Текст книги "Помощница по ошибке (СИ)"
Автор книги: Анастасия Сумеркина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 3. Долги отца
POV Агата
Агата не спала всю ночь.
Она сидела на кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Телефон лежал перед ней экраном вниз – она боялась на него смотреть. Боялась, что придёт ещё одно сообщение. Ещё одно фото. Ещё одна угроза.
Тётя Рая сначала пыталась её успокоить, поила валерьянкой, уговаривала лечь спать. Потом просто сидела рядом, молчаливо вязала, и только спицы мерно постукивали в тишине. Агата была благодарна за это молчание. Слова всё равно не помогли бы.
В пять утра, когда за окном только начинало сереть, она встала.
– Ты куда? – встрепенулась Рая.
– К отцу, – Агата уже натягивала куртку. – Мне нужно его увидеть.
– Агата, может, не надо? – Рая отложила вязание. – Вдруг эти… ну, которые фото прислали, ещё там?
– Затем и еду, – Агата застегнула молнию. – Если он жив, я должна его увидеть. Если нет… – она осеклась, не в силах закончить мысль.
– Не каркай, – строго сказала Рая. – Дай я тебе денег на такси дам. Не в метро сейчас трястись.
– Тёть Рай, не надо…
– Молчи, – Рая уже рылась в кошельке, доставая смятые купюры. – На, возьми. И позвони, как доедешь. Сразу позвони, слышишь?
Агата взяла деньги, сунула в карман и вышла, даже не поблагодарив. Слова застряли где-то в горле.
Утро встретило её холодным моросящим дождём. Таксист всю дорогу пытался заговорить, но Агата сидела молча, вцепившись в телефон. Она прокручивала в голове варианты: что увидит, когда откроет дверь. Хуже, чем на фото, быть не могло. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле.
Отец купил квартиру в спальном районе на окраине – дешёвую однушку в панельной девятиэтажке, где пахло в подъезде кошками и сыростью. Лифт не работал уже полгода. Агата взбежала на пятый этаж, не чувствуя ног.
Дверь долго не открывали. Она уже достала ключи, которые носила с собой на всякий случай, когда за дверью послышалось шарканье.
Отец открыл не сразу – долго возился с замком, и когда дверь наконец распахнулась, Агата едва сдержала крик.
Он стоял перед ней – живой. Но выглядел хуже, чем на том страшном фото. Лицо превратилось в один сплошной синяк, губа рассечена, под левым глазом заплывший кровоподтёк. Отец опирался на стену, потому что стоять прямо не мог – правая нога подкашивалась.
– Дочка… – прохрипел он. – Зачем приехала? Я же просил…
– Молчи, – Агата шагнула внутрь, подхватила его под руку, повела в комнату. – Давай сядем. Где у тебя аптечка?
– Да какая аптечка… – отмахнулся он, но послушно опустился на продавленный диван.
Агата огляделась. Квартира была ужасна – дыра на дыре. Дешёвый ремонт ещё с девяностых, старая мебель, везде грязь и запустение. На полу окурки, пустые бутылки, на столе – остатки еды. Отец жил здесь последние два года после того, как продал большую квартиру в центре, чтобы расплатиться с основным долгом, и переехал сюда, потому что здесь было дешево или походило его "новому" образу жизни. Агата уже не помнила. За эти годы он сменил столько адресов, бегая от кредиторов, что она сбилась со счёту.
Она нашла аптечку в ванной – старую, запылившуюся, с просроченными лекарствами, но бинты и перекись там были. Вернулась в комнату, села рядом и начала обрабатывать раны.
– Больно? – спросила, смачивая ватку перекисью.
– Нет, – соврал он. – Я ничего не чувствую уже.
Агата промолчала. Она обрабатывала ссадины и думала о том, что когда-то этот человек возил её в Париж, покупал самые красивые платья и обещал, что она увидит весь мир. А теперь она заклеивает пластырем его разбитую бровь в вонючей квартире на окраине.
– Рассказывай, – сказала она, закончив. – Что случилось? Кто это был? Что они сказали?
Отец тяжело вздохнул, потёр здоровой рукой лицо.
– Пришли вчера вечером. Трое. Я дверь открыл, думал, ты приехала. А они… – он зажмурился, будто пытаясь прогнать воспоминание. – Сказали, что если к следующей пятнице не будет двух миллионов семисот, то меня убьют. А тебя… тебя найдут и заставят отрабатывать. Я им сказал, что ты тут ни при чём, что ты ничего не должна. А они смеялись. Сказали, что ты поручительница кредита. Помнишь, я просил твой паспорт? Сказал, для переоформления?
Агата похолодела. Помнила. Год назад отец просил паспорт, якобы чтобы переоформить документы на квартиру, сделать её собственницей. Она тогда не придала значения, дала. Доверилась.
– Ты… – голос её сорвался. – Ты оформил на меня поручительство? Пап, ты понимаешь, что это значит? Теперь они от меня точно не отстанут. Я тоже должна эти деньги.
– Прости, дочка, – он заплакал. Слёзы текли по разбитому лицу, смешивались с кровью на рассечённой губе. – Я не хотел. Я думал, что справлюсь. Думал, найду работу, отдам. А потом запил… и всё пошло по кругу. Я не хотел тебя втягивать.
Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Одно дело выплачивать долги отца, когда кредиторы о тебе не знают, другое дело стать самому должником. Она злилась. Злилась так сильно, что хотелось кричать, бить посуду, рвать на себе волосы. Но вместо этого она обняла отца.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она, гладя его по грязным седым волосам. – Обязательно придумаем.
Они проговорили два часа. Отец рассказал, что остаток долга – те самые два миллиона семьсот – и что проценты растут каждый день. Что коллекторы звонят по двадцать раз на дню, приходят, угрожают. Что он уже не знает, куда бежать и что делать.
– Давай продадим эту квартиру, – предложила Агата.
Отец молча кивнул, утирая слезы грязным рукавом дырявого свитера.
Агата лихорадочно начала искать в телефоне объявления риэлторов. Надо было что-то делать. Действовать. Сидеть и ждать она не могла.
– Я позвоню, – сказала она. – Сейчас приеду на работу и начну звонить.
– Агата… ты прости меня. За всё прости.
Она обернулась в дверях.
– Ты главное живи, пап. Остальное решим.
В офис Агата прибежала за пять минут до начала рабочего дня, запыхавшаяся, злая и вымотанная. Никто не обратил внимания – в опен-спейсе каждый был занят своим делом, своими цифрами, своей серой жизнью.
Она села за стол, включила компьютер и уставилась в монитор. Цифры плыли перед глазами. Она не видела их. Перед глазами стояло разбитое лицо отца, грязь в его квартире, цифра 2 700 000, которая горела в мозгу как клеймо. Поэтому отложив работу, она начала обзванивать риэлторов.
Первый риэлтор – мужчина с бодрым голосом – рассмеялся ей в трубку: «Девушка, вы шутите? За две недели продать халупу на окраине окраины? Только если за полцены, и то вряд ли».
Второй был вежливее, но сказал то же самое: минимум месяц, максимум два, цена – около двух миллионов.
Третий вообще не взял трубку.
Четвёртая – женщина, судя по голосу, лет сорока – выслушала Агату внимательно, не перебивая.
– Я понимаю вашу ситуацию, – сказала она спокойно. – Давайте я приеду, посмотрю квартиру, оценю. Но сразу предупрежу: быстро не продать. Район плохой, дом старый, коммуникации изношенные. Если повезёт, найдёте покупателя за три-четыре недели. И то за два миллиона, не больше. За два семьсот – только если ждать полгода.
– А если срочно? – спросила Агата, чувствуя, как внутри всё обрывается.
– Срочно – полтора, – вздохнула женщина. – И то если очень повезёт. Можем попробовать, но я честно говорю: шансов мало.
Агата договорилась с ней на вечер. Женщина – её звали Марина Сергеевна – обещала приехать после семи, оценить квартиру и составить договор на услуги.
После разговора с риелтором Агата тут же написала сообщение отцу: «Вечером приедет риэлтор, посмотрит квартиру. Ты встретишь?» Телефон пиликнул входящим через пару минут, на экране высветилось лаконичное: «Встречу».
В обед пришло сообщение.
Незнакомый номер. Она уже знала, что там, но всё равно открыла.
«Не думай, что спрячешься, Вершинская. Мы знаем, где ты работаешь. Долг твой теперь, поняла? До пятницы. Не будет денег – будешь работать на нас. По-другому. Подумай».
Агата смотрела на экран, и руки у неё дрожали. Потом глубоко вздохнула, убрала телефон в ящик стола и продолжила вбивать цифры. Надо было работать. Надо было держаться. Надо было делать вид, что всё нормально.
В перерыве она пошла в столовую. В очереди стояла Ольга из финансового отдела – женщина лет пятидесяти, простая, беззлобная, всегда готовая поболтать.
– Слышала новость? – зашептала Ольга, едва Агата оказалась рядом. – Волин наш совсем озверел. Пятый месяц помощницу ищет, ни одна не подходит. Говорят, уже готов нанять хоть кого, лишь бы работала, а не строила глазки. А эти дуры всё бегут, думают, что смогут его охмурить. Ха! Да он же каменный. Ни одна не пробила ещё.
Агата слушала вполуха, кивала, делала вид, что ей интересно. На самом деле ей было всё равно. Какие-то помощницы, какой-то Волин, какие-то дуры, которые лезут к нему. Пусть лезут. Ей бы самой выжить.
– А вон, кстати, его зам идёт, – Ольга кивнула в сторону коридора. – Бедняга, теперь вместо помощника в приёмной сидит, пока конкурс идёт.
Агата мельком глянула в ту сторону. Высокий мужчина в дорогом костюме разговаривал с кем-то по телефону, жестикулировал, выглядел уставшим и злым. Она отвернулась. Не её жизнь. Её жизнь – это цифры, таблицы и долг в два миллиона семьсот.
Весь день тянулся бесконечно. Агата механически вбивала данные, а в голове крутились варианты. Продажа квартиры – два миллиона, если повезёт. Где взять ещё семьсот тысяч? В долг? У кого? У тёти Раи? У неё самой копейки. У Кати? Та вроде при деньгах, но даст ли? И сколько?
Она уже прикидывала, кого можно обзвонить, когда замигал телефон. Новое сообщение. Она открыла – и сердце ушло в пятки.
Фото отца. Снова избитого. В его же квартире. И текст: «Торопись, Вершинская. Время идёт».
Агата зажмурилась, убрала телефон. Работать. Надо работать. Она не могла сейчас сорваться, не могла убежать. Надо дождаться вечера, встретиться с риэлтором, хоть что-то решить.
Она просидела до конца дня как на иголках. Пальцы дрожали, цифры путались, пришлось переделывать три таблицы. Но никто не заметил. В опен-спейсе все были заняты собой.
В шесть вечера она выскочила из офиса, на ходу набирая сообщение Марине Сергеевне: «Я освободилась, выезжаю. Буду через час». И побежала к выходу.
На улице моросил дождь. Агата вышла из стеклянных дверей офисного центра, достала зонт, шагнула в сторону метро – и замерла.
Перед ней стоял мужчина. Огромный, под два метра ростом, в чёрной куртке, с холодными глазами и неприятной ухмылкой. Он перегородил дорогу, не давая пройти.
– Вершинская? – спросил он, хотя явно знал ответ.
– Я, – Агата сжала зонт как оружие. – Что вам нужно?
– Ты знаешь что, – он шагнул ближе, схватил её за локоть. Пальцы сжались больно, до синяков. – Мы тебе писали. До пятницы срок. А ты по офисам сидишь. Нехорошо. Деньги где?
– Я ищу, – Агата попыталась вырвать руку, но он держал крепко. – Отпустите, мне больно.
– Больно будет потом, – он наклонился к самому уху, обдавая сигаретным запахом. – Слушай сюда, красавица. Если к следующей пятнице не будет денег, мы тебя найдём. И тогда будешь отрабатывать не только за папашу, но и за проценты. А ты девка видная, хоть и прячешься за очками. Клиенты найдутся. Поняла?
Агата смотрела на него и чувствовала, как страх сковывает горло. Она не могла кричать, не могла позвать на помощь. Рядом были люди, но никто не обращал внимания – ну стоит мужик, держит девушку за локоть, мало ли, свои разборки.
И вдруг она краем глаза увидела чёрный автомобиль, выезжающий с подземной парковки. Медленно, плавно, как хищник. Автомобиль остановился у выезда, и из опустившегося стекла она увидела профиль мужчины выдыхающего сигаретный дым. Тот самый Волин – она узнала его по фотографиям в деловых журналах, которые иногда листала в столовой. Он говорил по телефону, даже не глядя в её сторону. Говорил спокойно, размеренно, явно решая какие-то вопросы. Его лицо было холодным, бесстрастным.
Мужчина, державший Агату, тоже заметил машину. На секунду ослабил хватку. Агата рванулась, но он снова сжал локоть.
– Стоять, – прошипел он. – Не дёргайся.
Волин даже не повернул головы. Он закончил разговор, убрал телефон, выбросил остатки сигареты, стекло поползло вверх, и машина медленно уехала в сторону проспекта.
Агата смотрела ей вслед и чувствовала, как последняя надежда на помощь уходит вместе с красными габаритными огнями.
– Не надейся, – хохотнул мордоворот. – Такие, как он, на таких, как ты, даже не смотрят. Ты для него – пустое место. А для нас – нет. Так что думай, Вершинская. Пятница близко.
Он отпустил её локоть, толкнул так, что она чуть не упала, и растворился в толпе.
Агата стояла под дождём, растирая ушибленную руку, и смотрела на пустую дорогу.
Два миллиона семьсот тысяч. До пятницы.
И ни одной живой души, которая могла бы помочь.
Глава 4. Точка кипения
POV Агата
Агата стояла под дождём, растирая саднящий локоть, и смотрела на пустую дорогу.
Красные габаритные огни чёрного автомобиля давно растворились в серой пелене вечернего города, а она всё не могла сдвинуться с места. Коллектор скрылся в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя только липкий страх и противный запах дешёвых сигарет, будто въевшийся в волосы и одежду.
В голове было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, как муха о стекло: «Надо ехать. К отцу. Там риэлтор».
Агата машинально достала телефон. Новых сообщений не было, но старые угрозы горели на экране, прожигая глаза. Она убрала телефон, глубоко вздохнула и вызвала такси.
В машине её трясло. Не от холода – от нервов. Руки дрожали так, что пришлось сесть на них, чтобы успокоить. Невидящем взглядом она смотрела в окно на мокрые улицы, на спешащих куда-то людей, на огни витрин. Перед глазами стояло равнодушное лицо Волина, мазнувшего взглядом по дуэту Агаты и мордоворота-коллектора, выдыхающего сигаретный дым. Он даже не заинтересовался явно крепким захватом локтя коллектором.
«Ты для него – пустое место», – эхом отдавались слова мордоворота.
Она знала, что это правда. Для таких, как Волин, такие, как она, действительно пустое место. Серая мышь из подвала, оператор ввода данных, цифра в отчётности. Не человек.
У отца было прибрано.
Агата сразу заметила это, едва переступила порог. Исчезли пустые бутылки, окурки, грязная посуда. На столе появилась чистая скатерть – старая, выцветшая, но чистая. В комнате пахло не перегаром и сыростью, а хлоркой – видимо, отец драил всё с остервенением.
Сам он стоял посреди комнаты в чистой рубашке, нелепо смотревшейся на его осунувшемся, избитом лице. Синяки за день расцвели ещё ярче – лиловыми, чёрными, жёлтыми пятнами. Но он побрился. Впервые за много месяцев побрился.
– Дочка… – голос его дрожал. – Ты прости за утро… Я тут убрал немного. Чай будешь?
Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё разрывается. Он старался. Ради неё старался. Впервые за шесть лет.
– Давай чай, пап, – она улыбнулась, шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к груди. – Скоро риэлтор придёт. Ты как? Не очень больно?
– Ерунда, – он погладил её по голове, как в детстве. – Я железный. Ты держись, дочка.
В дверь позвонили ровно в семь.
Марина Сергеевна оказалась именно такой, какой представлялась по голосу – лет сорок, усталая, с добрыми глазами и тёмными кругами под ними. Одета просто, без изысков, как любят большинство столичных риэлторов, в руках потёртая кожаная сумка. Она окинула Агату быстрым взглядом, задержалась на её лице, но ничего не спросила. Только кивнула:
– Здравствуйте. Показывайте, что тут у вас.
Она ходила по квартире долго и въедливо. Щупала стены, заглядывала в ванну, включала и выключала воду, открывала окна, проверяла батареи. Отец мялся в углу, теребя пуговицу на рубашке. Агата застыла у окна, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки.
Марина Сергеевна закончила осмотр, вздохнула, села на табуретку и раскрыла блокнот.
– Честно? – она подняла глаза на Агату. – Квартира в ужасном состоянии. Ремонта не было лет двадцать, может, больше. Коммуникации старые, проводка – вообще беда, такое только менять полностью. Район непрестижный, транспорт плохо ходит, инфраструктуры никакой. Быстро продать не получится.
– Сколько? – Агата сглотнула.
– Если очень повезёт найти покупателя – полтора миллиона. Но это через месяц-полтора, не раньше. Если срочно – миллион двести, и то я не гарантирую. Рынок сейчас тяжёлый, такие квартиры уходят долго.
Агата почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она вцепилась в подоконник крепче.
– А если… если заложить? – голос её дрогнул. – В ломбард или под залог?
Марина Сергеевна сочувственно покачала головой.
– Ломбарды дадут копейки. Тысяч триста-четыреста, не больше. И проценты там бешеные, попадёте в ещё большую кабалу. Я бы не советовала.
Она помолчала, потом добавила мягче:
– Извините, что так прямо. Но я не люблю людям сказки рассказывать. Вы просили честно – я честно.
– Спасибо, – выдохнула Агата. – Спасибо за правду.
Марина Сергеевна оформила договор на услуги, взяла предоплату – три тысячи, последние, что оставались у Агаты. Пообещала завтра же разместить объявления на всех площадках, обзвонить знакомых покупателей.
– Не теряйте надежды, – сказала она на прощание. – Иногда чудеса случаются.
Когда дверь за ней закрылась, Агата прислонилась к стене и закрыла глаза.
– Дочка… – отец подошёл, осторожно тронул за плечо. – Давай еще чай попьём. Или что покрепче? Нет, не то. Просто посидим.
Агата открыла глаза и посмотрела на него. На его разбитое лицо, на эти жалкие попытки быть сильным, на надежду в глазах, которую он пытался изобразить.
– Пап, – сказала она тихо. – У нас осталось полторы недели. Квартиру мы за это время не продадим даже за миллион. Ты понимаешь?
Он понял. Лицо его осунулось ещё больше, плечи опустились.
– Что же делать?
– Не знаю, – честно ответила Агата. – Я поеду, попробую поговорить с тетей Раей, чтобы после продажи ты переехал к нам, но с условием не пить. Завтра позвоню.
– Останься, – попросил он. – Хоть на час. Посиди со мной.
– Не могу, – она покачала головой. – Мне на работу надо утром, а отсюда еще выбраться надо, на такси денег нет.
Она не хотела оставаться. Не потому, что не любила отца. А потому что, если бы осталась – разрыдалась бы. И не смогла бы остановиться.
В квартире у Раи горел свет.
Сама хозяйка сидела на кухне с вязанием в руках, но спицы замерли – она не вязала, она ждала. Увидев Агату, вскочила так резко, что клубок упал на пол и покатился под стол.
– Ну что? – голос её дрожал. – Как он? Агата, на тебе лица нет!
И Агата сломалась.
Она опустилась на табуретку, закрыла лицо руками и зарыдала – навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме, а мама жалела. Только теперь жалеть было некому. Кроме тёти Раи.
Рая бросилась к ней, обняла, прижала к себе, гладила по голове, по спине, шептала что-то ласковое, неразборчивое. Пахло от неё корвалолом, и этот запах почему-то успокаивал.
– Ну тихо, тихо, доченька… Рассказывай, что стряслось. Всё рассказывай.
И Агата рассказала. Всё. Про долг, про коллекторов, про угрозы, про то, что продажа квартиры не спасёт – денег всё равно не хватит. Про того верзилу у офиса, который схватил за локоть и обещал заставить отрабатывать телом. Про Волина, который проехал мимо в чёрной машине и даже не взглянул, хотя она стояла в двух шагах.
– Я думала, – всхлипывала она, – что хоть кто-нибудь поможет. Что увидит, что… Глупая. Кому я нужна?
Рая слушала молча. Только качала головой, гладила Агату по волосам. А когда та замолчала, устало вытирая слёзы, поднялась и ушла в свою комнату.
Вернулась с потрёпанной шкатулкой – деревянной, старой, с выцветшим рисунком. Открыла. Там, перетянутая резинкой, лежала пачка купюр – пятитысячных, тысячных, даже сотенных.
– Здесь пятьдесят тысяч, – сказала Рая. – Откладывала на чёрный день. На похороны себе, на всякий случай. Но тебе сейчас нужнее. Бери.
Агата смотрела на деньги и не верила.
– Тёть Рай… что вы… я не могу… Это же ваши последние…
– Молчи! – Рая сунула пачку ей в руки. – Ты мне жизнь спасла, когда согласилась тут жить. А то сидела бы одна в четырёх стенах, с клубками разговаривала. Бери, пригодятся. А я ещё поживу, не скоро на тот свет.
Агата сжала деньги и снова заплакала – теперь уже от благодарности. И от бессилия, потому что пятьдесят тысяч – это капля в море, которой не хватит даже на латание дыр.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, тёть Рай.
– Иди спать, – строго сказала Рая. – Утро вечера мудренее. Завтра что-нибудь придумаем.
Ночь была бесконечной.
Агата лежала на своей скрипучей тахте, уставившись в потолок с жёлтым разводом от протечки. ,Нет денег, нет надежды, нет помощи.
Пятьдесят тысяч. Десять дней. Два миллиона семьсот.
Мысли метались, бились, как птицы в клетке. Можно попробовать занять у Кати. У Кати есть деньги, она хорошо зарабатывает. Но кто даст такую сумму просто так? Можно попросить в долг у других знакомых, но таких знакомых нет. Можно пойти в банк – но с такой кредитной историей отца, с её мизерной зарплатой никто не даст ни копейки. Можно попросить в счет зарплаты у начальства. Тысяч пятьдесят, может, сто. Тоже капля.
А можно… можно попытаться пробиться к Волину.
Мысль была безумной. Абсолютно, клинически безумной. Она представила его ледяное лицо, каким видела мельком сегодня вечером. Спокойное, равнодушное, отстранённое. Он даже не заметил её, когда её терроризировали в двух шагах от его машины. Что она скажет ему? «Здравствуйте, я серая мышь из подвала (так высшее руководство называло опен-спейсы на первом и втором этажах), дайте миллион, а то коллекторы убьют отца»?
Он вышвырнет её вон. Даже слушать не станет.
Но других вариантов не было.
Агата закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, липкий сон без сновидений.
Утро было серым и мокрым – ноябрь во всю господствовал за окном.
Агата встала раньше обычного, хотя почти не спала. Долго стояла перед мутным зеркалом в прихожей, рассматривая себя. Очки, пучок, серая водолазка, чёрные брюки. Униформа незаметности.
Она сняла очки. В отражении на неё смотрела красивая девушка с тонкими чертами лица и большими серыми глазами. Красивая, но загнанная. Под глазами синяки от бессонницы, губы потрескались, кожа бледная.
– Если не попробую, – шепнула она себе, – то потом буду жалеть всю жизнь.
Она оделась тщательнее обычного. Всё те же дешёвые вещи, но хотя бы отглаженные, без пятен. Волосы убрала в тугой пучок – так строже, серьёзнее. Очки надела, но другие – те, что чуть дороже, купленные когда-то давно, в прошлой жизни, для важных мероприятий. В них она выглядела почти интеллигентно.
Взяла сумку, в которую накануне положила диплом. Просто так. На всякий случай. Как талисман.
Тётя Рая провожала её в коридоре. Обняла, перекрестила.
– Держись, дочка. Я сегодня в церковь схожу, свечку за тебя поставлю. За здравие.
– Спасибо, тёть Рай.
Агата вышла на улицу. Серое утро, моросит дождь. Люди спешат по делам, никто не обращает ни на кого внимания. В метро она прокручивала в голове варианты: сначала попросить займ под зарплату у своего начальника. А если откажут – попытаться прорваться к Волину. Это безумие, но отступать некуда.
Она вышла из метро у офисного здания. Стеклянные двери, охрана, вечно спешащие люди. Агата достала пропуск, но в сумке его не оказалось. Она застыла, лихорадочно роясь – телефон, кошелёк, ключи, диплом, зеркало, снова телефон. Пропуска не было.
– Чёрт! – выдохнула она.
Оставила дома. Точно оставила дома.
Придётся идти через ресепшен, выписывать временный. Ещё больше времени, ещё больше нервов. Агата выдохнула, закрыла сумку и шагнула к дверям.
Она была настолько сосредоточена на своих мыслях, на том, что скажет охране, на прокручивании вариантов разговора с начальником, что не смотрела под ноги. Только когда нога зацепилась за порожек – тот самый, дурацкий порожек, о который она спотыкалась каждое утро, – было поздно.
Агата полетела вперёд, выпустив из рук сумку. Содержимое разлетелось по мокрому полу холла, туфля слетела с ноги, очки съехали набок.
– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – зашипела она, пытаясь встать и одновременно поймать очки.
Она стояла на коленях в грязной луже, оставшейся от чужих ботинок, собирая мокрые предметы, когда чья-то рука – в идеально выглаженном рукаве дорогого пиджака – протянула ей упавшее зеркало.
– Ваше, – раздался ледяной голос сверху.
Агата подняла голову.
И застыла.
Перед ней стоял Волин.
Высокий, безупречный, в чёрном пальто, с мокрыми от дождя волосами и холодными светлыми глазами. Он смотрел на неё сверху вниз с лёгким недоумением, будто на странный экспонат в музее. Рядом с ним застыл его зам – тот самый высокий мужчина в костюме, которого Агата видела в столовой.
– Спасибо, – выдохнула она, принимая зеркальце дрожащими руками. – Извините, я сейчас… Я мигом…
Она судорожно собирала бумаги, чувствуя, как горит лицо. Очки совсем съехали, пучок растрепался, на штаны в области коленок сверкали темными пятнами от слякоти. Идиллия.
Волин не уходил. Он стоял и смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на зама.
– Петров, – сказал он вдруг своим ледяным тоном, которым, наверное, подписывал приказы об увольнении. – Помните, что я сказал вчера?
– Э… – зам замялся. – Если позволите, Александр Сергеевич, вы вчера много чего говорили…
– Я сказал, – Волин смотрел прямо на Агату, – что первого, кто войдёт в эту дверь сегодня утром, я возьму помощником. Любого. Хоть уборщицу.
Агата замерла с мокрым проездным в руках.
– Первый, кто вошёл, – медленно повторил Волин, – это она.
Зам открыл рот и закрыл.
– Эту? – выдохнул он. – Александр Сергеевич, вы серьёзно? Она же… она с пола сейчас…
– Я серьёзен, как никогда, – оборвал его Волин. Он перевёл взгляд на Агату, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только сталь. – Через час чтобы были в приёмной на тридцать третьем этаже. Испытательный срок – неделя. Опоздаете – уволю. Не справитесь – уволю. Вопросы?
Агата смотрела на него снизу вверх, сидя на мокром асфальте, с растрёпанным пучком и папкой в руках, и не могла произнести ни слова.
– Вопросов нет, – ответил за неё Волин. – Петров, проследи и введи в курс дела. – И, развернувшись, пошёл к стеклянным дверям, бросив через плечо: – Через час, девушка. Не заставляйте себя ждать.
Он ушёл. Зам, Петров Степан Георгиевич, ещё пару секунд смотрел на Агату с выражением «я ничего не понимаю, но спорить не буду», потом рванул следом.
Агата осталась одна на мокром полу, среди не до конца собранных предметов из сумки, с бешено колотящимся сердцем и одной мыслью в голове:
«Что только что произошло?»
