Текст книги "Лев Африканский"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

– Не думайте, что мой осел издох. Этот обжора, зная мою бедность, притворился мертвым, чтобы я собрал немного денег и купил ему поесть.

Схватив палку, он обрушил на осла град ударов.

– А ну вставай!

Но осел не двигался. Тогда шарлатан обратился к зрителям:

– Каирцы, султан только что издал указ: все население обязано завтра выйти на улицу и встречать его торжественный въезд в столицу. Ослы реквизируются для знатных дам.

Осел тут же вскочил и принял гордый и радостный вид. В толпе раздался хохот.

– Вот как, а ты, оказывается, любишь хорошеньких женщин! Здесь много таких! Какая тебе по нраву?

Осел побежал по кругу, словно выбирая, а затем остановился возле одной из зрительниц в нескольких шагах от меня. И хотя ее лицо было закрыто плотным куском материи, я тут же узнал ее благодаря высокому росту и манере держаться. Испугавшись смеха и направленных на нее взглядов, она сама подошла ко мне и взяла меня под руку. Я бросил в сторону осла:

– Ну уж нет, моей жены тебе не заполучить! – и с достоинством увел ее прочь.

– Не думал, что ты явишься с закрытым лицом. Если б не осел, мне бы ни за что не узнать тебя.

– Для того-то я и закрыла лицо, чтобы не быть узнанной. Мы на улице, вокруг столько любопытных глаз, и никому невдомек, что я не твоя жена. – И добавила, подтрунивая надо мной: – Когда я хочу нравиться всем, я открываю лицо, когда хочу нравиться одному – закрываю его.

– Отныне мне будет неприятно видеть тебя с открытым лицом.

– Так ты совсем не желаешь смотреть на него?

Мы не могли пойти ни ко мне, ни к ней, нам оставалось лишь бродить по городу. В день нашего первого свидания Нур настояла, чтобы мы посетили запретный сад.

– Он так называется оттого, что окружен высокими стенами, и султан запретил его посещать, чтобы сохранить чудо природы: единственное в мире дерево, дающее настоящий бальзам.

За серебряную монетку служитель пропустил нас туда. Склонившись над бальзамическим тополем, Нур отвела с лица покрывало и надолго замерла, впав в мечтательность.

– В целом мире одно лишь дерево, такое хрупкое, нежное и такое бесценное! – проговорила она, будто обращалась к себе.

На мой взгляд дерево было самое заурядное: листья походили на виноградные, правда, чуть меньше. Вот только росло оно прямо в источнике.

– Говорят, если его поливать другой водой, оно тут же засохнет.

Мне показалось, что посещение сада взволновало Нур, но почему – этого я понять не мог. На следующий день мы встретились снова, она была весела и чутко внимала мне. С тех пор наши прогулки стали ежедневными или почти ежедневными, поскольку по понедельникам и вторникам она была занята. Когда месяц спустя я завел об этом речь, она вспыхнула:

– Ты мог бы вообще меня не видеть или видеть раз в месяц, но я с тобой два, три, пять раз в неделю, а ты меня упрекаешь.

– Я не считаю тех дней, когда вижу тебя. А вот прочие кажутся мне нескончаемыми.

Было воскресенье, мы проходили мимо мечети ибн Тулуна[39]39
  Ахмед ибн Тулун (868–884) – основатель независимой династии Тулунидов (868–905) в Египте.


[Закрыть].

– Готов ли ты следовать за мной, не задавая вопросов?

– Хоть до Китая, если потребуется!

– Тогда жди меня завтра утром с двумя верблюдами и полными бурдюками воды перед Большой Мечетью Гизеха.

* * *

Полный решимости сдержать слово, я не спрашивал у нее, куда мы направляемся, за два часа пути мы обменялись лишь несколькими словами. И все же один вопрос я счел не противоречащим нашему договору:

– Где-то здесь должны находиться пирамиды. Мы движемся в том направлении?

– Да.

– Ты каждую неделю отправляешься в путь, чтобы взглянуть на эти круглые постройки?

Она от души расхохоталась, я же смутился и, чтобы выказать недовольство, отстал, слез с верблюда и стреножил его. Она повернула назад.

– Извини меня за смех. Но ты сказал, что они круглые.

– Это не я придумал. Ибн Баттута, великий путешественник, именно так и написал: «они имеют круглую форму».

– Значит, он их никогда не видел. Или же видел издалека и ночью, да простит его Господь! Но не осуждай его. Когда путешественник рассказывает о своих подвигах, он попадает в ловушку восторженных возгласов тех, кто его слушает. И не осмеливается заявить «не знаю», «не видел» из страха потерять авторитет. Есть ложь, в которой уши виноваты в большей степени, чем уста.

Мы двинулись дальше.

– А что еще рассказал этот Ибн Баттута о пирамидах?

– Что они были возведены ученым, сведущим в движении светил, и что он предугадал потоп, оттого и выстроил эти пирамиды, чтобы изобразить на них все искусства и науки и спасти их от забвения.

Боясь услышать от нее новые саркастические шутки, я поспешил добавить:

– Как бы то ни было, Ибн Баттута уточнил, что это не более чем предположения и что никому не ведомо, каково назначение этих необычных построек.

– По мне так пирамиды были выстроены лишь для того, чтобы быть прекрасными и величественными, чтобы стать первым чудом света. Наверное, у них было какое-то предназначение, но это не более чем оправдание для того, кто затеял строительство.

Мы достигли вершины холма, на горизонте четко вырисовывались пирамиды. Черкешенка придержала верблюда и торжественно и взволнованно протянула руку в сторону востока.

– Не будет ни наших домов, ни дворцов, ни нас самих, а пирамиды все еще будут стоять. Не означает ли это, что в глазах Вечности они важнее всего?

Я накрыл ее руку своей.

– Но мы еще живы. Мы вместе. И одни.

Оглядевшись, она вдруг ответила шаловливым тоном:

– И то верно!

И приблизившись ко мне вплотную, отвела с лица покрывало и поцеловала меня в губы. Боже! Я мог бы остаться там до Страшного Суда!

Не я прервал поцелуй, и не она отстранилась от меня. Виноваты были наши верблюды – они разошлись в разные стороны, так что мы чуть не свалились с них.

– Смеркается. Не отдохнуть ли нам?

– На пирамидах?

– Чуть дальше. В нескольких милях отсюда есть деревушка, где живет воспитавшая меня няня. Каждый понедельник она ждет меня.

Несколько в стороне от деревни особняком стояла лачуга, утопавшая в грязи, в каких обычно живут феллахи[40]40
  земледельцы.


[Закрыть]. К ней вела тропинка, по которой и отправилась Нур, заклиная меня не следовать за ней. Я ждал, прислонившись к пальме. Уже почти стемнело, когда она вернулась в сопровождении толстой и добродушной крестьянки.

– Хадра, вот мой новый муж.

Я вздрогнул. Мои расширенные от удивления глаза увидели, как нахмурились брови Нур. Нянька в это время благодарила Небо:

– Вдова в восемнадцать лет. Может, хоть на этот раз моей красавице повезет больше.

– Думаю, что да! – ответил я.

Нур расцвела, а Хадра, пробормотав молитву, повела нас к глинобитному домику, стоящему неподалеку от ее дома, еще более невзрачному и тесному.

– Это не дворец, но сухо и никто вас не потревожит. Если я вам понадоблюсь, кликните в окно.

Отведенный нам домик состоял из одной квадратной комнатки, освещенной колеблющимся пламенем свечи. Там стоял легкий запах ладана. Через окно доносился рев буйвола. Черкешенка заложила дверь на засов и прислонилась к ней. Распустила волосы, скинула платье. На шее поблескивало рубиновое ожерелье, а самый большой рубин свешивался между грудей, талия была схвачена тонким ремешком из переплетенных золотых нитей. Никогда еще глаза мои не видели столь роскошно раздетой женщины. Она шепнула:

– Другие в первую очередь освободились бы от драгоценностей. Я же оставила их. Дома, мебель продаются, этого не скажешь о теле и его украшениях.

Я прижал ее к себе.

– С сегодняшнего утра я смиренно принимаю все, что посылает мне судьба: пирамиды, твой поцелуй, эту деревню, весть о том, что мы муж и жена, эту ночь, твои украшения, твои прелести…

Но все это были только цветочки, главное было впереди. Я совершенно потерял голову в ту бесконечно упоительную ночь. Под утро мы лежали так близко прижавшись друг к другу, что мои ресницы подрагивали, когда она что-то шептала.

Ее согнутые и тесно сведенные в коленях ноги образовывали пирамиду. Я дотронулся до них, и они разошлись. Словно поссорились.

Моя Черкешенка! Мои руки и сегодня еще порой обнимают ее воображаемое тело, да и губы ничего не забыли.

* * *

Когда я проснулся, Нур стояла, прислонившись к двери, как вчера. Только теперь она что-то держала в руках и улыбка ее была напряженной.

– Вот мой сын Баязид, которого я прячу, словно родила его во грехе!

Она подошла и положила его словно подношение на мои покорные ладони.

ГОД НЕПОКОРНЫХ
921 Хиджры (15 февраля 1515 – 4 февраля 1516)

В этом ребенке текла чужая кровь, но он появился в моей жизни, чтобы благословить или наказать мою плоть, и потому был моим. Чтобы погубить его во имя Веры, мне понадобилась бы смелость Авраама. Не во взмахе ли ножа, занесенного Другом Господа над сыном, обнаруживается то общее, что роднит религии[41]41
  Авраам (Бытие, XI, 26 – XXV, 11) благодаря своим сыновьям Исмаилу (от Агари) и Исааку (от Сары) традиционно выступает общим предком арабов и евреев. Благословлен Яхве.


[Закрыть]? Самому мне совершить подобное, каждый год прославляемое во время праздника Адха, оказалось не по силам. А ведь долг повелевал мне поступить именно так, ибо в этот год на моих глазах рождалась мусульманская империя, и это дитя представляло для нее угрозу.

– Однажды Баязид, сын Аладина, потрясет основы османского трона. Он один, последний в роду, сможет поднять племена Анатолии, объединить вокруг себя мамлюков и персидских сефевидов[42]42
  Персидская династия, правившая в Персии с 1501-го по 1736 г., достигшая апогея при Аббасе I Великом (1587–1628).


[Закрыть], чтобы одолеть турецкого султана. Он один. Если только султан Селим не расправится с ним с помощью своих людей.

Нур стояла, склонившись над колыбелью сына, и даже не догадывалась, какие муки испытываю я от ее слов. Империя, чью гибель она предрекала, появилась в моих молитвах задолго до того, как я научился молиться, ведь только на нее рассчитывал я в деле освобождения Гранады.

И вот она начала создаваться прямо на моих глазах. Она уже включала в себя Константинополь, Сербию, Анатолию, готовилась подчинить себе Сирию, Ирак, Аравию Пустынную, Аравию Счастливую, Аравию Каменистую, а также Египет. Завтра уже она приросла бы Берберией, Андалузией и, быть может, Сицилией. Все мусульмане могли бы объединиться, как во времена Омейядов[43]43
  Омейяды – династия, основанная Муавией и царившая в мусульманской империи с 661-го по 750 г., а с 756-го по 1030 г. – в Испании. Муавия ввел династический принцип в халифате.


[Закрыть], в лоне одного процветающего и устрашающего халифата, который диктовал бы свою волю неверным. Империя – самая большая моя мечта, самая затаенная моя надежда! Буду ли я служить ей, способствовать ее развитию? Ничуть. Я был обречен бороться с ней либо бежать от нее. Селиму Завоевателю, который убрал со своего пути отца, братьев со всем их потомством – и при этом длань Господа не остановила его, – которому предстояло принести в жертву и своих трех сыновей, так вот этому орудию Божьего гнева противостоял ребенок, которого я намеревался охранять и кормить до тех пор, пока он не станет мужчиной, эмиром, могильщиком этой самой империи и не примется убивать сам, как велит ему закон крови.

Я не делал выбора, за меня выбор сделали жизнь и мои чувства.

Отныне я должен был покинуть Египет, где Баязид и его мать подвергались опасности. Нур в свое время скрыла свою беременность, родить ей помогла Хадра, которая и взяла заботу о младенце на себя. Случись что с няней, и ребенка пришлось бы перевезти в Каир, где бы быстро догадались, чей он сын. И тогда его жизнь висела бы на волоске, да и сам султан Канзох мог выдать его: слишком напуганный турецким султаном, он вряд ли мог отказать ему в такой малой просьбе.

Решение мое созрело само собой: жениться на Нур и возвратиться с нею и ребенком в Фес, где можно будет выдать его за своего сына, а в Египет вернуться позже. Когда никто уже не догадается о его происхождении.

Свадьбу сыграли скромную, поскольку Нур была вдовой: несколько друзей и соседей да один нотариус андалузского происхождения. В момент заключения брака он заметил на стене крест и икону и попросил снять их.

– Не могу, – отвечал я. – Я обещал хозяину дома ничего не трогать здесь до его возвращения.

Нотариус и гости пребывали в замешательстве. И тогда Нур нашла выход из положения:

– Если нельзя снять эти предметы со стены, что нам мешает прикрыть их? – И, не дожидаясь ответа, придвинула к стене ширму.

Мы оставались в доме еще две ночи, а потом с огромным сожалением покинули его. Случай представил его в мое распоряжение, его хозяин копт так и не появился, не подал весточки. Я узнал, что чума поразила Асьют и его окрестности, и подумал, что, вероятно, он стал ее жертвой, как и многие-многие другие. Дай Бог, чтобы я ошибался, но как еще объяснить его отсутствие и особенно молчание. Перед тем как покинуть Каир, я отдал ключи от дома своему мастеру золотых дел Дауду Алеппцу. Будучи братом Йакуба, управляющего Монетным двором, близкого к султану человека, он мог бы защитить дом от посягательств какого-нибудь мамлюка.

* * *

В путь мы пустились в месяце сафар, накануне христианской Пасхи. Первый привал сделали в лачуге Хадры под Гизехом и уже оттуда с Баязидом, которому исполнилось шестнадцать месяцев, отправились в Булак, большой каирский порт на берегу Нила. За разумное вознаграждение нам удалось получить места на «джерме», перевозившей в Александрию рафинированный сахар, выработанный на фабрике, принадлежащей султану. В Булаке было немало и других торговых судов, не менее пригодных для перевозки людей, но я подумал, что лучше все же прибыть в порт Александрии на судне, идущем под королевским флагом, поскольку друзья предупредили меня о возможных трудностях на таможне. Придирчивые чиновники обыскивали там путешественников вплоть до исподнего, причем облагали налогом не только товары, но и деньги.

Избежав этого неудобства, я весь отдался созерцанию античного города, основанного Александром Великим, о котором в восторженных выражениях говорится в Коране и чья могила превратилась в место паломничества. Правда, в наше время от прежнего города осталась лишь тень. Жители еще помнят время, когда сотни кораблей из Фландрии, Англии, Бискайи, Португалии, Сицилии, Апулии, но более всего Венеции, Генуи, Рагузы и турецкой Греции стояли на его рейде. Теперь о том остались лишь воспоминания.

В самом городе напротив порта есть высокий холм, которого не было в античные времена и который является нагромождением руин. Там находят ценные старинные предметы. На вершине этого холма выстроили башню, с нее день и ночь ведется наблюдение за проходящими судами. За каждое судно, о котором наблюдатель сообщает таможне, он получает вознаграждение, если же он засыпает или отлучается с поста, в то время как в порт заходит судно, он подвергается штрафу в размере, в два раза превышающем вознаграждение.

За пределами города также находятся очень древние сооружения, среди которых выделяется одна высокая и мощная колонна, возведенная Птолемеем. На ее верхушке будто бы находилось огромное стальное зеркало, которое было способно зажечь вражеское судно, пытавшееся пристать к берегу[44]44
  Лев Африканский путает Колонну-мачту, известную в Европе как колонна Помпея, с Фаросским маяком.


[Закрыть].

Многое стоило бы осмотреть, но мы спешили и дали себе слово когда-нибудь вернуться и спокойно все обойти.

На египетском судне мы прибыли в Тлемсен, где целую неделю отдыхали, прежде чем снова пуститься в путь.

* * *

Я вновь облачился в прежнее платье и, чуть только оказался внутри крепостной стены Феса, закрыл лицо тайлассаном. Я не хотел, чтобы о моем приезде стало известно прежде, чем я повидаюсь со своими, то есть отцом, матерью, Вардой, Сарват, а также узнаю новости о Харуне и Мариам.

Я не мог не остановиться перед своим недостроенным дворцом. Он был таким, каким я его оставил, разве что зарос травой. До дома Кхали было рукой подать. Незнакомый человек сказал мне, что моя мать больше здесь не живет. Я был так взволнован, что не смог задать других вопросов и направил мула к дому отца.

Сальма прижала к груди сначала меня, потом Нур и Баязида, удивившись, что я дал сыну такое необычное имя и наградил такой светлой кожей. Она ничего не сказала, но по ее глазам я прочел, что отца больше нет. Слеза, скатившаяся по ее щеке, подтвердила мою догадку. Но начала она с другого.

– У нас мало времени. И прежде, чем ты снова пустишься в путь, послушай, что я тебе скажу.

– Но я не собираюсь уезжать!

– Выслушай меня, а там решай.

Она говорила больше часа, словно уже тысячу раз обдумывала, что скажет мне в день моего возвращения.

– Я не могу проклинать Харуна, но он погубил нас всех. За смерть Зеруали в Фесе его никто не осудил. Увы! На этом он не остановился.

Некоторое время спустя после моего изгнания, – рассказывала она, – султан выслал отряд в двести человек, чтобы схватить Харуна, но горцы встали на его защиту. Шестнадцать человек попали в засаду в горах и погибли. Когда весть об этом долетела до Феса, на улицах появилось объявление о вознаграждении за голову Проныры. Наши дома были взяты под наблюдение, день и ночь за нами следили, допрашивали всякого, кто к нам направлялся, так что даже самые близкие и родня боялись нас навещать. С тех пор что ни неделя, то весть о новом преступлении Харуна и его банды – нападение на отряд сопровождения, ограбление каравана, расправа над путниками.

– Ложь! – вскричал я. – Я знаю Харуна. Он мог убить ради мести либо защищаясь, но ограбить!..

– То, что не ложь, важно лишь для Бога, а для нас главное, что думают люди. Твой отец снова стал подумывать о переезде в Тунис или другой какой город, но сердце его не выдержало. Это случилось внезапно, в прошлом году, на рамадан. – Сальма набрала воздуха в грудь перед тем, как продолжить: – Он пригласил нескольких друзей отпраздновать с нами окончание поста, но никто не осмелился переступить порог этого дома. Жизнь стала ему невмоготу. На следующий день во время сиесты я услышала, как что-то упало. Вышла. Он лежал на земле в патио, по которому с утра нервно расхаживал. Ударился головой о край бассейна. Он уже не дышал.

В груди у меня началось жжение. Я закрыл лицо руками. Мать продолжала рассказ, не глядя на меня:

– Женщины смиряются с бедой, а мужчины ломаются. Твой отец был в плену у своего честолюбия. Меня же научили подчиняться.

– А что Варда?

– Она покинула нас после смерти Мохаммеда. Осталась без мужа, без дочери, у нее здесь никого больше нет. Думаю, она вернулась на родину, в Кастилию. – И добавила вполголоса: – Не нужно нам было уезжать из Гранады.

– Возможно, мы туда еще вернемся.

Сальма не удостоила меня ответом. Лишь махнула рукой, словно желая прогнать назойливую муху.

– Лучше спроси о своей дочери.

Лицо ее осветилось, как и мое.

– Я ждал, когда ты заговоришь о ней. Не осмелился прерывать тебя. Когда я уезжал, она была такой крохой!

– Теперь это толстушка и такая отчаянная. Сейчас она у Сары, дружит с ее внуками.

Час спустя появились Сара с Сарват. На шею мне, против всякого ожидания, бросилась Сара, дочь же держалась на расстоянии. Саре пришлось представить ей меня:

– Сарват, это твой отец.

Девочка шагнула ко мне и замерла.

– Ты был в Том…

– Нет, не в Томбукту, а в Египте, и привез тебе братика.

Я посадил ее на колени, покрывая поцелуями, вдыхая запах ее черных гладких волос, гладя по голове. У меня было ощущение, что я в точности повторяю то, что видел сотни раз: как мой отец держит на руках сестру.

– Есть ли новости о Мариам?

Отвечать взялась Сара:

– Вроде бы видели ее с саблей в руках рядом с мужем. Но про них столько всего говорят…

– А ты веришь в то, что Харун – разбойник?

– Среди людей всегда найдутся непокорные. Публично их проклинают, а оставшись наедине с собой, боготворят. Даже среди евреев имеются такие. В этой стране они тоже есть: налогов не платят, всегда вооружены. Мы зовем их караимы. Да ты, верно, знаешь.

– Да, – подтвердил я. – Их сотни, они живут по военным законам в горах Деменсеры и Хинтаты, под Марракешем. – Я снова заговорил о том, что интересовало меня в первую голову: – Веришь ли ты, что в Фесе есть люди, которые втайне боготворят Харуна и Мариам?

Тут уж не выдержала Сальма:

– Да будь Харун бандитом, разве б на него так ополчились! Когда он убил Зеруали, то чуть не стал героем. Тогда захотели представить его вором. В глазах людей золото пачкает сильнее крови. – И добавила так, будто кто-то другой говорил вместо нее: – Ни к чему оправдывать твоего зятя. Станешь защищать его, снова будешь объявлен его сообщником.

Мать боялась, как бы желание помочь Харуну и Мариам не заставило меня наделать новых ошибок. Она была права, и все же я должен был попытаться что-то сделать для своего друга. То, как я был изгнан, привело меня к мысли, что теперь султан Феса меня выслушает.

В это время султан вел военные действия против португальцев в Булауане. Несколько месяцев следовал я за его войсками, порой берясь за оружие. Я был готов на все, чтобы получить прощение. В перерывах между боями мне удавалось побеседовать с ним, его братьями и советниками. Однако это ни к чему не привело. Один близкий к султану человек в конце концов признал, что многие преступления были несправедливо приписаны Харуну. И добавил с обезоруживающей искренностью:

– Даже если б мы и простили его за то, что он совершил, как мы сможем простить его за то, в чем его обвиняем?

Настал день, когда я прекратил попытки добиться прощения для Харуна. Не потому, что мне это удалось, а потому, что я получил некие сведения, которые требовали проверки. Я вернулся в Фес, взял Сальму, Нур, Сарват и Баязида и, ничего не сообщая им о своих намерениях, пустился в путь, решив не оглядываться назад. В Фесе у меня остался лишь недостроенный дворец – камни, лишенные воспоминаний и полные сожалений.

* * *

Наше путешествие длилось недели, но цели назначения я никому не открывал, к тому же это было не место, а человек: корсар Аррудж по прозвищу Барберусс[45]45
  Барберусс Аррудж (1474–1518) – корсар с острова Митилена, вместе со своим братом Хайраддином разбойничал в Средиземном море. Им удалось создать в Алжире в 1516 г. государство, вассальное по отношению к Османской империи. Его брат после его смерти стал союзником Франции против Карла V.


[Закрыть]. Я узнал, что Харун у него, и отправился в Тлемсен, оттуда взял восточнее, избегая городов, занятых кастильцами, таких как Оран, Мерс ал-Кебир, и останавливаясь там, где можно было встретить выходцев из Гранады: в Алжире и особенно Шершеле, чье население чуть не целиком состояло из андалузских беженцев.

Свою ставку Барберусс разместил в небольшом портовом городе Джиджелли, отвоеванном у генуэзцев в прошлом году. Не успев туда добраться, я узнал, что он осадил Буджию, а поскольку этот город находился на пути моего следования, я наведался туда, оставив родных в безопасном месте в нескольких милях, у имама сельской мечети, пообещав вернуться тотчас после осмотра поля боя.

В Буджии я и повстречался с Барберуссой, как рассказываю о том в «Описании Африки». У него и впрямь была рыжая борода, доставшаяся ему от природы, хотя, возможно, он и подкрашивал ее хной, поскольку человек он был немолодой, казался старше своих лет и держался молодцом, благодаря воле к победе. Он сильно хромал, а вместо левой руки у него был протез из серебра. Руку он потерял во время предыдущей осады Буджии, закончившейся разгромом его войска. На этот раз боевые действия разворачивались как будто бы более успешно. Он уже отвоевал старую цитадель и собирался занять крепость, в которой засели кастильцы.

В день моего появления в его лагере в боях наступила передышка. Перед шатром главнокомандующего стояла стража, один из охранников был родом из Малаги. Он-то и позвал Харуна, и по тому, с какой почтительностью это было сделано, я понял, что мой друг один из военачальников Барберусса. Вскоре мы уже бросились в объятия друг другу и долго стояли так, обмениваясь лишь дружескими ударами в плечо или по спине и выражая этим все накопившееся за годы разлуки – и радость встречи, и боль. Харун представил меня Арруджу как известного поэта и дипломата, а отчего так – я понял лишь позднее. Корсар вел себя по-королевски, выражал свои мысли коротко, не подлежащими обсуждению фразами, вроде вполне понятными, но с каким-то тайным подтекстом. Речь зашла о победах, одержанных Селимом, о нарастающей самоуверенности кастильцев. Он грустно заметил, что на Востоке солнце ислама восходит, а на Западе заходит.

После Харун повел меня в свою палатку, не такую просторную и роскошную, как шатер корсара, но довольно-таки вместительную, рассчитанную человек на десять. Там было вдоволь напитков. Вопросов задавать не пришлось, Харун сразу принялся говорить о том, что меня тревожило.

– Я убивал лишь убийц, грабил лишь воров. Ни на секунду не забывал о Боге. Разве что перестал дрожать от страха перед богатыми и власть предержащими. Здесь я воюю с неверными, которых наши правители обхаживают, защищаю города, которые они оставляют. Мои товарищи – разбойники всех сортов. Но разве не из внутренностей кашалота добывается серая амбра?

Все это он проговорил так, словно читал наизусть суру. Затем добавил совершенно иным тоном:

– Твоя сестра неподражаема. Атласская львица. Она дома, в Джиджелли, в шестидесяти милях отсюда, с нашими тремя сыновьями, младшего из которых зовут Хасан.

Как тут было не разволноваться.

– Я ни секунды в тебе не сомневался.

Когда мы были детьми, Харун всегда брал в спорах верх. Но на сей раз я был вынужден рассказать ему, как его поступки отразились на моей семье. Он помрачнел.

– В Фесе я представлял для них угрозу. Здесь буду их защитником.

Неделю спустя мы были в Джиджелли. Остатки моей семьи воссоединились, десять беженцев собрались под крышей корсара. Я вспоминаю о том времени, как о редкой счастливой поре, выпавшей на мою долю, которую я охотно продлил бы.