Текст книги "Помощница по ошибке (СИ)"
Автор книги: Анастасия Сумеркина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Глава 13. Исповедь и ультиматум
POV Агата
Тишина в кабинете давила на уши так, что закладывало виски.
Агата сидела напротив Волина и чувствовала, как под его изучающим взглядом плавится воздух. Казалось, каждая секунда длится вечность, а он всё смотрит – спокойно, выжидающе, будто у него в запасе бесконечное количество времени, а она здесь на исповеди перед всевышним.
Только всевышний носил дорогой костюм и смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю.
В груди колотилось сердце, ладони вспотели, во рту пересохло. Агата сжимала подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Одна мысль билась в голове набатом: «Он всё знает. Всё. Если я сейчас скажу что-то не то, если он сочтёт меня обманщицей – вышвырнет вон. Без права на реабилитацию. И будет прав».
Страх ледяными пальцами сжимал горло, не давая дышать. Она вспомнила, как год назад прятала диплом в самый дальний ящик своего стола в опен-спейсе, как врала на собеседовании, что у неё только школьное образование. Вспомнила, как боялась, что кто-то узнает, спросит: «А чего ты тут сидишь, с такой-то головой?» – и ей придётся признаться, что она просто трусиха, сломавшаяся под грузом обстоятельств.
И вот этот момент настал. Правда всплыла, и теперь она сидит перед человеком, от которого зависит её судьба, и не знает, что сказать.
Волин молчал. Не торопил. И это молчание было хуже любых вопросов.
Агата отвела взгляд в сторону, на фотографию пожилого мужчины в золотой рамке. Дядя, кажется, он говорил. Единственный человек, которому доверяет. Интересно, каково это – иметь кого-то, кто всегда подстрахует, кто не предаст?
У неё такой человек только один – тётя Рая. И ради неё, ради отца, ради себя самой она должна сейчас собраться и сказать правду. Какой бы страшной в глазах Волина она ни была.
– Вы правы, – голос дрогнул, сорвался, пришлось откашляться и начать заново. – Вы правы. Я не просто оператор ввода данных.
Она заставила себя поднять глаза и посмотреть на него. Встретить этот холодный, сканирующий взгляд в упор.
– Я закончила МГИМО. Международно-правовой факультет. Красный диплом. Знаю пять языков на уровне носителя: английский, испанский, немецкий, турецкий, китайский.
Слова падали в тишину, как камни в воду. Агата ждала реакции – гнева, презрения, насмешки. Но Волин просто кивнул, будто подтверждая свои знания.
– И что же выпускница МГИМО делала год в опен-спейсе в качестве клерка? – спросил он нейтрально.
И тут внутри что-то щёлкнуло.
Агата вдруг поняла, что если она сейчас снова начнёт оправдываться, жалеть себя, прятаться за чужими спинами – то так и останется той серой мышью, которой была несколько лет. А она не хочет. Не хочет больше быть незаметной, не хочет бояться, не хочет прятать диплом в ящик стола, сегодняшние переговоры с китайской делегацией это доказали. Она была на своем месте, и это место она никому не отдаст.
Пусть уволит. Пусть вышвырнет. Она найдет другую достойную работу. Но хотя бы раз в жизни она скажет правду кому-то – громко, чётко, без соплей.
– Потому что я испугалась, – сказала она, и голос вдруг перестал дрожать. – Я смотрела на отца, который построил империю и в один день всё потерял. Смотрела на мать, которая сбежала при первых трудностях. И подумала: если я пойду по специальности, возьму на себя ответственность, то тоже могу не справиться. Могу разбиться. И спряталась. В операторы ввода данных. Там безопасно. Там никто ничего не требует, там можно быть неприметной ветошью и просто выживать.
Она замолчала, переводя дыхание. Внутри бурлило странное чувство – смесь страха и какого-то пьянящего освобождения. Она сказала это. Вслух. Ему.
– Три года я пыталась, еще три года я просто существовала, – добавила она тише. – Пока вы не подобрали меня с пола. И знаете... я впервые за эти годы почувствовала, что живу. Что могу что-то делать, что-то значить. Даже если вы сейчас меня уволите – я больше не вернусь на простую работу. Буду искать работу, достойную моего образования. Потому что... потому что я устала бояться.
Она замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В глазах защипало, но она сдержала слёзы. Только сейчас не хватало разрыдаться.
Волин смотрел на неё долго, очень долго. Потом вдруг в его взгляде мелькнуло что-то – не тепло, нет, скорее одобрение. Уважение?
– Вы думаете, я вас уволю? – спросил он.
– Не знаю, – честно ответила Агата. – Но я устала врать.
Он усмехнулся – не холодно, как обычно, а как-то... по-человечески.
– Я знаю не только про МГИМО и языки, – сказал он. – Я знаю про долги вашего отца. Несколько миллионов. Проценты, коллекторы, угрозы. Знаю, что они добрались до вашей тёти Раи. Знаю, что вы пытались продать квартиру, но ничего не вышло.
Агата смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Откуда? Когда он успел?
– И я принял решение, – продолжил Волин. – Сегодня после обеда мой человек перекупил долг вашего отца у коллекторов. Теперь он должен мне.
Мир вокруг перестал существовать.
– Что? – выдохнула Агата.
– Вы всё слышали, – он откинулся на спинку кресла, и в этом жесте вдруг проступила усталость – человеческая, обычная. – Условия такие: вы работаете на меня три года без права увольнения и без повышения зарплаты. Отрабатываете долг. За это время я делаю из вас управленца – у вас огромный потенциал, я это вижу. Мне нужны люди, которым можно доверять, этот холдинг я купил полтора года назад, и еще не успел навести здесь порядок, и поставить своих людей на все ключевые позиции.
Агата слушала и не верила. Это был какой-то сон, невозможный, фантастический.
– А ваш отец, – добавил Волин, – мой дядя – инвестор частной наркологической клиники. Я договорился, его положат на длительное лечение. Бесплатно.
Она смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы боли – облегчения. Благодарности. Она даже не пыталась их вытирать.
– Я... – голос сорвался. – Я согласна. На всё согласна. Три года. Я...
Она замолчала, потому что слова кончились. Как можно благодарить человека за то, что он вытащил тебя из ямы, в которую ты падала шесть лет?
– И насчёт угроз, – добавил Волин, будто между прочим. – Ваша проблема и с коллекторами, с хантером решена. Келецкая уволена. Больше вас никто не тронет.
Агата закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслось всё: разбитое лицо отца, коллектор, вцепившийся в локоть, фотография тёти Раи в магазине, шепотки коллег, ядовитые слова начальницы отдела кадров. И всё это вдруг отодвинулось, потеряло власть над ней.
– Спасибо, – прошептала она, открывая глаза. – Я не знаю, как вас благодарить. Я...
– Не надо, – перебил Волин. – Просто работайте хорошо. Остальное потом.
Он кивнул на дверь, и Агата поняла – разговор окончен.
Она встала, сделала шаг, но на пороге остановилась и обернулась.
– Александр Сергеевич... я не подведу. Обещаю.
Он ничего не ответил, только чуть заметно кивнул.
В приёмной было пусто и тихо. Часы показывали половину десятого вечера. Агата подошла к столу, взяла сумку, но вдруг поняла, что не может двинуться с места. Ноги не слушались.
Она опустилась на стул и просто сидела, глядя в одну точку. Мысли не желали укладываться в голове.
Долг перекуплен. Отец поедет лечиться. Тётя Рая в безопасности.
И главное – она остаётся здесь. На три года. С ним.
Странное чувство разрасталось в груди – не страх, не благодарность даже, а что-то новое, чему она не могла подобрать названия. Похожее на надежду. На веру в то, что жизнь может измениться.
В кармане завибрировал телефон.
Агата посмотрела на экран. Отец.
Сердце ёкнуло. Она нажала ответ.
– Дочка! – голос отца был растерянным, почти трезвым. – Дочка, что происходит? Тут какие-то люди приехали, говорят, из частной клиники. Говорят, меня забирают на лечение. Я им объясняю, что у меня нет зависимости, что я здоров, а они не слушают! Это ты?
Агата закрыла глаза и глубоко вздохнула. В голове пронеслось: «Сейчас решится всё. Согласится он или снова сорвётся?»
– Папа, – сказала она твёрдо. – Это твой шанс. Единственный шанс всё изменить. Поезжай с ними. Вылечись. Ради меня. Ради нас. Пожалуйста. Долги и коллекторы тебя больше не побеспокоят.
В трубке повисла тишина. Агата затаила дыхание.
– Агата... – голос отца дрогнул. – Что ты сделала? Чем ты заплатила?
– Не важно, – ответила она. – Важно, что ты можешь снова начать жить. Что ты снова станешь человеком. Пожалуйста, папа.
Ещё одна пауза. Потом тяжелый вздох.
– Хорошо, дочка. Я понял. Я поеду. Прости меня... за всё.
Связь оборвалась.
Агата сидела в пустой приёмной, прижимая телефон к груди, и смотрела в ночное окно. Ночной город мерцал миллионами огней, и впервые за долгие годы у неё внутри тоже горел огонёк.
Надежда.
Глава 14. Отец. Взгляд изнутри
POV Сергей Вершинский (отец Агаты)
Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов без единой капли алкоголя.
Я сижу на подоконнике в больничном халате и смотрю, как за окном падает снег. Ноябрь сменился декабрем, а я только сейчас начинаю замечать, какое небо бывает чистым, какой воздух – свежим, какой мир – цветным, а не серым и мутным сквозь стекло бутылки.
Здесь тихо. Белые стены, стерильный запах, вежливый персонал. Частная клиника, дорогая, с хорошей репутацией. Откуда у Агаты деньги на такое? Она сказала, что не важно. Но я знаю свою девочку – она бы не стала влезать в новые долги. Значит, кто-то помог.
Мысль об этом жжет изнутри хуже любого стыда.
Я закрываю глаза и проваливаюсь в воспоминания. Они приходят каждый день, как навязчивый сон, от которого не спрятаться.
Вот мне сорок пять. Я стою в центре своего ресторана «Cenere» и принимаю гостей. Зал полон, играет живая музыка, на столах дорогие скатерти, свечи, цветы. Ко мне подходят, жмут руку, называют уважаемым человеком. Я чувствую себя королем.
Вот мы с Леной танцуем медленный танец на нашем юбилее – пятнадцать лет совместной жизни. Она красивая, ухоженная, в дорогом платье, которое я купил ей в Италии. Я счастлив. Я думаю, что это навсегда.
Вот Агата – маленькая, лет пяти, бегает между столиками, а официанты носят ей десерты, потому что все любят дочку хозяина. Я беру её на руки, кружу, она смеётся, и этот смех – лучшее, что я слышал в жизни.
Вот она поступает в МГИМО. Я не сплю ночь перед объявлением результатов, сам везу её подавать документы, потом закатываю банкет на сто пятьдесят персон. «Моя дочь будет дипломатом! – кричу я на весь зал. – Она будет представлять страну на международной арене!»
Она верила в меня. А я...
Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Сухие, чистые, без дрожи. Раньше они тряслись всегда, даже когда я не пил – организм требовал. Сейчас прошло.
В палату заходит медсестра, молодая девушка с добрыми глазами. Приносит лекарства, меряет давление.
– Как вы сегодня, Сергей? – спрашивает она.
– Нормально, – отвечаю я.
Она улыбается и выходит.
Нормально. Я даже забыл, что это такое – чувствовать себя нормально.
Шесть лет я пил. Шесть лет моя дочь тащила меня на себе. А я... я не видел. Не хотел видеть. Прятался в бутылке от реальности, от того, что остался без дела, без денег, без жены, без уважения. Легче было утопиться в алкоголе, чем признать, что я слабак.
Лена сбежала при первых трудностях. Собрала чемоданы и ушла к другому, даже не оглянувшись. Сказала: «Разберешься с проблемами – вернусь». А я не разобрался. Я сломался.
А Агата – ей было восемнадцать – она не сломалась. Она тащила. Училась, работала по ночам, делала переводы, курсовые для чужих студентов, лишь бы мы могли выжить. А я пил.
Как я мог? Как я мог так поступить с собственным ребёнком?
В кармане халата вибрирует телефон. Я смотрю на экран – незнакомый номер. Но я знаю, кто это.
– Слушаю, – отвечаю я.
– Вершинский? – голос грубый, наглый. – Ты думал, спрятался в своей клинике? Долг не рассосался. Бабки где?
Я молчу секунду, потом говорю спокойно, как меня учил психолог на групповых занятиях:
– Моя дочь больше ничего не должна. Я знаю, что мой долг перекуплен. Все вопросы к новому владельцу.
В трубке повисает пауза. Потом голос становится злее:
– Что ты несешь, старый? Какой перекуп? Мы никому ничего не продавали.
– Значит, продали без вашего ведома, – отвечаю я. – Проверьте. И больше не звоните ни мне, ни моей дочери. Иначе у вас будут проблемы, я напишу завление в полицию за вымогательство.
Я кладу трубку. Легко запугивать алкаша, который кроме бутылки ничего не видит, а трезвый человек уже может дать отпор. Руки слегка дрожат – не от страха, от адреналина. Впервые за много лет я хоть что-то контролирую.
Телефон снова вибрирует. Я сбрасываю. Ещё звонок – сбрасываю. На третьем просто выключаю звук.
Пусть бесятся. Я знаю, что это правда – Агата сказала, что долг перекуплен. Значит, так и есть.
Я смотрю на фотографию в телефоне. Её прислали коллекторы с угрозами. Агата. Совсем недавняя, наверное, месяц назад. Она стоит в каком-то магазине, у зеркала, в красивом изумрудном платье, без очков, с распущенными волосами. Красивая. Совсем взрослая. И в глазах – не та загнанная усталость, к которой я привык, а что-то другое. Надежда?
Я не знаю, что она сделала, чтобы вытащить нас из этой ямы. Не знаю, кому и чем обязана. Но знаю одно: я больше не имею права быть обузой.
Я выкарабкаюсь. Встану на ноги. Найду работу, пусть самую простую, пусть не в ресторанах – пойду грузчиком, сторожем, кем угодно. Но больше никогда моя дочь не будет платить за меня.
Я должен стать для неё опорой, а не удавкой на шее.
Завтра утром первое, что я сделаю – попрошу у психолога список вакансий для бывших пациентов. Здесь помогают с реабилитацией, с трудоустройством. Значит, и мне помогут.
Я снова смотрю на фотографию, провожу пальцем по экрану, будто могу дотронуться до неё.
– Прости меня, дочка, – шепчу я. – Я всё исправлю. Обещаю.
Дверь открывается, и входит та же медсестра. В руках у неё планшет.
– Сергей, – говорит она мягко. – К вам на завтра записана посетительница. Девушка. Мы уточняем, удобно ли вам будет в четыре часа дня?
Я замираю. Сердце пропускает удар.
– Девушка? – переспрашиваю я. – Какая?
– Агата, – медсестра сверяется с записью. – Ваша дочь.
Я смотрю на неё, и впервые за долгие годы чувствую, как к горлу подступают не спазмы отвращения к себе, а настоящие слёзы – благодарности и надежды.
Она приедет. Моя девочка приедет. Мы не виделись месяц, с тех пор как я оказался в клинике, здесь в первый месяц действует запрет на связь с внешним миром, чтобы не было желания сорваться. Мне только пару дней назад отдали телефон, но я все не решался набрать дочери – стыдно за свое поведение в прошлом.
– Да, – говорю я, и голос срывается. – Да, конечно. Я буду ждать.
Медсестра улыбается и выходит, а я остаюсь один. За окном падает снег, белый, чистый, как этот новый лист моей жизни.
Завтра я увижу Агату. Завтра я скажу ей всё, что не мог сказать шесть лет.
Завтра всё начнётся заново.
Глава 15. Новая реальность
POV Агата
Месяц после того знаменательного разговора пролетел как один день.
Агата поймала себя на этой мысли в одно серое декабрьское утро, когда вошла в приёмную и вдруг осознала: она больше не вздрагивает от звонка внутреннего телефона, не боится заглянуть в глаза Волину, не ждёт подвоха от коллег. Страх ушёл, растворился в ежедневной рутине, оставив вместо себя что-то похожее на уверенность.
Работы было много. Волин не давал спуску – подкидывал задачи одну сложнее другой, и Агата с удивлением понимала, что ей это нравится. Отчёты, которые нужно подготовить за час, переговоры, которые нужно организовать вчера, аналитика, требующая не просто знаний, а настоящей смекалки – она справлялась со всем. Иногда на пределе, иногда с недосыпом, но справлялась. И с каждым разом всё увереннее.
Между ними установилось то, что можно было назвать деловым уважением. Волин больше не смотрел на неё как на случайную находку – он смотрел как на человека, который может решить даже сложную задачу. Иногда, очень редко, в его взгляде мелькало что-то тёплое, но Агата предпочитала не придавать этому значения. Слишком хорошо усвоила: с такими, как он, нельзя строить иллюзий.
Первая зарплата на новой должности приятно удивила. Получив сумму, заметно превышающую всё, что она зарабатывала за последние годы, Агата первым делом вернула пятьдесят тысяч – те самые, что дала тётя Рая в тот страшный вечер, когда коллекторы прислали фото избитого отца. Она не потратила оттуда ни рубля, но держала их на всякий случай, так как боялась, что перекупленный долг окажется сном. Вечером она торжественно вручила их старушке вместе с тортиком из кондитерской, купленным на первую зарплату.
Рая сначала отнекивалась, махала руками, говорила, что это подарок, что Агата ей роднее всех. А потом расплакалась.
– Глупая, – всхлипывала она, вытирая глаза фартуком. – Оставила бы себе на чёрный день...
– Чёрный день кончился, тёть Рай, – улыбнулась Агата, обнимая её сухонькие плечи. – Теперь будет белый.
А на следующий день она вызвала мастеров. Потолоки в квартире Раи, в том числе тот – с этим жёлтым пятном от протечки, которое преследовало их все три года, что она тут жила – засверкал белизной. Рая ходила вокруг, задирала голову и качала головой:
– И зачем ты, дурочка, деньги тратишь? Я же привыкла уже, он мне даже нравился, такой особенный был...
– Это не деньги, тёть Рай, – Агата чмокнула её в морщинистую щёку. – Это благодарность. За всё.
И ещё – она купила себе два новых костюма. Не таких дорогих, как у тех девчонок с кастинга, но приличных, качественных. Один – тёмно-синий, другой – серый с тонкой полоской. И несколько блузок. И туфли, в которых не стыдно появиться на переговорах. Линзы теперь стали привычными – глаза не успевали уставать, а отражение в зеркале больше не пугало своей серостью.
Она вспоминала этот месяц, трясясь в празднично украшенном вагоне метро на пути в клинику, где лечился отец – сегодня наконец она увидит отца.
Клиника встретила её запахом чистоты и какой-то умиротворяющей тишиной. Агата шла по длинному коридору мимо закрытых дверей, и сердце билось чаще обычного. Месяц без связи. Месяц запрета на посещения. Она скучала – даже после всего, после его срывов и её слёз, он оставался отцом.
Дверь в палату была приоткрыта. Она постучала – тихо, почти неслышно – и вошла.
Отец сидел на подоконнике.
Агата замерла на пороге, потому что перед ней был незнакомый человек. Поджарый, чисто выбритый, в свежей пижаме, с ясными глазами. Он повернул голову на звук, и она ахнула. Исчезли отёки, исчезла трясущаяся дрожь в руках, исчез тот мутный, отсутствующий взгляд, к которому она привыкла за шесть лет. Перед ней был... он. Тот самый отец, который когда-то носил её на руках, учил кататься на велосипеде и обещал показать весь мир.
– Агата... – голос его дрогнул.
Он встал с подоконника, сделал шаг, и они замерли друг напротив друга. А потом он обнял её. Крепко, по-настоящему, как в детстве.
– Прости меня, дочка, – прошептал он куда-то в макушку. – Прости за всё. За все эти годы. За то, что ты одна тащила. За то, что я был слабаком.
Агата молчала, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Хорошие слёзы. Очищающие.
– Я так виноват перед тобой, – продолжал он. – Я бросил тебя одну, а сам утопился в бутылке, жалел себя, никчёмного. А ты... ты вытянула всё. Прости меня, если сможешь.
– Пап, – она отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него. В глаза, как равная. – Ты жив. Ты здесь. Ты лечишься. Это главное. Прошлого не вернуть, но будущее мы можем сделать другим.
Они сели за столик в холле, и Агата начала рассказывать. Про Волина, про то, как её взяли помощницей – с пола, в прямом смысле. Про переговоры с китайской делегацией, про испанский договор. Про то, что Волин узнал про неё всё – МГИМО, языки, долги.
– Он перекупил твой долг у коллекторов, пап, – сказала она тихо. – Теперь ты должен ему. Но он не требует ничего невозможного. Просто я работаю на него три года без права повышения в должности и зарплате. И он меня учит. Серьёзно учит, хочет сделать из меня управленца.
Отец слушал, и в глазах его стояло изумление.
– Зачем? – спросил он. – Зачем чужому человеку столько вкладываться в тебя?
– Не знаю, – честно ответила Агата. – Говорит, видит потенциал. И что ему нужны люди, которым можно доверять. Наверное, он из тех, кто помогает тем, кто не просит, но заслуживает. Помнишь, как у Булгакова: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»
Отец улыбнулся и покачал головой, помолчал, потом сказал:
– Редкий человек. Очень редкий. Ты береги его, дочка. И себя береги.
– Я стараюсь, – улыбнулась Агата. – Завтра у меня важный день. Переговоры с крупным поставщиком. Волин сказал, что вести их буду я, а он просто посидит в углу и понаблюдает. Если выбью хорошие условия – считай, экзамен сдан на профпригодность.
– Выбьешь, – уверенно сказал отец. – Ты у меня умница. Я всегда это знал. Даже когда пил – знал.
Они говорили ещё час. Обо всём и ни о чём. О его планах на будущее, о её работе, о тёте Рае, о погоде за окном. Просто говорили, как обычные люди, как отец и дочь. И Агата впервые за шесть лет чувствовала себя не спасателем, не обузой, не последней надеждой тонущего корабля – а просто дочерью, у которой есть отец.
На пути из центра домой она долго смотрела в окно такси.
За стеклом мелькали украшенные улицы – гирлянды, ёлки, сверкающие витрины. Город готовился к Новому году с размахом, свойственным столице. На центральных улица уже висели светящиеся арки и огромные елочные шары в виде инсталляций, на площадях ставили ели, витрины магазинов переливались всеми цветами радуги.
Агата смотрела на эту красоту и чувствовала, как внутри разливается тепло.
Шесть лет она не замечала праздника. Шесть лет Новый год был просто датой, очередным днём, когда нужно было выживать, когда не было ни денег на подарки, ни сил на ёлку. Она помнила, как встречала прошлый год – в пустой комнате, с тётей Раей, под старый фильм и варёную картошку с селедкой. Это было тепло, но это не было праздником.
А сейчас... сейчас она вдруг захотела ёлку. Настоящую, живую, чтобы пахло хвоей. И мандарины. И чтобы загадать желание под бой курантов.
Водитель что-то говорил про пробки и погоду, но она кивала, но не вслушивалась. Она смотрела в окно и улыбалась своим мыслям.
На следующее утро запланированные переговоры прошли блестяще.
Агата готовилась всю ночь – перечитала кипу документов, выучила все цифры наизусть, продумала возможные возражения и варианты их парирования. Когда она вошла в переговорную, сердце колотилось где-то в горле, но внешне она была спокойна, как удав перед броском.
Представители поставщика – трое мужчин с тяжёлым взглядом людей, привыкших продавливать свои условия, – явно не ожидали, что вести переговоры будет молодая девушка. В их глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительность. Агата выдержала их взгляды, улыбнулась той самой улыбкой, которой учил Волин – уверенной, но не вызывающей, – и начала.
Через два часа контракт был подписан на условиях, которые на полтора процента превышали изначально запланированные. Полтора процента от многомиллионной сделки – это были серьёзные деньги, которые холдинг получал сверх плана.
Волин всё это время сидел в углу, не вмешиваясь. Он даже бумаг не листал – просто сидел и смотрел. Один раз, когда поставщики начали особенно сильно давить, пытаясь протолкнуть невыгодный пункт, Агата перехватила его взгляд. Он чуть заметно кивнул – едва уловимое движение, но этого оказалось достаточно. Она выдохнула, собралась и продолжила.
Когда делегация наконец удалилась, Агата обессиленно откинулась на спинку стула и только сейчас заметила, что рубашка под пиджаком взмокла от пота.
Волин встал со своего места, подошёл к столу и посмотрел на неё. Долго, изучающе, будто видел впервые.
– Неплохо, – сказал он наконец. – Очень неплохо, Вершинская. Вы умеете держать удар. И нападать умеете, когда надо.
– Спасибо, – выдохнула она.
– Обед за мой счёт, – неожиданно добавил он. – Идёмте, тут рядом есть одно место.
Агата моргнула, не веря своим ушам. Волин никогда никуда её не приглашал – только в кабинет, только по работе.
– Прямо сейчас? – переспросила она.
– А у вас другие планы? – в его голосе мелькнула усмешка.
– Нет, – быстро сказала она. – Никаких планов, скоро же обед.
Ресторан оказался маленьким, уютным, с видом на историческое здание. Скатерти цвета экрю, приглушённый свет, тихая музыка – всё говорило о том, что сюда просто так не заходят. Агата чувствовала себя немного не в своей тарелке, но старалась не подавать виду.
Они сидели за столиком у окна, и она вдруг поймала себя на мысли, что впервые видит Волина расслабленным. Он не смотрел на часы, не изучал договоры и контракты, не отвечал на звонки. Просто пил кофе в ожидании заказа и смотрел на неё – спокойно, почти по-дружески.
– Знаете, Агата, – сказал он, когда им принесли заказ, – когда я впервые увидел вас в холле, на коленях, в этой уродливой одежде и с грязными очками, я подумал: вот оно, профессиональное чутьё.
– Чутьё? – переспросила она, отвлекаясь от тарелки.
– Да. Знаете, как иногда смотришь на человека и видишь – не то, что он представляет собой снаружи, а то, что внутри. Большинство видят только обёртку. А я увидел стержень. Погнутый, загнанный вглубь, придавленный обстоятельствами – но стержень. И не ошибся.
Агата слушала, и сердце её то замирало, то ускоряло бег. Она поймала себя на том, что любуется им – как он говорит, как держит чашку, как улыбается уголками губ. Как свет падает на его лицо, делая черты мягче.
А потом он сказал про профессиональное чутьё. Про стержень. Про то, что не ошибся.
И внутри что-то кольнуло. Профессиональное. Только профессиональное.
Она быстро опустила глаза в тарелку, чтобы он не заметил этого дурацкого разочарования. Конечно, профессиональное. А что ещё? Он её начальник, она его подчинённая. Он вытащил её из долговой ямы, дал шанс, учит. Какие тут могут быть чувства?
– Вы меня слышите, Агата? – голос Волина вернул её в реальность.
– Да, – она подняла глаза и улыбнулась – ровно, спокойно, как и подобает хорошей помощнице. – Спасибо. Я очень ценю то, что вы для меня делаете.
Он кивнул, и они продолжили обед в деловом, нейтральном тоне. Обсуждали планы на следующую неделю, новых партнёров, возможные риски. Обычные рабочие разговоры.
Но внутри у Агаты что-то дрожало, как натянутая струна. И она никак не могла заставить эту струну замолчать.
Вечером, вернувшись в домой, она долго сидела на кухне с чашкой остывшего чая.
Тётя Рая уже спала, в её комнате горел ночник. Агата смотрела на отремонтированный потолок, на новый коврик, который они купили на прошлой неделе, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она боялась выходить на улицу, ждала новых угроз, не знала, где взять деньги. А сегодня она вела переговоры от имени огромного холдинга, обедала с миллиардером и чувствовала себя почти счастливой.
– Дура, – прошептала она себе, сидя на кухне и глядя на отражение в тёмном стекле. – Влюбилась в босса. Классика жанра. Только в книжках это заканчивается хеппи-эндом, а в жизни – увольнением и разбитым сердцем. Александр Сергеевич таких влюбленных помощниц пачками выгонял.
Она допила холодный чай, поморщилась и уже собралась идти в свою комнату, когда телефон на столе завибрировал.
Поздно уже, кто бы это мог быть? Отец из клиники? Тётя Рая рядом, с ней всё в порядке...
Незнакомый номер.
Агата смотрела на экран и почему-то сразу поняла, кто это. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самую глубину.
Она нажала ответ.
– Доченька! – голос в трубке был сладким, как патока, приторным до тошноты. – Привет, родная! Это мама. Я так рада тебя слышать! Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась!
Агата замерла, прижимая телефон к уху. Мать. Та, которая сбежала шесть лет назад, даже не оглянувшись. Та, которая не звонила ни разу, не поздравляла с днём рождения, не интересовалась, жива ли её дочь вообще. Та, которая сказала на прощание: «…выживешь».
И вот теперь ее голос звучит набатом в телефоне. Сладкая, ласковая, заботливая.
– Мама? – выдохнула Агата, и в этом слове поместилось всё: и боль, и недоверие, и глупая, ничем не обоснованная надежда.
– Да, да, это я! – защебетала Елена. – Я слышала, ты теперь работаешь у самого Волина! Это же просто замечательно! Поздравляю тебя, доченька! Ты всегда была умницей, я в тебя верила, я знала, что ты всего добьёшься!
Агата молчала, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое. Шесть лет тишины. И вдруг – звонок. Не случайно, ох не случайно. Убедилась в этом она спустя всего секунду.
– Слушай, у меня к тебе маленькая просьба, – продолжала мать, и в её голосе появились нотки, которые Агата помнила с детства – капризные, требовательные, не терпящие возражений. – Сущий пустяк. Ты же теперь вхожа к Александру, Сашеньке, всё знаешь про него... Не могла бы ты узнать, на каких мероприятиях он будет на этой неделе? Мне просто очень нужно возобновить старые знакомства, а он – человек влиятельный, мог бы помочь...
Агата закрыла глаза.
Перед внутренним взором пронеслись все эти годы. Пустой холодильник в съёмной квартире. Пьяный отец, валяющийся на полу. Коллекторы, угрожающие по телефону. Страх, одиночество, бесконечная усталость. И тишина. Гробовая тишина от той, кто должна была быть рядом. А сейчас ей подавай «Сашеньку»!
– Мама, – сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, – я не могу разглашать график босса. Это конфиденциальная информация.
– Да ладно тебе, – голос матери стал настойчивее, в нём слышались истеричные нотки, плавно перераставшие в ноты. – Это же для меня, для родной матери! Я бы на твоём месте...
– Ты не была на моём месте, – перебила Агата, и в голосе её вдруг зазвенела сталь. – Никогда. Ты ушла, когда мне было восемнадцать, и не интересовалась мной шесть лет. А теперь звонишь, потому что тебе что-то нужно от моего начальника. Извини, мама. Я не могу тебе помочь.
В трубке повисла тишина. Потом мать выдохнула – резко, зло:
– Ну знаешь...
– До свидания, мама.
Агата сбросила вызов и уставилась в темноту за окном.
Телефон снова завибрировал. Тот же номер.
Она выключила звук, положила аппарат экраном вниз и подошла к окну.
За стеклом падал снег – крупными хлопьями, красиво, как в кино. Где-то вдалеке сверкали огни ночного города. Скоро Новый год. Скоро всё изменится.
Или уже изменилось?
– Вот и всё, – прошептала Агата одними губами. – Здравствуй, прошлое.
