Текст книги "Помощница по ошибке (СИ)"
Автор книги: Анастасия Сумеркина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Помощница по ошибке
Глава 1. Серая мышь
POV Агата
Утро в старой квартире пахло щами и старой жизнью, которой уже никто не жил, но которая всё никак не выветривалась из обоев. Этот запах въелся в стены за десятилетия – капуста, лавровый лист, дешёвое мыло и неустроенность. Он был таким же привычным, как скрип половиц под ногами соседей и вечное бормотание телевизора за стенкой.
Агата открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок с желтоватым разводом от протечки. В прошлом году тётя Рая пыталась договориться с соседями сверху о ремонте, но те только разводили руками – денег нет, и ладно, не течёт же. Не течёт, но пятно расползалось, становясь похожим на карту неизвестной страны. Страны, в которой Агата теперь жила.
За тонкой стеной мерно гудел холодильник тёти Раи – старый, ещё советский, но работающий с упрямством хорошего работяги. Где-то в за стеной хлопнула дверь – соседи начинали новый день. Агата знала их всех в лицо: семейную пару из тридцать четвёртой, вечно скандалившую; одинокого старика из тридцать седьмой, который разговаривал с котом громче, чем с людьми; студента из тридцать девятой, который играл на гитаре по ночам.
Её день начинался так же, как и вчера, и позавчера, и год назад: с мыслей о деньгах.
Она села на скрипучей кушетке – тётя Рая когда-то называла её «тахта», и это слово звучало почти роскошно, хотя пружины давно просели, а обивка протёрлась до дыр – и первым делом взяла телефон. Никаких «добрых утр» и пропущенных от друзей – их не было. Только одно непрочитанное сообщение от отца, отправленное в час ночи: «Доченька, пришли денег, я крайний день, сил нет».
Агата сжала губы, стараясь не чувствовать. Не чувствовать этой липкой боли, которая поселилась в груди шесть лет назад и с тех пор никуда не уходила. Иногда она затихала, притворялась, что её нет, но стоило увидеть имя отца на экране, как боль просыпалась снова, сворачивалась клубком под сердцем.
Она набрала ответ коротко, почти бездумно – пальцы давно выучили эту комбинацию: «Пап, будет аванс на той неделе. Потерпи. Я люблю тебя». И убрала телефон в карман халата, зная, что он прочтёт, но вряд ли ответит. Разве что позвонит вечером пьяный, снова будет каяться или просить. Или просто молчать в трубку, тяжело дыша, пока она будет говорить ему, что всё наладится.
Взгляд упал на серебряную рамку с фотографией у зеркала. Единственная, которую она привезла из их прошлой жизни.
На фото – они с отцом. Ей здесь лет шестнадцать, она в красивом платье, с распущенными волосами и счастливой улыбкой. А отец… Он в идеальном, дорогом костюме, подтянутый, с сединой на висках, но какой же статный. Сергей Вершинский, владелец двух модных ресторанов в центре, человек, который умел делать праздник из ничего. Тогда у них был дом, полный гостей, поездки за границу, её учёба в МГИМО на бюджете – как само собой разумеющееся. Мать ещё жила с ними, ещё делала вид, что любит. Ещё поправляла макияж перед каждым выходом из спальни и называла папу «мой гений».
А потом всё рухнуло.
Агата перевернула рамку фотографией вниз. Не потому, что не хотела видеть, а потому, что смотреть на это каждое утро было слишком больно.
Партнёр кинул, кредиты, разбирательства. Отец не выдержал удара. А мать… Елена просто собрала чемоданы и ушла к другому обеспеченному мужчине, даже не оглянувшись на дочь. Сказала на прощание: «Ты взрослая, выживешь». Агате было тогда восемнадцать. Она только поступила в университет.
Агата выжила.
В дверь постучали – условный сигнал «вставай, засоня»: три коротких стука, пауза, ещё два.
– Агата, я блинов напекла! – донеслось из-за двери.
Тётя Рая. Единственный человек, который протянул руку, когда Агата сидела на лавочке возле университета и ревела в три ручья. Отец тогда неделю пил беспробудно, так как ему пришлось продать свою большую квартиру в центре и переехать на окраину в убитую однушку, соседи вызвали полицию, её выгнали из общаги за неуплату, идти было некуда. Денег не осталось даже на проезд. Агата уже ярко представила, как придется переселиться в однушку к постоянно пьющему отцу: "Там точно не закончить университет". А тётя Рая, библиотекарша из местной школы, которую Агата раньше видела только мельком в парке, просто подошла и сказала: «Пойдём, девонька. Комнату сдам за копейки, только не пропадай».
Агата тогда решила, что это сон. Или бред. Но это была реальность. Самая настоящая, грубая, пахнущая щами реальность, которая спасла её.
– Иду, тёть Рай!
Она накинула старенький халат – ещё махровый, ещё с тех времён, когда мать покупала вещи в нормальных магазинах, – и вышла в коридор. Половицы скрипнули привычно, как старые друзья.
Небольшая кухня встретила её паром и запахом сдобы. Тётя Рая стояла у плиты в своём неизменном цветастом халате и переворачивала блины с ловкостью заправского повара. Седые кудряшки, которые она раз в три месяца завивала химией в местной парикмахерской, смешно подпрыгивали в такт движениям.
– На, подкрепляйся, – Рая ловко перевернула очередной блин на сковороде. – Опять этот звонил? Вон, глаза красные, не спала.
– Спала, – Агата улыбнулась и села за стол, покрытый старой клеёнкой в цветочек. – Просто утро раннее.
– Раннее, – фыркнула Рая, пододвигая к ней тарелку с горой блинов. – Работаешь как лошадь, циферки свои вбиваешь целыми днями, а денег всё нет. И когда уже зарплаты поднимут?
– Тёть Рай, – мягко поправила Агата, намазывая блин маслом, – зарплаты и так нормальные. На жизнь хватает.
Врала, конечно. Едва хватало. Особенно теперь, когда отец снова начал просить. Агата уже год работала в структуре «Вертикали» – огромного холдинга, но в самой низшей точке. Отдел ввода данных для бухгалтерии, огромный опен-спейс в первом этаже, фикус на окне и полная незаметность. И это после красного диплома МГИМО, после пяти языков и мечты о международной карьере.
– Ты ешь, ешь, – Рая пододвинула к ней кружку с чаем. – Худая вон какая. Кожа да кости. Жених такой не возьмёт.
– Мне не до замужества, тёть Рай, – Агата отпила чай. Крепкий, сладкий, как Рая любила.
– Глупая ты, – вздохнула та. – Женщина без мужа – что дерево без корней. Стоит, стоит, а ветер дунет – и упадёт.
– Я уже падала, – тихо сказала Агата. – Ничего, поднялась.
Рая замолчала, только покачала головой. Она знала историю Агаты. Знала про мать, которая сбежала, про отца, который спился, про долги. Знала и молчала, потому что словами тут не поможешь. Только блинами.
Мечты пришлось закопать, чтобы выжить. Агата закопала их глубоко, на самую глубину, и сверху придавила серыми буднями, работой, заботой об отце и его долгах. Иногда, правда, они пробивались наружу – во сне, или когда она случайно слышала иностранную речь в метро, или когда видела в новостях кадры международных саммитов, дипломатом на которых мечтала быть. Тогда внутри что-то сжималось, ныло, напоминало о себе. Но Агата научилась давить это чувство. Как научилась давить всё, что мешало выживать.
После завтрака – сборы. Ритуал, отточенный до автоматизма.
Агата встала перед мутным зеркалом в прихожей и начала привычное превращение.
Она сняла очки и посмотрела на себя. Серые глаза, тонкие черты, густые русые волосы. Красивая. Отец всегда говорил: «Ты у меня красавица, в меня». Она и верила. Но красивой быть опасно. Красивая привлекает внимание, задаёт вопросы, лезет в начальницы или любовницы. А ей нужно быть незаметной. Невидимой. Серой мышью, которую никто никогда не заметит, не тронет, не обидит.
Поэтому очки – на нос. Простые, в дешёвой оправе, чуть затемняющие взгляд. Волосы – в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Косметики – ноль. Бледная, строгая, никакая. Одежда – серая водолазка, чёрные брюки, удобные туфли на низком каблуке. Всё дешёвое, безликое, с распродаж. Униформа незаметности.
Агата вздохнула, бросила в сумку остатки вчерашнего обеда, контейнер с блинами, которые Рая сунула насильно, и вышла.
Мегаполис встретил её серым небом и привычной суетой. Метро, пересадки, толпа. Она любила этот город раньше, чувствовала себя его частью. Теперь она просто винтик, который старается не высовываться. Часть механизма, не более.
В офисе было тихо, как в склепе. Отдел ввода данных располагался на первом этаже, куда не долетал начальственный гнев. Огромный опен-спейс с рядами одинаковых столов, одинаковыми мониторами и одинаковыми людьми, которые целыми днями переносили данные из одних таблиц в другие. Работа, не требующая квалификации, образования, мозгов. Идеальное убежище для тех, кто хочет спрятаться от жизни.
Агата прошла мимо фикуса – огромного, пыльного, который поливали по очереди, но он всё равно выживал, как и она, – села за свой стол и первым делом проверила ящик.
Диплом был на месте. Красная корочка МГИМО – блестящее будущее, которое не случилось. Она спрятала его в самый дальний ящик под кипу ненужных бумаг, чтобы никто не увидел и не спросил: «А чего ты тут сидишь, циферки вбиваешь, если ты такая умная?» Отвечать было больно. Объяснять, что боишься, что устала, что не веришь в себя, – ещё больнее.
Работа закипела. Цифры, отчёты, накладные. Бесконечные таблицы, которые нужно было переносить из одной программы в другую. Монотонно, скучно, безопасно. Кто-то из коллег заваривал чай, кто-то жаловался на мужа. Жизнь текла размеренно, как и должно быть в опен-спейсе.
В середине дня Агата пошла за кофе в столовую, которая находилась в главном здании. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через атриум – огромное светлое пространство под стеклянной крышей. Агата любила это место. Здесь пахло не капустой и дешёвым мылом, а дорогим парфюмом и успехом. Здесь можно было поднять голову и увидеть небо.
Она завернула в атриум и поднялась на смотровую площадку, возвыщающуюся над холлом, замедлила шаг, подняла глаза к стеклянному куполу. Серое небо, капли дождя, стекающие по стеклу. Красиво.
А потом она посмотрела вниз.
В холле, у стоек ресепшена, творилось столпотворение. Человек тридцать девушек – молодых, красивых, холёных – толпились, сверкая улыбками и идеальными причёсками. Одни в строгих костюмах, другие в откровенно вызывающих нарядах, с макияжем, который видно за километр, и хищным блеском в глазах.
– О, опять кастинг, – раздался голос сзади. Агата обернулась – это была уборщица тётя Нина, которая мыла полы уже лет двадцать. – К самому учредителю помощницу ищут. Пятый набор за год, никого не берёт. Говорят, страшный зверь, ни одной крале поблажки не даёт.
Агата снова посмотрела на толпу внизу. Красивые, уверенные, готовые на всё. Они мечтали попасть в этот ад, построить карьеру, стать кем-то. Бедные, подумала Агата. Они не знают, в какой ад лезут.
Она слышала о Волине достаточно, чтобы понимать: этот человек не просто миллиардер, он машина. Холодная, безжалостная, перемалывающая людей в пыль. Его боятся все, от охраны до топ-менеджеров. Говорят, он увольняет без предупреждения, кричит на подчинённых так, что стены дрожат, и никому не прощает ошибок. У него нет сердца, только голый расчёт.
– А вы чего не попробуете? – вдруг спросила тётя Нина, останавливаясь с тряпкой. – Молоденькая, грамотная, наверняка. Глядишь, и приглянулись бы.
Агата усмехнулась, поправила очки на переносице и покачала головой.
– Я лучше здесь, тёть Нин. Тут спокойно. И фикус знакомый.
– Фикус, – фыркнула тётя Нина. – С фикусом детей не наживёшь. А там, глядишь, и судьбу бы встретили: на 33 этаже много завидных женихов.
– Судьбу? – Агата хмыкнула. – С такими судьба – в психушку попасть. Нет уж, спасибо.
Она уже повернулась, чтобы уйти, когда в кармане завибрировал телефон. Взглянула на экран. Отец.
На секунду замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Она всегда боялась его звонков. Потому что никогда не знала, что услышит. Пьяные извинения? Просьбы о деньгах? Молчание?
– Пап? – ответила она, отходя в угол атриума, подальше от тёти Нины.
– Агата… Дочка… – голос отца был не просто пьяным – он был разбитым, запредельно уставшим, чужим. Таким она слышала его только раз, когда он впервые сорвался и запил после ухода матери. – Ты… ты меня прости… Я не хотел…
– Что случилось? – Агата прижала телефон к уху плотнее, чувствуя, как внутри всё холодеет. – Пап, ты где? Ты в порядке?
– Они пришли, дочка. Коллекторы. – Он всхлипнул, и этот звук резанул по сердцу острее ножа. – Сказали, если до следующей пятницы не отдам полмиллиона, и эту квартиру отберут. И меня… меня убьют, Агата. Я ведь всё потерял. Себя потерял… Прости меня, доченька. Прости, если сможешь, но я так больше не могу жить.
– Пап, подожди, – зашептала она в трубку, хотя вокруг никого не было. – Пап, не смей ничего делать! Слышишь? Я приду, я что-нибудь придумаю. Только не смей…
Но связь оборвалась.
– Пап? Пап! – Агата трясущимися пальцами нажала вызов. Сброс. Ещё раз. Сброс. Телефон отца был недоступен.
Она стояла в атриуме, где внизу кипела жизнь и девушки мечтали о счастье с монстром, и смотрела на погасший экран телефона.
Полмиллиона. До пятницы.
А в её кошельке – три тысячи рублей до аванса. И красный диплом, который ничего не стоит в этом мире.
Глава 2. Вчерашняя отличница
POV Агата
После работы Агата не поехала сразу домой или к отцу, тем более что отец через полчаса перезвонил и снова попросил денег на выпивку, делать с собой он явно ничего не собирался. Она не могла. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода, но выхода не было. Денег нет, знакомых, у которых можно занять, нет, возможностей нет. Есть только пустота и страх, который разрастался внутри, заполняя каждую клеточку.
Ноги сами принесли её в старый центр. Туда, где когда-то всё было по-другому.
Она остановилась напротив ресторана «Cenere» (итл. "Ченере"). Вернее, того, что от него осталось. Сейчас здесь была какая-то сетевая кофейня с безликим дизайном, одинаковыми стульями и посредственным кофе. Но фасад ещё помнил прежнюю жизнь. Лепнина, высокие окна, кованые решётки.
Агата смотрела на витрину и видела не столики с ноутбуками и скучающих посетителей. Она видела другое.
Ей восемь лет. Папа берёт её с собой на работу, потому что мама улетела в Милан на шопинг. Он сажает её за самый красивый столик у окна, откуда видно всю улицу, и приносит десерт, которого нет в меню, но шеф-повар готовит всегда для нее: «Для моей принцессы всё, что угодно», – говорит он и подмигивает. На нём белоснежная рубашка, дорогие часы, которые потом пришлось продать за копейки, и такая уверенность в завтрашнем дне, что ею можно было накормить весь город.
– Будешь большим человеком, Агата, – говорит он, глядя, как она уплетает ягодное тирамису. – Я уже договорился, после школы отправим тебя учиться в Лондон. А хочешь – в Штаты? У меня там партнёры, помогут. Ты у меня талант, дочка. Я из тебя сделаю человека.
– Пап, а ты будешь мной гордиться? – спрашивает она, испачкав нос в какао.
– Я уже горжусь, – он гладит её по голове. – Каждый день. Каждую минуту.
Агата моргнула, прогоняя видение. В кофейне за стеклом парень в худи уткнулся в ноутбук, девушка пила латте и листала ленту. Никто не знал, что здесь когда-то пахло трюфелями и успехом. Что здесь когда-то она была счастлива.
Она пошла дальше, пряча лицо от ветра. Воспоминания лезли, как осенние листья в раскрытую сумку – цеплялись, кололись, не давали идти спокойно. Она пыталась их отогнать, но они были сильнее.
Вот она с папой в Париже – ему нужно было на какую-то выставку рестораторов, и он взял её с собой. Ей тринадцать, она впервые видит Эйфелеву башню и замирает от восторга. Папа фотографирует её на плёночный фотоаппарат и обещает, что когда-нибудь они поедут в Нью-Йорк, в Лондон, в Токио.
– Ты увидишь весь мир, дочка, – говорит он. – Я тебе обещаю.
Вот она за ужином дома. Мать накрывает на стол, папа открывает бутылку дорогого вина. Они смеются, обсуждают её успехи в школе, строят планы на лето. Идеальная семья. Идеальная жизнь.
Вот её день рождения, шестнадцать лет. Папа закрыл целый зал в своём ресторане, пригласил всех одноклассников, заказал торт в три яруса. Она в красивом платье, которое мать выбирала две недели, чувствует себя принцессой. Папа произносит тост: «За мою девочку, которая станет великим дипломатом. Я верю в тебя, Агата».
Она верила. Потому что папа никогда не обманывал. Тогда.
А потом жизнь дала трещину. Сначала маленькую, незаметную, а потом рухнула совсем.
Агата остановилась у витрины книжного, не видя, что там выставлено. Перед глазами стояло другое.
Поступление в МГИМО она помнила поминутно. Как отец не спал ночь перед объявлением результатов, как сам повёз её подавать документы, как потом закатил банкет в ресторане на сто пятьдесят персон. «Моя дочь будет дипломатом, я же говорил! – гремел он на весь зал. – Она будет представлять нашу страну на международной арене! Вот увидите, все СМИ о ней напишут!»
Она действительно хотела. Училась как одержимая, языки давались легко, преподаватели пророчили большое будущее. Английский, испанский, немецкий, турецкий, китайский – она брала их как вершины, одну за другой. Китайский, самый сложный, дался с боем, но к третьему курсу она переводила почти синхронно. Преподаватели ставили её в пример, однокурсники завидовали, отец светился от гордости.
– Ты моя умница, – говорил он, когда она приезжала домой на выходные. – Я так тобой горжусь, дочка. Ты пойдёшь дальше меня. Ты станешь кем-то по-настоящему великим.
Она верила. Потому что всё шло к этому.
А потом случилась осень, изменившая все.
Первый курс только начался. Агата приехала домой на выходные и застала мать в гостиной с чемоданами.
– Я ухожу, – сказала Елена, даже не повернув головы. Она красила губы перед зеркалом, поправляла идеальную укладку. – Твой отец – неудачник. Я не собираюсь тонуть вместе с ним.
– Мам, что случилось? – Агата тогда ещё не знала про кредиты, про кинувшего партнёра, про многомиллионные долги. Она видела только идеально уложенные волосы матери, её холодные глаза и полное отсутствие эмоций на красивом лице.
– Ты взрослая, разберёшься. Если захочешь – будем общаться. Я всегда буду рада тебя видеть. Но жить здесь больше не могу.
Она ушла. Хлопнула дверью, даже не обняв дочь. Даже не оглянувшись.
Агата стояла посреди гостиной и смотрела на закрытую дверь. Ей казалось, что это сон. Что мать сейчас вернётся, скажет, что пошутила. Но мать не вернулась.
А через месяц у отца случился первый сердечный приступ. Потом – второй. Между ними были суды, коллекторы, бесконечные звонки с угрозами, продажа квартиры, переезд в однушку на окраине. Отец держался первое время, пытался выплыть, искал работу, хватался за любую возможность. А потом сдался.
Агата помнит тот день, когда впервые увидела его пьяным. Он сидел на кухне в новый убогой квартире, грязный, небритый, и пил дешёвый портвейн из горла. Глаза у него были пустые, мёртвые.
– Пап… – только и смогла сказать она.
– Прости, дочка. Я не смог. – Он заплакал, впервые на её памяти. – Я просто не смог. Я всё потерял. Твоё будущее потерял. Прости меня, если сможешь.
Агата тогда обняла его, прижала к себе, гладила по голове, как маленького. И шептала: «Всё будет хорошо, пап. Я рядом. Я нас вытащу».
С того дня она перестала быть ребёнком. И началась другая жизнь.
Выживала как могла. Днём – лекции, семинары, курсовые. Вечерами и ночами – переводы для бюро. Она брала всё: технические тексты, юридические документы, даже инструкции к китайским станкам. Платили копейки, но на жизнь хватало. А ещё она делала курсовые и дипломы для ленивых сокурсников – тех, чьи родители могли себе это позволить. За это платили уже нормально. Иногда удавалось заработать столько, что хватало не только на еду, но и на лекарства для отца.
– Ты вообще спишь когда? – спросила как-то одногруппница Катя, застав её в библиотеке в восемь вечера с кипой бумаг.
– Когда умру – высплюсь, – отшутилась Агата, растирая слипающиеся глаза.
Она действительно не спала. Боялась, что если остановится, если позволит себе выдохнуть, то сломается. Как отец. А ломаться было нельзя. Потому что если сломается она, то кто вытащит его?
Она видела, как отец строил империю и потерял всё. Видела, как мать выбрала деньги и статус. Видела, как мир ломает тех, кто слишком высоко взлетает. И сделала выводы.
Когда вручали дипломы, Агата стояла в толпе счастливых выпускников и чувствовала только пустоту. Пять лет ада, пять лет борьбы, бессонных ночей, бесконечной усталости – ради чего? Чтобы пойти работать по специальности и каждый день бояться, что тебя уволят, что ты не справишься, что всё повторится?
Нет. Лучше быть незаметной. Лучше сидеть в каком-нибудь подвале и заниматься никчемной, но приносящей стабильный доход работой. Там безопасно. Там никто не ждёт от тебя подвигов. Там не надо бояться, что ты не оправдаешь чьих-то надежд.
– Ты с ума сошла? – Катя, та самая одногруппница, нашла её через месяц после выпуска. Она устроилась в какую-то крутую компанию, носила дорогие костюмы, пахла успехом и светилась счастьем. – У тебя красный диплом МГИМО, пять языков, а ты хочешь идти оператором ввода данных? Это же даже не бухгалтерия, это просто забивать циферки! Ты понимаешь, что это ниже твоего плинтуса?
– Мне всё равно, Кать, – Агата пожала плечами, отводя взгляд. – Я устала. Просто устала бороться.
– Но ты же могла бы…
– Что? – перебила Агата, и в голосе её впервые за долгое время прорезалась злость. – Построить карьеру, стать большой шишкой, а потом в один день потерять всё? Как папа? Нет, спасибо. Я лучше буду серой мышью. Меньше риска разбиться.
Катя смотрела на неё с жалостью. Агата ненавидела этот взгляд, но привыкла.
– Ладно, – вздохнула Катя. – Я попробую тебя устроить. У меня есть знакомый в «Вертикали», огромный холдинг, который недавно перекупили. Там никто не заметит, что ты спишь на ходу. А зарплата – на жизнь хватит.
Хватило. На выживание.
Агата очнулась от воспоминаний уже на пороге квартиры тети Раи. Ноги гудели, в сумке лежал контейнер с недоеденным обедом, впереди – вечер с тётей Раей и бесконечные мысли о завтрашнем дне.
– Пришла наконец-то, – тётя Рая встретила её на кухне с вязанием в руках. – Иди чай пить. Опять по городу бродила?
Агата молча села за стол. Рая пододвинула к ней кружку с горячим чаем и плюшку с повидлом.
– Красивая ты у меня, – вдруг сказала она, вглядываясь в Агатино лицо. – А прячешь всё. Очки эти, тряпки. Не мужа, так хоть парня бы завела, глядишь, и жизнь веселей пойдёт.
– Тёть Рай, какие парни? – Агата отпила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. – Мне бы с долгами разобраться, отца вытащить. Не до парней.
– Эх, девонька, – Рая вздохнула, спицы замерли. – А я вот своего дурака родила, вырастила, а он… – она махнула рукой в сторону телефона, который так и не звонил. – Думала, внуков нянчить буду. А теперь вон ты у меня как внучка. И замуж тебя охота пристроить, да погляжу – не горишь ты жизнью-то. Как свечка оплывшая.
– Горю, – усмехнулась Агата. – Работой.
– Работа не жена и не муж, она ночью не согреет, – наставительно сказала Рая и снова углубилась в вязание. – Она денег даст, и то не всегда. А душе нужен кто-то живой. Ты подумай об этом, Агата. Нельзя всё время прятаться.
Агата смотрела в кружку и думала о том, что Рая права. Она не горит. Она тлеет. И это безопасно. Когда тлеешь – не сгоришь дотла. Не разобьёшься, как папа. Не улетишь слишком высоко, чтобы больно было падать.
В кармане завибрировал телефон. Агата машинально достала его, глянула на экран.
Незнакомый номер. Сообщение.
Она открыла – и сердце провалилось куда-то в живот, в самый холод, в бездну.
Фотография. Отец.
Он сидит на грязном полусвоей квартиры, прижавшись спиной к стене. Лицо разбито, под глазом огромный синяк, губа рассечена. Руки связаны за спиной. Глаза закрыты – то ли без сознания, то ли просто боится смотреть.
Под фото текст, набранный капсом, будто крик:
«Долг 2 700 000 рублей. До следующей пятницы. Или следующее фото будет с биркой. Мы знаем, где ты работаешь, Вершинская. Не прячься. Деньги принесёшь сама. Адрес пришлём».
Агата смотрела на экран, и мир вокруг перестал существовать. Он же сказал полмиллиона, а тут…
Чашка с чаем выскользнула из пальцев, разбилась о пол с противным звоном. Осколки брызнули в стороны, горячая жидкость залила тапки, но она не чувствовала.
– Агата? – тётя Рая вскочила, уронив вязание. – Агата, что случилось?! Кто это?
Но Агата не могла говорить. Она только смотрела на экран, на разбитое лицо отца, на эти страшные цифры.
Два миллиона семьсот тысяч.
До следующей пятницы.
