут военлётами, желающих покорять небо у России в избытке…

– Я полечу в следующей партии, – прервала его мысли Ольга.

– Ты же не дралась на Пресне? Ходатайствовать за тебя не собираюсь.

– Не нужно.

Она не спрашивала разрешения. Здесь, на Ходынском поле, Ольга – не секретарша. И не постельные обязанности исполняет. Решила продемонстрировать независимость? Ну-ну…

Поскольку все до единого мордобойцы представляли исключительно мужской пол, женщина легко их раздвинула и приблизилась к главному инструктору, коротко переговорив. Тот кивнул и усадил её в «вуазен», дольше чем нужно задержав руки на её фюзеляже, долго инструктировал. Когда взлетели вторично, головной самолёт отвернул и принялся исполнять отдельную программу.

Глядя на представление, Седов скрипел зубами. Субтильную этажерку кидало и кренило, она то опускала вниз, то задирала нос. Выровнялась, наконец, и полетела над самым полем – не более двух метров надо льдом. Вдруг аэроплан клюнул носом, лишь на миг, но этого хватило на ничтожной высоте, ударился о твердь и развалился на куски.

Седов бросился к обломкам бегом, поскальзывался, падал, снова бежал… Понимал, что его торопливость уже ровным счётом ни на что не повлияет, что произошло, то произошло бесповоротно, ничего не отменить и не изменить, тем не менее, сучил ногами в нелепом беге… Когда до кучи тряпок, реек и верёвочек осталось шагов тридцать, закричал:

– О-ольга-а!

Но ничего не услышал в ответ.