Текст книги "Непристойные уроки любви"

Автор книги: Амита Мюррей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Когда все расселись, и служанка принесла чай, Джонатан настороженно окинул взглядом гостей.

Айвор был сама невозмутимость.

– Тиффани сказала, что у вас с ней договоренность.

Джонатан на мгновение занервничал, но тут же выпрямил спину и улыбнулся так, как всегда улыбался, когда хотел чего-то добиться от одной из сестер.

– Понимаю-понимаю, – сказал он.

– Я для Тиффани своего рода ангел-хранитель, – сказал Айвор. Он произнес это довольно любезно, но в его голосе звучали опасные нотки, и Лайла поблагодарила судьбу за то, что Джонатан не стал ее потерянной любовью (Боже упаси!). – Как вы можете догадаться, я был удивлен тем, что вам не пришла в голову мысль побеседовать со мной, коль скоро вы решили не говорить с отцом Тиффани.

Джонатан – а он был на несколько лет старше Айвора – принял еще более дерзкий вид.

Какой же он жалкий, подумала Лайла.

– Тиффани – мисс Тристрам – хочет выйти за меня замуж. Она уверена в своем выборе. И до сих пор это была тайная помолвка. Мужчины, знаете ли, не любят, когда их торопят.

Ах, снова эта капризная мина. Та самая, которую он делал, когда был не в своей тарелке, но бодрился, чтобы никто не заметил.

Лайла украдкой посмотрела на Айвора. Если бы она не была влюблена в него, то влюбилась бы сейчас… Погодите, что? Она нахмурилась.

– Я ни в коей мере вас не тороплю. Просто я подумал, что мы бы могли поговорить, как мужчина с мужчиной. В конце концов, ничего удивительного здесь нет. Тиффани – наследница, и пусть это прозвучит странно, но мое мнение для нее кое-что значит, – сказал Айвор.

Лайла снова бросила на него взгляд – убедиться, что это не пустые слова. До этого он говорил о частых влюбленностях Тиффани и о том, что нет никакого смысла убеждать ее, что Джонатан Марли – неподходящая партия, поскольку это лишь укрепит ее чувства вопреки здравому смыслу.

– Разумеется, я понимаю, почему вы считаете нужным поговорить со мной, – заявил Джонатан. Глаза у него бегали, он облизнул губы.

Вид у братца совсем не понимающий, подумала Лайла, и тут он театрально повернулся к ней:

– Однако от меня ускользает, почему здесь присутствует моя очаровательная сводная сестра. Не поймите меня неправильно. Я безумно счастлив ее видеть, ведь столько времени прошло. Но я все же не понимаю…

Лайла ослепительно улыбнулась:

– О, мистер Тристрам на самом деле не хотел брать меня с собой. Он предпочел бы поехать один. Но когда я услышала, что он собирается сюда, в милый старый дом, – она чуть не подавилась этими словами, – чтобы увидеться с тобой, Джонатан, я стала умолять его взять меня. – Она повернулась к Айвору. – Не так ли, мистер Тристрам? И вы не смогли мне отказать, как благородно!

У Айвора был такой вид, словно он с радостью отказал бы Лайле не только в этом, но и в великом множестве других вещей. Он был выше того, чтобы многозначительно переглядываться с Джонатаном, но по его лицу было понятно, что он не имел никакого касательства к ее присутствию здесь, что она, по сути, вынудила взять ее с собой.

Спектакль высшего класса, подумала Лайла с восхищением.

Джонатан держался с подчеркнутой учтивостью.

– Да, но видите ли, я все-таки не понимаю. Я хочу сказать, я даже не знал, что вы знакомы.

Однако его глаза говорили другое. Верный Притчард, вне всяких сомнений, уже изложил ему события прошлой ночи, украсив свой рассказ изюминкой о том, что происходило в проулке.

Разумеется, братец знал, что они знакомы. Но что ж, пусть будет так.

Лайла покосилась на Айвора и придала лицу изнеможенное выражение.

– Ах, у всех нас есть свои секреты, не правда ли, Джонатан? Не смущай же меня!

Джонатан переводил взгляд с Лайлы на Айвора с вежливым недоумением, словно не мог представить, чтобы кто-то по своей воле захотел проводить время в обществе его сводной сестры.

– Хорошо, – сказал он наконец, – но, возможно, в таком случае нам следует удалиться для мужского разговора в мой кабинет, мистер Тристрам. – Он многозначительно посмотрел на Лайлу.

– О, я была бы счастлива взглянуть на старую портретную галерею, Джонатан, – пропела она.

На лице Джонатана появилось столь скептическое выражение – не удивительно, если вспомнить, слова Лайлы, однажды сказавшей ему: «Я вернусь в этот дом только в гробу», – что пришлось пояснить:

– Раньше я терпеть тебя не могла, Джонатан, признаю. Но знаешь, с возрастом просыпаются нежные чувства к семье. Возможно, я просто стала более здраво мыслить. Ох уж эта наша женская глупость, – добавила она, зная, как низко ее братец ставит слабый пол.

Он слегка улыбнулся.

– Я была бы счастлива посмотреть портретную галерею и всех папиных предков, если ты не против. А у вас будет время для приватной беседы.

Джонатан глядел уже без подозрений – по крайней мере не подозрительнее обычного.

– Конечно, – сказал он. – Боюсь, я ожидаю других визитеров. Но могу уделить вам двадцать минут.

– Этого будет достаточно, – кивнул Айвор.

Мужчины направились в кабинет Джонатана, а Лайлу лакей проводил наверх. Она хорошо помнила: подняться по мраморным ступеням, пройти по длинному коридору, мимо двери в большую спальню – и вот она, галерея. Наверху занималась уборкой миловидная молодая девушка с кудряшками и изящным изгибом губ. Лайла улыбнулась ей, надеясь, что горничной не вздумается продолжить уборку в ее присутствии и она уберется отсюда.

Лайла стояла перед комнатой, которую ненавидела сильнее прочих, перед комнатой, полной портретов Марли. Да, это были портреты предков ее отца, и да, она любила своего отца. Но портреты напоминали о том, что в этом доме ей не было места. Какие могут быть предки у байстрючки?

Собравшись с духом, она вошла. В нос ударил до отвращения знакомый запах: пахло темнотой и предательством, мучительной виной и страхом. Тут ничего не изменилось. Длинная узкая комната, окна спрятаны за темно-красными шторами, выцветшими почти до темно-розового оттенка, портреты скрыты тенями, словно никто не хочет глядеть на них, и люди, изображенные на них, затаились, выжидая подходящий момент для прыжка. В детстве Лайле часто казалось, что предки Марли разговаривают шепотом, когда никто не смотрит на их портреты, и, если проявить неосторожность, они могут ожить. Все они были бледными и выглядели обиженными, как Джонатан. В конце комнаты был портрет отца, но Лайла не могла заставить себя взглянуть на него. Не говоря уже о том, что он висел рядом с портретом Сары Марли. Разумеется, здесь не было портрета Найры Деви, второй жены графа – а точнее, его любовницы, – и разумеется, портретов их дочерей. И никогда не будет.

От портретов Натаниэля и Сары Марли сочился холод, и в этом холоде не было и намека на понимание. Как и в жизни. Нет, Лайла не поддалась соблазну пройти в конец комнаты и встретиться с призраками.

Лакей вначале топтался рядом, но быстро заскучал и ушел. Нельзя было терять ни минуты.

Глава 19

В ноздри Лайлы ударил запах спальни Джонатана, и она снова почувствовала на губах вкус его губ. К такому она не была готова. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться.

Комната была отделана лососево-красным и кремовым, но Лайла не могла не заметить, что обои поблекли, а мебель местами облезла. На потолке и за шкафом расползались пятна плесени. Дом был болен, и давно. Лайла представила, как сырость распускает свои щупальца, изничтожая все живое. В этом доме не было любви, а значит, он был обречен на гибель.

У Джонатана Марли не было денег, однако на гардероб он не скупился. У него имелись сюртуки на любой случай – может, не из лучших тканей и не лучшего фасона, но придирчивый свет вполне могли удовлетворить. А вот все остальное… Он выделял необходимые средства на поддержание фасада, но на то, что было сокрыто от чужих глаз, старался тратить как можно меньше. В этом был весь Марли. Загляни за фасад – и найдешь лишь гниль.

Лайла стала быстро обшаривать шкаф, руки ее суетливо двигались. Здесь были шелковые сюртуки в изрядном количестве, и все – с красивыми пуговицами: бронзовыми, позолоченными, с чеканкой, но ни одного с пуговицами, обтянутыми тканью с цветочным узором. Проклятье… Лайла продолжала искать. В карете, по пути к особняку, она успела четко представить, как находит сюртук, и теперь не могла поверить, что его тут нет. Но чем больше она рылась в шкафу, тем больше укреплялась в мысли, что на Тиффани Тристрам напал Джонатан.

Она торопливо проверила другую одежду. Пусть и с натяжкой, можно было допустить, что пуговица, хоть и выглядела как сюртучная, на самом деле была от жилета. Но и здесь ее ждала неудача.

Пуговица лежала у нее в кармане. Она достала ее, подошла к окну и еще раз рассмотрела узор: кораллово-красный бутон, светло-зеленые стебель и листья. Ткань поблекла, но не обветшала. Лайла выругалась про себя. Где же этот чертов сюртук? Неужели они пошли по неверному следу и пуговица не от наряда ее братца? Конечно, могло быть и так, что напал на Тиффани все-таки Джонатан, а пуговица принадлежала другому человеку. Или искомый сюртук сейчас в чистке.

Отпущенные Лайле двадцать минут уже почти истекли, и ей нужно вернуться в портретную галерею. Вряд ли получится попросить взглянуть на прачечную. С чего бы ее туда потянуло?

Время поджимало. Лайла опустилась на четвереньки и посмотреть под шкафом, на случай, если туда что-то закатилось. Но ничего не было. Никаких следов сюртука. Сюртука с цветочной вышивкой на пуговицах.

Лайла выпрямилась. Пора уходить. Засунула пуговицу обратно в карман и, закрыв за собой дверь спальни, быстро пошла к галерее. Она запыхалась и слегка вспотела.

– Ая думаю, куда ты подевалась.

Она застыла, услышав вкрадчивый голос с завуалированной насмешкой. Джонатан стоял перед ней, солнце блестело на его светлых волосах. Айвора с ним не было. Где же Айвор?

Лайла расплылась в улыбке, стараясь унять дыхание.

– Ах! Ты меня до смерти напугал.

– Что, решила развлечься небольшой разведочкой в старом доме?

Братец слабо улыбнулся, но Лайла заметила тревогу во взгляде, прикованном к ее лицу. Эти светло-голубые, почти белые глаза… Смотря в них, она не могла отделаться от мысли, что смотрит в пустоту, и если там что-то и было, она не хотела бы это увидеть.

– Ты угадал, я не сумела удержаться! Так чудесно вернуться сюда. – Лайле показалось, что ее вот-вот стошнит.

– Где ты была?

– А? – Она устремила на него широко распахнутые глаза.

– Я спрашиваю, в какой комнате ты только что была. Что… хм… пробудило в тебе столько сантиментов?

Он пристально смотрел на нее. Не моргая, как рептилия. Что заставило его наброситься на собственную невесту? Чего он надеялся добиться этим? Набросился ли он на нее? Джонатан свято заботился о собственном благополучии. Что-то здесь не сходилось.

– Ах! Да везде. Но, честное слово, я лишь хотела… пробежаться немного, совсем как в старые дни.

Лайла не могла припомнить, случалось ли ей когда-нибудь носиться по дому, как бешеный заяц. В отцовском поместье в Эссексе, ныне проданном, – да. Много раз. По саду позади дома – да. Но здесь? Нет. Она помнила лишь, как боялась ходить по коридорам, словно стены могли сомкнуться и раздавить ее, словно что-то пожрет ее, если она утратит бдительность. Тишина угнетала, обитатели дома старались держаться подальше друг от друга, а с Лайлой говорили уничижительным тоном.

Конечно, она помнила один счастливый день в портретной галерее, когда воткнула нож в какой-то из портретов Джонатана (их было несколько) и уничтожила его безвозвратно. Но больше таких дней не было.

– Как… любопытно, – сказал Джонатан, все еще не сводя с нее взгляда. – Я и представить не мог, что у тебя связано с этим местом столько счастливых воспоминаний. Я вот особого счастья не помню. Отца я никогда не видел. В конце концов, отец достался вам целиком. – По лицу его медленно расплылась улыбка. – И по правде говоря, после того как вы с сестрами приехали, светлых дней стало еще меньше.

Лайла замерла. Она никогда не задумывалась, каково было жить в этом доме Джонатану с матерью – вечно обиженной на весь мир Сарой Марли, – в ожидании отца, который все не приезжал, который предпочел жить по ту сторону океана с другой женщиной. И вдруг на него, еще совсем мальчика, свалились три сестры, живые свидетельства того, что отец начисто забыл свою первую семью. Натаниэль Марли жил в роскоши, наслаждаясь солнцем, охотой и общением со служащими Ост-Индской компании и местной индийской знатью, а его законная жена и наследник прозябали в доме, который мало-помалу разваливался на куски. Он совершенно забыл о своем сыне, которого покинул еще до рождения.

– Если бы ты дал нам шанс… – нечаянно вырвалось у Лайлы.

Джонатан постучал по табакерке ногтем.

– Я рад, что смог хотя бы сегодня доставить тебе столько удовольствия. Никогда не думал, что ты так ко мне расположена.

– Конечно. – Лайла прокашлялась и с усилием сглотнула. – Разве мы с тобой не… семья?

«Вот оно», – подумала она. Прозвучало самое ненавистное слово, какое только было в ее словаре.

Джонатан снова растекся в немощной улыбке. Он стоял у окна, а Лайла – в проеме двери, ведущей на черную лестницу. И тут, к ее изумлению и ужасу, он направился к ней – и оказался на расстоянии вытянутой руки.

Братец стоял перед ней совершенно неподвижно, словно геккон на пустынном солнцепеке. Потом протянул руку и коснулся ее руки повыше локтя.

Не успев совладать с собой, Лайла вздрогнула, словно обжегшись. Она смотрела на него, зная, что в ее взгляде светится ненависть, и не могла совладать со своим лицом. Когда Джонатан заметил ее выражение, его верхняя губа скривилась. Он наклонился и приник ртом к ее губам.

Рыкнув, Лайла толкнула мерзавца так, что он чуть не опрокинулся на спину. Теперь уже он смотрел на нее с неприкрытой ненавистью.

– Ну и куда подевались твои сантименты, дорогая сестрица?

Лайла тяжело дышала.

– Прибереги свои слюнявые поцелуи для кого-нибудь другого, Джонатан. Для кого-то, кому они понравятся. – К черту дипломатию. К черту сочувствие одинокому мальчику, которым он был когда-то. Она провела в доме столько времени и не смогла найти доказательств тому, что зловещая пуговица принадлежала сводному брату. – Хотя, подозреваю, найти такого человека будет нелегко.

Губы Джонатана скривились еще сильнее.

– Если ты думаешь, что Тристрам предложит тебе что-то кроме своей постели – это если он вообще предложит тебе постель, – ты последние мозги растеряла… сестрица.

Лайла почувствовала, как внутри поднимается ледяная ярость. А ярость всегда парализовала ее.

Она окаменела.

– Что, язык проглотила, милая сестрица? Он из уважаемой семьи, Лайла. Они к себе ублюдков не допустят. Уж точно не полукровок от какой-то туземной шлюхи…

Она не дала ему договорить. Не стала шипеть, рычать или скрежетать зубами, а просто со всей силы ударила в лицо. Джонатан отлетел к стене и выругался. Тяжело дыша, Лайла потерла кулак.

– Тебе следует лучше разбираться в шлюхах, свинья. Учитывая, как тяжело найти женщину, которая согласилась бы проводить время в твоей компании исключительно из альтруистичных соображений. Нашлась одна дурочка, но и у нее, надеюсь, скоро раскроются глаза.

Джонатан вытирал залитые кровью губы. Вид у него был такой, словно он собирается кинуться на сводную сестру и избить до полусмерти. Она уже оглядывалась в поисках предмета для защиты – подошла бы каминная кочерга, но до камина было далеко.

Тут, заставив их вздрогнуть, открылась дверь одной из комнат. Из нее выглянула миловидная кудрявая горничная. Бросив испуганный взгляд на хозяина, она пролепетала:

– О, простите… Я не знала, что вы здесь. Я собираю шторы в штопку и стирку…

Они тупо уставились на нее. Лайла пришла в себя первой.

– Ничего страшного. Извините, я, должно быть, помешала вам исполнять свои обязанности. Но я уже ухожу.

– Чего встала? Иди занимайся шторами, – грубо сказал Джонатан девушке; он никогда не церемонился со слугами.

Лайла взглянула на Джонатана с отвращением, но он на нее не смотрел.

– Как тебя зовут? – обратилась она к горничной.

На лестнице раздались шаги. Айвор… Поднявшись, он бросил взгляд на Лайлу, потом на Джонатана, увидел кровь на его подбородке, стремительно распухающую губу – и лицо его окаменело. Заметив, как руки Айвора сжались в кулаки, Лайла поспешила вмешаться:

– А вот и вы, мистер Тристрам! Знаете, я чудесно провела время в галерее. Я как раз разговаривала с… – Она вновь посмотрела на горничную, и та покраснела.

– Меня зовут Эллен, мисс.

– Эллен, ты хорошо штопаешь?

– Экономка говорит, что вполне сносно, мисс.

Лайла опустила руку в карман и достала пуговицу. Джонатан казался раздраженным, не более того. С бешено колотящимся сердцем Лайла протянула пуговицу девушке.

– Я только что это нашла. Наверное, надо тебе отдать, вдруг ты ее ищешь.

Эллен взяла пуговицу и просияла.

– Ох, да, мисс. Это же от лучшего хозяйского сюртука! А я-то ее искала, уже думала, что такие славные пуговички придется обычными заменить.

Лицо Джонатана по-прежнему ничего не выражало, кроме, пожалуй, недовольства тем, что сводная сестра заговорила с горничной, да еще таким приветливым тоном; на пуговицу он внимания не обратил, и тут Лайла не удержалась. Не успев осознать, что делает, она повернулась к нему и окинула торжествующим взглядом.

Взгляд Джонатана метнулся к пуговице в руке Эллен, затем к Лайле. Та успела придать лицу невозмутимое выражение, но выглядело это слишком театрально.

Айвор протянул ей руку.

– Нам пора.

– Конечно, – сказала Лайла и подошла к нему.

Вместе они спустились по лестнице, Джонатан пошел за ними. В передней он отвесил им легкий поклон.

– Был рад знакомству, мистер Тристрам. Заходите в любое время.

Закрыв дверь, он некоторое время тупо смотрел на нее, словно желая удостовериться, что они вправду ушли.

Глава 20

– Это его пуговица, – сказала Лайла, едва они вышли из дома, оба шагали быстро, торопясь; карета стояла в отдалении.

– Да, – кивнул Айвор.

– И он знает, что мы знаем.

– Да.

Они шли по улице, хорошо знакомой Лайле, но она избегала появляться на ней уже много лет. Улица с милыми особняками была престижная – не настолько близкая к центру, чтобы ее обитателям досаждала толчея, но и не настолько отдаленная от него. С Гросвенор-сквер легко было добраться куда угодно, правда, в детстве Лайла никуда и не выбиралась: если Сара Марли выезжала с сыном, сестер она с собой не брала. Лайла целыми днями сидела в своей спальне наверху, смотрела на улицу из окна, по которому извилистыми тропками сбегали капли дождя. Прижав лоб к стеклу, она раздумывала о том, как ей жить в этом мире одной, фантазировала, мечтала, строила планы.

Лайла невольно вспомнила о представлении, которое устраивала для соседей в школьном возрасте. Почтовая карета, в которой она приезжала на каникулы, останавливалась довольно далеко от дома. Она шла к особняку, и дорожный саквояж покачивался в руке. Ей казалось, что на нее пялятся из окон и шепчут, прикрывая рот ладонями: «Графская байстрючка… На кого же она похожа? Скорее на эту, ну, знаешь, потаскуху». В всяком случае, она видела, как подергиваются занавески. Конечно же, ее это задевало, но она шла к дому с высоко поднятой головой. Взбиралась по ступенькам, ведущим к парадному входу, останавливалась, опускала саквояж, поворачивалась спиной к двери и отвешивала шутовской поклон воображаемым зрителям. Никому конкретно, но всей улице. Этим поклоном она дразнила мир с его представлениями о морали. «Возможно, так и не разогнулась с тех пор», – с горечью подумала Лайла.

Айвор усадил ее в свою карету, затем сел сам.

– Вижу, визит вам нелегко дался, – сказал он сухо, почти холодно.

Ее удивил его тон.

– Да, – кивнула она. – Старые воспоминания. Иногда они как гнойные раны.

– Да.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Тишину нарушила Лайла – ей почему-то стало трудно дышать.

– Вы отвезете меня домой, на Брук-стрит, Айвор? – Называть его по имени было непривычно и немного неловко, но она не стала поправляться, а он не выказал удивления.

Карета тронулась. Едва они свернули с Гросвенор-сквер, спазм в груди Лайлы отступил, словно воздух стал чище.

– Вы еще приедете? – спросил Айвор. – Ко мне?

Лайла не смогла скрыть легкого удивления – не самим вопросом, но голосом Тристрама: она готова была поклясться, что различила в нем нотку волнения. И он никогда еще так на нее не смотрел. И если уж начистоту, смотрел ли хоть кто-то так на нее раньше?

– Да, – коротко ответила она.

Мог бы и не спрашивать: к нему должны были прийти Мэйзи и Сунил, чтобы узнать, что им удалось выяснить в доме Джонатана, и она должна была присутствовать при этом разговоре. Но этот взгляд… Легче было воткнуть булавку себе в пятку, чем не замечать его. На лице Айвора, как обычно, было задумчивое выражением, словно его одолевало множество мыслей, но теперь к этому добавилось нечто новое: некий вопрос, новый и важный для него.

Вдруг Лайла спохватилась.

– О боже! – воскликнула она, всплеснув руками. – В приступе безумия я пообещала Кеннету, что поеду с ним сегодня вечером в Воксхолл-Гарденз. Ну, хорошо, это не было приступом безумия, но моя жизнь встала с ног на голову, и я перестала понимать, кто я и где я. Придется манкировать. Кеннет меня возненавидит, но что же поделать.

Она была совершенно расстроена. Обычно ее память хранила все предстоящие события, избавляя от необходимости записывать все в книжечку. Если в один день у нее было пять разных встреч, она помнила обо всех. Но не сейчас. Кеннет будет отчаянно разочарован, хотя и не покажет этого: он слишком хорошо воспитан, чтобы злиться. Но ведь она обещала ему.

– Придется сказать ему, что мне не позволяют обстоятельства, – вздохнув, произнесла она.

– Не нужно, – к ее удивлению, произнес Айвор, и Лайла вопросительно посмотрела на него.

– Я вот что подумал. Мэизи и Сунилу опасно снова приходить в мои дом так скоро после первого визита. За ними следят, а тому, кто следит, не сложно сложить два и два. Особенно после того, что случилось в Уайтчэпеле. – На лице его появилось то задумчивое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он что-то мысленно планировал. – Воксхолл – отличный выход из положения. Многие будут в маскарадных костюмах, не говоря уже о том, что на празднества приходят люди всех социальных слоев. А сыщику трудновато будет там сориентироваться, точнее, невозможно. Вы не будете возражать, если я напишу им записку и попрошу присоединиться к нам?

К нам, отметила Лайла. И снова эта едва заметная нотка в голосе, словно его огорчило бы, скажи она «нет», словно он хотел поехать с ней в Воксхолл-Гарденз просто так. В суматохе последних дней Лайла напрочь забыла о празднике в Воксхолле, но теперь при мысли о том, что они с Айвором будут вместе весь вечер, одетые в маски и плащи с капюшонами, затеряются в толпе хохочущих людей, по телу пробежала дрожь.

– Нет-нет, я не буду возражать, – сказала она.

Похоже, ее ответ обрадовал Айвора. Минуту или две они ехали в молчании, затем он принялся расспрашивать Лайлу о салоне. Вначале она думала, что он поддерживает беседу из вежливости – в конце концов, как бы раздражительно он ни вел себя с ней в иные моменты, ему нельзя было отказать в хороших манерах, – но, к удивлению Лайлы, Айвор хотел знать все подробности: нравится ли ей вести салон, не утомляет ли ее это занятие, как она готовится к вечерам.

Еще больше Лайлу удивило то, что ей самой хотелось рассказывать о своем салоне. Раньше ее никто не расспрашивал, как она ведет дело, что ей нравится, а что нет. Для гостей салона она была чем-то вроде заводной куклы: сияла, болтала, создавала настроение, но чувства ее вряд ли кого-то волновали. Даже тем из мужчин, кто питал к ней мимолетную tendresse^[8] и изредка проявлял участие – таким, как Генри Олстон, – не приходило в голову расспрашивать ее. Эннабел Уэйкфилд иногда осведомлялась о ее самочувствии, но Лайле казалось, что подруга добра к ней небескорыстно. И вдруг этот интерес Айвора. Искренний интерес. Это было так ново для нее, что она растерялась. И машинально надела светскую маску, поскольку было бы немыслимым провалом рассказывать о том, как ее утомляет гнетущая необходимость быть общительной – и, следовательно, хорошей хозяйкой салона.

Она стала развлекать его историями о достижениях своих гостей. Например, о растущем зверинце леди Кроутер. Та жила всего в двух улицах от Лайлы и была счастливой обладательницей голубой мартышки, привезенной откуда-то с Востока. Больше мартышки леди Кроутер любила только своего амазонского какаду и рубиновое ожерелье – подарок махараджи. Лайла болтала обо всем подряд, и Айвор слушал.

Сменив тему, Лайла начала расспрашивать Айвора о его поместье, и он рассказал о том, как пытается внедрить в хозяйстве кое-какие новые веяния. Воодушевившись, он пустился в подробности, и Лайлу обрадовало, что он избегает поверхностных объяснений. Она поймала себя на мысли о том, что этот разговор – самый непринужденный из всех, что они провели в компании друг друга.

– Уверена, любые ваши нововведения вызовут сенсацию, – сказала она и услышала кольнувший ее вопрос.

– А вы любите сенсации, не так ли? Любительский театр, конные прогулки в мужском седле, грум в шелковой полумаске…

Лайла прикусила губу. Поколебавшись немного, она сообщила Айвору то, о чем почти никто не знал:

– Мой грум Роджер… у него вокруг глаз следы ожогов от старого ранения. Он с детства привык прятать шрамы. Но… – она пожала плечами, – что до меня, от Кеннета я научилась ничего не скрывать. В пределах приличий, конечно… Люди отлично умеют раскапывать чужие секреты, а раскопав, неизбежно используют их против вас – по крайней мере, так утверждает Кеннет. Мы с ним очень давно дружим – с тех самых пор, когда я была двадцатилетней дурочкой. Со временем я поняла, что Кеннет, хоть и ошибается практически во всем остальном, оказывается прав, когда объясняет устройство общества. Я согласна с ним: есть такие секреты, которые не стоит прятать. Я стараюсь следовать этому правилу и своих слуг учу тому же.

На лице Айвора отразилось легкое удивление.

– Ваших слуг?

– Ну, знаете, не только у Роджера есть проблемы. По правде говоря, ничего страшного. Моя горничная Ханна немного хромает. Она и не думала, что ее кто-нибудь наймет, а я ее взяла и считаю, что лучшей горничной мне не найти. Ханна теперь и сама не обращает внимания на свою хромоту. А Беттина, одна из служанок, с рождения плохо видит, но ей это не мешает: она превосходно находит все, что нужно, на ощупь, а такого слуха, как у нее, я еще ни у кого не встречала. Готова поклясться, иногда она знает, что сейчас кто-то постучит в дверь, хотя человек еще только свернул на нашу улицу. А Уолшем, дворецкий. Он, конечно, щепетильный и целый месяц со мной не разговаривал бы, если б узнал, что я рассказала вам о его скрюченных артритом пальцах, но он одним движением брови способен… в общем, он способен приводить людей в трепет. Особенно меня.

Айвор молчал. Лайла смотрела на его профиль, пытаясь угадать, о чем он думает. Внезапно она почувствовала себя беззащитной – как будто вывернулась наизнанку и теперь не знала, как вернуться к прежнему состоянию. Стоило ли откровенничать? Он был первым, кому она рассказала о своих слугах. Правда, никому раньше и не приходило в голову спрашивать ее о людях, служивших в доме. Кеннет? Кеннет не спрашивал, потому что и так все видел и знал.

– Никто другой их бы не нанял, – сказал наконец Айвор.

– Они прекрасно выполняют свою работу, – парировала Лайла.

– К счастью для вас.

– Вы ошибаетесь! – горячо воскликнула она. – Нет никаких веских причин, почему нельзя брать их на работу. Они преданы мне до мозга костей. И трудятся усерднее прочих. Делают больше, чем я прошу. – Лайла сжала руки, она хотела, чтобы Айвор понял ее. – Я вовсе не добрее к ним, чем к остальным. Просто я меньше беспокоюсь о том, что подумают люди. И я вовсе не эгоистка и не нанимаю кого-то, чтобы казаться еще эксцентричнее, чем выгляжу в глазах других. Пожалуйста, не думайте, что я…

Айвор прервал ее, положив свою ладонь на ее стиснутые на коленях кулачки. Он ничего не говорил, просто не убирал руку. Они не смотрели друг на друга, однако у Лайлы было странное ощущение, будто Айвор не отрывает от нее взгляда.

– Я разлучу Тиффани с Джонатаном Марли, графом Беддингтоном, – вдруг сказал он.

Голос был таким мрачным, что Лайла невольно стиснула его ладонь. Теперь настала его очередь удивляться. Он уставился на ее руки так, словно никогда и ни от кого не получал одобряющего пожатия.

– Что, не привыкли к заботе, мистер Тристрам? – шепнула она.

– Я привык сам о себе заботиться, – чуть резковато ответил он.

Заметив нотку раздражения, Лайла убрала руки.

– Ну что же, мы с вами увидимся через несколько часов, – сказала она, стараясь сохранять легкость тона, – и подумаем, что же нам делать дальше. А сейчас мне нужно переодеться, потому что до Воксхолла мы с Кеннетом собирались съездить в Хэмпстед-Хит^[9], он держит там лошадей. Простите, забыла вас об этом предупредить.

Айвор нахмурился.

– Только не говорите, что вы планируете участвовать в этих Брайтонских бегах.

Лайла напрочь забыла о проклятых бегах. Но тон Айвора ее задел. А ведь она уже начала таять от его интереса к ее жизни.

– Почему бы мне не поучаствовать?

– Вам так нужно устроить спектакль? – Он вполне мог бы добавить: «Даже для вас это чересчур».

Лайла вздернула бровь. В самом деле, может, принять участие? Только потому, что между ними что-то назревало, он не имеет права указывать ей, что делать и чего не делать. И если ей вздумается провернуть скандальную авантюру, это будет исключительно ее решение.

– Кеннет давно уже меня учит. Все, что я знаю об управлении беговой коляской, я узнала от него. Мы стараемся тренироваться не реже двух раз в месяц. Кеннет говорит, что только так я смогу избежать неуклюжести в обращении с поводьями. Должна заметить, с некоторых пор справляюсь я довольно неплохо.

Лайла дерзко, чуть ли не с вызовом посмотрела на Айвора. Он рассеянно улыбнулся, но ничего не сказал. Непринужденность между ними нарушилась. Айвор словно отстранился. Неужели из-за этих чертовых бегов? У него был такой вид, будто он скрылся в убежище, куда ей нет доступа. Она бы хотела, чтобы между ними снова воцарилось тепло. Но также была зла на Айвора.

– У вас много дел сегодня? – спросила она, глядя на него из-под ресниц.

Айвор ответил, что собирался написать письма матери и поверенному. Помедлив, она спросила, серьезно ли больна его мать. Он кивнул и сказал, что, закончив дела в городе, собирается на несколько месяцев уехать в поместье, чтобы побыть с матерью перед ее концом.