Текст книги "Лев Африканский"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

ГОД КОРОЛЯ ФРАНЦИИ
931 Хиджры (29 октября 1524 – 17 октября 1525)

Снег, предвестник смерти и поражения, выстлал в этом году мой путь в третий раз в жизни. Как в Гранаде в пору моего детства, как в Атласских горах в пору моего процветания, он вновь напомнил мне о неотвратимости Рока.

Я возвращался с Гвичардини из Павии, выполнив самое необычное из поручений, а также и самое тайное, поскольку из всех христианских государей о нем знали только Папа и король Франции.

Внешне все было обставлено так, будто флорентиец послан Климентом VII с миссией оказания добрых услуг. В последние месяцы было пролито много крови. Войска императора сделали попытку овладеть Марселем, обрушив на город сотни пушечных ядер. Но безуспешно. Король Франции ответил тем, что захватил Милан и обложил осадой Павию. Оба войска неминуемо должны были сойтись для решающей схватки в Ломбардии, и долгом Папы было предотвратить кровопролитие. Долгом, не соответствующим его интересам, поскольку, как мне объяснил Гвичардини, только соперничество между двумя христианскими державами оставляло Святому Престолу хоть какое-то независимое положение. «Чтобы быть уверенными, что мира заключено не будет, мы и должны стать посредниками».

Однако более важным было другое поручение, то, на котором я сосредоточил все свое внимание. Папе стало известно, что в стан французского короля направился посланник падишаха. Подходящий случай, чтобы вступить в переговоры с турками. Для этого Гвичардини и мне надлежало встретиться под стенами Павии с турецким посланником, с тем, чтобы передать ему устное послание Климента VII.

Невзирая на холод, мы достигли линии французских войск меньше чем за неделю. Сперва нас принял высокопоставленный дворянин, маршал Шабан, синьор Ля Палис[61]61
  Ля Палис де Шабан (1470–1525) – маршал Франции, один из самых блестящих военных деятелей своего времени при Карле VIII, Людовике XII и Франциске I. Убит при Павии. Осталась песенка, сочиненная его солдатами: «За четверть часа до смерти он был еще жив!»


[Закрыть], который был хорошо знаком с Гвичардини. Он был нимало удивлен нашему появлению, поскольку еще одно доверенное лицо Папы, датарий Маттео Джиберти, прибыл неделю назад. Нисколько не обескураженный, мой спутник полушутя ответил, что «предварять явление Христа Иоанном-Крестителем» вполне в порядке вещей.

Подобное фанфаронство было нам весьма на руку, в тот же день флорентиец был принят королем. Я не был допущен на переговоры, но смог приложиться к руке монарха, для чего мне почти не пришлось наклоняться, поскольку он на добрую пальму был выше меня. Его глаза скользнули по мне как тень тростника, а затем рассыпались на множество искрящихся точек, тогда как мои словно зачарованные вперились в ту часть его физиономии, где непомерный нос навис над тонкой щеточкой усов. Из-за такого строения лица улыбка Франциска казалась ироничной даже тогда, когда была всего лишь благожелательной.

Гвичардини вышел из круглой палатки, где проходила его встреча с королем, очень довольный. Король подтвердил ему, что посланник Солимана прибудет завтра, и выказал большое воодушевление по поводу идеи переговоров между Римом и Константинополем.

– Что может быть лучше, чем благословение Святого Престола в момент заключения союза с неверными? – изрек флорентиец, имея в виду Франциска, и добавил, довольный тем, что захватил меня врасплох: – Я поставил его в известность, что со мной мусульманин, знающий турецкий язык. Его Величество спросил, мог бы ты послужить толмачом.

Однако, когда пришло время переводить, я застыл, не владея своей челюстью. Король метнул в меня убийственный взгляд. Гвичардини покраснел от гнева и смущения. К счастью, у посланника падишаха был свой переводчик, знавший к тому же французский язык.

Из всех присутствующих только один человек понимал мое волнение и разделял его, хотя его положение не позволяло ему показывать это, во всяком случае, до тех пор, пока не закончится представление сторон друг другу. И только после того, как он вслух прочел письмо султана и обменялся с королем любезностями, он подошел ко мне, горячо сжал меня в своих объятиях и громко молвил:

– Я знал, что встречу здесь друзей и союзников, но не ожидал увидеть брата, которого давно потерял из виду.

Когда были переведены его слова, взгляды всех присутствующих уставились на меня. Гвичардини снова мог высоко поднять голову. Я же лишь глупо и недоверчиво повторял:

– Харун!

Накануне мне сказали, что посланника падишаха зовут Харун Паша. Но у меня и мысли не возникло, что это может быть мой лучший друг, родственник, почти брат.

Лишь вечером удалось нам остаться наедине в роскошном шатре, раскинутом для Харуна его людьми. Его Превосходительство Проныра был в высоком и тяжелом тюрбане из белого шелка, украшенном огромным рубином и павлиньим пером. Он поспешил освободиться от него, явно с чувством облегчения, обнажив седеющую голову. И тут же приступил к рассказу:

– После нашего совместного путешествия в Константинополь я не раз переступал порог блистательных врат в качестве посланника Арруджа Барберуссы – да смилуется над ним Господь! – затем его брата Хайреддина. Я выучился говорить по-турецки и придворному обхождению, обзавелся друзьями в диване и вел переговоры о присоединении Алжира к оттоманскому султанату. До дня Страшного Суда буду этим гордиться. Теперь от границ Персии до Магриба, от Белграда до Йемена Счастливого, – он сделал широкий жест рукой, – существует единая мусульманская империя, чей властелин дарит меня своим доверием и благожелательным отношением. А ты, чем все эти годы занимался ты? – продолжил он с нескрываемым упреком. – Правда ли, что ты теперь высокопоставленный чиновник при папском дворе?

Я нарочно воспользовался его же выражением:

– Его Святейшество дарит меня своим доверием и благожелательным отношением. – И далее счел необходимым добавить, делая ударение на каждом слове: – Он отправил меня сюда для встречи с тобой. Он желает установления связей между Римом и Константинополем.

Я ожидал радости, удивления, воодушевления в ответ на это официальное заявление, но был неприятно поражен и даже раздосадован. Харун вдруг все свое внимание сосредоточил на пятнышке грязи на своем пышном рукаве. Потерев то место, подув на него, он соизволил снизойти до меня:

– Говоришь, между Римом и Константинополем? А с какой целью?

– Во имя мира. Разве не было бы чудесно, чтобы вокруг Средиземного моря мирно, без войн и пиратства, жили христиане и мусульмане, чтобы я мог отправиться с семьей из Александрии в Тунис, не опасаясь какого-нибудь сицилийца?

И вновь пятно на рукаве приковало его внимание. Он принялся еще старательнее оттирать его, энергично отряхиваться, после чего сурово взглянул мне в глаза:

– Послушай, Хасан! Если ты хочешь вспомнить о нашей дружбе, школьных годах, семье, будущей женитьбе моего сына на твоей дочери, поговорим не спеша за накрытым столом, и, клянусь, я возрадуюсь как никогда. Но если ты говоришь от лица Папы, а я – от лица султана, тогда разговор будет иной!

– Но в чем ты меня упрекаешь? – пробовал я оправдаться. – Я ведь говорил только о мире. Разве не в порядке вещей, чтобы люди разных вероисповеданий, упоминаемые в Коране, перестали истреблять друг друга?

Он перебил меня:

– Так знай же, что Константинополь и Рим, Константинополь и Париж разделяет Вера, а интересы – благородные либо корыстные – их сближают. Не говори мне ни о мире, ни о Коране, поскольку речь вовсе не о том, и не о том думают наши правители.

С детства у меня не получалось спорить с Пронырой, и на сей раз мой ответ свидетельствовал о капитуляции перед ним.

– И все равно я усматриваю общие интересы у твоего и своего хозяина: ни одному, ни другому не понравилось бы, чтобы империя Карла V распространилась на всю Европу и на Берберию!

Харун улыбнулся:

– Теперь, когда мы говорим на одном языке, я могу тебе признаться, почему я здесь. Я доставил королю подарки, обещания и даже сотню неустрашимых наездников, которые будут сражаться на его стороне. Наша битва сродни этой: известно ли тебе, что французские войска пленили Уго де Монкаду[62]62
  Уго де Монкада (ум. 1528) – испанский военный. Был на службе у кардинала Колонна против Климента VII, участвовал в разграблении Ватикана.


[Закрыть], которого я разбил наголову под Алжиром после смерти Арруджа? А то, что наш флот получил приказ вмешаться, если имперцы снова попытаются завладеть Марселем? Мой господин решил скрепить союз с королем Франции и потому множит дружеские жесты в отношении его.

– Можешь ли ты обещать королю, что наступление османских войск затем не продолжится по всей Европе?

Харун был, казалось, поражен моей наивностью.

– Если мы напали бы на мадьяр, чей государь не кто иной, как свояк императора Карла, король Франции и не подумал бы упрекать нас в этом. Если бы мы осадили Вену, которой правит родной брат императора, было бы то же.

– Неужели короля Франции не осудят его собственные пэры, если он позволит кому-то захватить христианские земли?

– Разумеется, осудят, но мой господин готов в обмен предоставить ему право контроля за храмами Иерусалима и христианами Леванта.

Мы замолчали, погрузились каждый в свои мысли. Харун облокотился о сундук и улыбнулся.

– Когда я сказал королю Франциску, что привел ему сотню солдат, он показался мне озадаченным. Мне даже подумалось, что он откажется от их помощи в бою, но затем стал горячо благодарить меня. И велел передать своим воинам, что эти конники – христианские подданные султана. – И без всякого перехода заговорил о другом: – Когда вернешься к своим?

– Когда-нибудь непременно, – неуверенно ответил я, – когда Рим потеряет для меня свою притягательную силу.

– Когда мы встретились с Аббадом ле Сусси в Тунисе, он сказал мне, что Папа посадил тебя на год под арест.

– Я безжалостно критиковал его.

У Харуна случился приступ смеха.

– Ты, Хасан, сын Мохаммеда Гранадца, позволил себе критиковать Папу в самом Риме! Аббад даже сказал, что ты упрекал Папу в том, что он – чужестранец.

– Не совсем так. Но я предпочитал, чтобы на трон взошел итальянец, и по возможности из флорентийского рода Медичи.

Мой друг прямо-таки опешил, когда понял, что я не шучу.

– Медичи, говоришь? Ну что ж, как только вернусь в Константинополь, потребую, чтобы халифами становились не турки, а снова потомки Аббаса[63]63
  Аббас (ум. в 652 г.) – дядя Магомета, один из потомков которого основал династию Аббасидов.


[Закрыть].

Он в задумчивости погладил свою шею и затылок и повторил:

– Так ты за Медичи?

Пока мы беседовали, Гвичардини уже лелеял самые замысловатые надежды, уверенный, что мои отношения с посланником падишаха предоставляли неслыханный шанс для дипломатии Ватикана. Позже мне пришлось умерить его пыл и дать ему почувствовать все безразличие к Риму, которое выказал мой друг. Но флорентиец отвел все мои возражения:

– В качестве посла Харун Паша не преминет донести падишаху наши предложения. Первый шаг сделан, и пройдет совсем немного времени, прежде чем мы будем принимать в Риме османского эмиссара. Может, нам с тобой еще придется отправиться в Константинополь.

Но прежде чем делать следующий шаг, было самое время отчитаться перед Папой за проделанную работу.

* * *

По дороге в Рим снежная буря, о которой я упомянул, застала нас в пути в нескольких милях южнее Болоньи. С первыми настигшими нас порывами ветра память вернула меня в Атласские горы, в те ужасные мгновения, когда я ощутил, что со всех сторон, подобно своре голодных волков, подступает смерть и что с жизнью меня связывает лишь рука моей Хибы, которую я остервенело сжимаю. Я шептал имя моей прекрасной нумидийской рабыни, словно никто так и не заменил ее в моем сердце.

Ветер усилился, солдатам нашего эскорта пришлось спешиться, чтобы попытаться укрыться. Я последовал их примеру, как и Гвичардини, которого тут же потерял из виду. Мне казалось, я слышу голоса, крики, проклятия, вижу время от времени чей-то силуэт, за которым пытаюсь следовать, но который пропадает так же неожиданно, как появляется. Вскоре я потерял лошадь, побежав наугад, наткнулся на дерево и, дрожа от холода, ухватился за него. Когда буран унялся и меня нашли, я без чувств лежал в сугробе с переломанной ногой. Вероятно, я недолго пробыл в таком положении, и это спасло меня от ампутации. Но передвигаться самостоятельно я не мог и весь горел.

Мы вернулись в Болонью, где Гвичардини разместил меня на небольшом постоялом дворе недалеко от Коллегии испанцев. Сам же на следующий день выехал в Рим, предрекая, что не пройдет и десяти дней, как я последую за ним. Однако это было сказано для того, чтобы подбодрить меня, поскольку, добравшись до Рима, он посоветовал Маддалене поскорее отправиться вместе с Джузеппе ко мне, захватив мои записки, чтобы я мог победить скуку. И впрямь трудно было свыкнуться с бездействием, и первое время я пребывал в мрачном состоянии духа, проклиная и снег, и судьбу, и несчастного хозяина, терпеливо прислуживавшего мне.

Покинуть его постоялый двор удалось лишь под конец этого года. Сперва я был на пороге смерти, а едва оправившись, стал беспокоиться за ногу. Она так раздулась и онемела, что мне снова грозило лишиться ее. От бессильного гнева и отчаяния я погрузился в работу и день и ночь корпел над своей частью словаря, обещанной саксонскому печатнику. В эти несколько месяцев на свет появились и шесть первых книг «Описания Африки». В конце концов я даже стал находить некоторое удовольствие в своем положении сидячего писаки, раскаявшегося путешественника и в полной мере вкусил прелести общения со своим семейством. Правда, меня все же не оставляло беспокойство по поводу происходящего.

Я был еще очень нездоров, когда Маддалена в начале марта передала мне весть, которая уже потрясла всю Италию: имперские войска разбили армию Франциска под Павией[64]64
  Битва при Павии произошла 24 февраля 1523 г. Франциск I был пленен испанцами.


[Закрыть]. Распространился слух, согласно которому Франциск был убит; но вскоре нам предстояло узнать, что он жив и пленен. Однако от этого положение не становилось менее катастрофичным: какова бы ни была судьба монарха, стало ясно – французы еще долго не смогут противостоять амбициозным планам Карла V.

Думал я и о Клименте VII, который открыто выказал свой доброжелательный настрой по отношению к Франциску и оттого должен был разделить с ним поражение. Как же ему достойно выйти из этого положения? Помириться с императором, упредив его гнев? Или, напротив, использовать свое влияние, чтобы объединить христианских государей против императора, забравшего слишком большую власть и ставшего опасным для всех? Я бы дорого дал, чтобы иметь возможность переговорить с Папой. А еще больше – с Гвичардини, особенно после того, как получил от него в начале лета письмо, содержащее следующую загадочную и ужасающую своей иронией фразу: Только чудо способно еще спасти Рим, и Папа хотел бы, чтобы его совершил я!

ГОД ЧЕРНЫХ БАНД
932 Хиджры (18 октября 1525 – 7 октября 1526)

Он стоял передо мной: изваяние из плоти и железа, обладавшее способностью громогласно хохотать и предаваться гневу.

– Я вооруженная опора Церкви!

Его прозвали «большим дьяволом» и таким – непокорным, бесстрашным, с наскока берущим женщин и крепости – и любили; его боялись и боялись за него, Бога молили, чтобы он защитил его и защитил от него.

– Мой неисправимый кузен Джованни, – говаривал Климент с нежностью и смирением.

Кондотьер и Медичи, он был сама Италия. Бывшие у него под началом войска под стать ему отличались продажностью и великодушием, властностью и справедливостью, безразличием к смерти. В этом году они взялись служить Ватикану. Их прозвали Черные банды, а их главарь вскоре прославился уже не как Джованни Медичи, а как Джованни Черных банд.

Наше знакомство состоялось в Болонье. Впервые выйдя на улицу после долгого пребывания взаперти, я непременно хотел нанести визит мессиру Якопо Сальвиати, почтенному дворянину, окружившему меня заботой на всем протяжении моей болезни, посылавшему мне без счету деньги, книги, одежду и подарки. Гвичардини попросил его не оставить меня своими заботами, и он с отцовским прилежанием отнесся к этому поручению, не пропустив ни одной недели, чтобы не справиться о моем здоровье. Сальвиати был одним из самых знатных жителей Болоньи, образ его жизни отличался роскошью, достойной лучших итальянских родов. Женат он был на сестре Папы Льва, а его дочь Мария вышла замуж за Джованни Медичи, правда, нужно признать, на свою беду, поскольку видеть мужа ей приходилось очень редко, лишь в перерывах между походами и любовными увлечениями.

В этот день, однако, он явился в дом Сальвиати, не столько ради жены, сколько ради сына, шестилетнего мальчугана. Я подходил ко дворцу, опираясь на плечо Маддалены, когда послышался стук копыт. В окружении четырех десятков своих приверженцев к тому же дому приближался кондотьер. Прохожие зашептали его имя, кто-то приветствовал его, кто-то старался не попасться ему на глаза. Я посторонился, давая ему дорогу. Еще издали он громко позвал:

– Козимо!

В одном из окон мелькнула детская головка. Джованни перешел на рысь, а когда приблизился к дому, приказал ребенку, обнажив шпагу:

– Прыгай!

Маддалена чуть не лишилась сознания и закрыла лицо рукой. Я и сам был глубоко потрясен. Мессир Якопо вышел навстречу зятю. Он был явно недоволен, как бывают недовольны перед лицом неизбежной ежедневной беды, но промолчал. Малыш же не выказал ни удивления, ни испуга. Поставив ногу на фриз, он спрыгнул. В последнюю минуту его отец, выпустив шпагу из рук, подхватил его под мышки и поднял над головой.

– Как дела у моего принца?

Отец и дитя смеялись, а вместе с ними и весь эскорт. Силился улыбнуться и Якопо Сальвиати. Завидя меня, он воспользовался моим присутствием, чтобы разрядить обстановку, и церемонно представил меня своему зятю:

– Мессир Иоанн-Лев, географ, поэт, дипломат на службе понтифика.

Кондотьер соскочил с лошади. Ему подали шпагу, которую он вложил в ножны, после чего с чрезвычайной веселостью, в свою очередь, представился мне:

– А я вооруженная опора Церкви!

Он носил коротко остриженные волосы, пышные, разделенные надвое усы, его острый, как шпага, взгляд пронзал насквозь. В первую минуту он показался мне отталкивающим. Но очень скоро я изменил свое мнение, поддавшись, как и многие другие, на его удивительную способность оставлять свои гладиаторские замашки и превращаться в истого флорентийца, тонкого и проницательного Медичи.

– Я знаю, вы были в Павии, – сказал он.

– Я провел там лишь несколько дней вместе с мессиром Франческо Гвичардини, – отвечал я.

– Я был неподалеку. Осматривал свое войско по дороге на Милан. А когда вернулся, османский посланник уже был таков, как и вы.

Он понимающе улыбнулся. Чтобы не выдать ненароком тайну своей миссии, я предпочел промолчать и отвести взгляд.

– Я узнал, что недавно из Парижа в Константинополь было отправлено послание с просьбой к туркам напасть на Венгрию, дабы вынудить Карла V отвратить свой взор от Италии, – продолжил он.

– Разве король Франции не в плену в Испании?

– Это не мешает ему вести переговоры с Папой и султаном и посылать своей матери, регентше, указания, как поступать.

– Разве он не при смерти?

– Теперь нет. Смерть отступилась от него.

Поскольку я упорно не желал высказывать собственного мнения, ограничиваясь вопросами, Джованни спросил меня в упор:

– Не кажется ли вам странной сложившаяся коалиция: Папа – союзник Франциска, союзника падишаха?

Пытался ли он прощупать, как я отношусь к туркам? Или разузнать, о чем говорилось с Харун Пашой?

– Я думаю, падишах, какова бы ни была его сила, не в состоянии решать исход войны в Италии. Сотня солдат на поле битвы важнее ста тысяч человек на другом конце континента.

– А кто, по-вашему, самый сильный в Италии?

– Битва при Павии ясно показала кто.

Мой ответ ему явно пришелся по душе. Он заговорил со мной дружески и даже с долей восхищения.

– Я счастлив это слышать, поскольку Папа в Риме колеблется, а ваш друг Гвичардини подталкивает его к битве с Карлом и союзничеству с Франциском, хотя второй – пленник первого. Мое положение не позволяет мне высказывать всего, что мне приходит в голову по этому поводу, иначе я дам повод думать, что боюсь схватки с имперцами, но вы-то отдаете себе отчет, что ваш покорный слуга не совсем не прав, а умнейший Гвичардини совершает безумие, толкая Папу на этот шаг.

Посчитав, что разговор принял слишком серьезный оборот, он перешел на шутливые истории из охотничьего быта. Как вдруг снова вернулся к политике:

– Вы должны донести свое мнение до Папы. Почему бы вам не отправиться в Рим вместе со мной?

В мои планы как раз входило положить конец слишком затянувшемуся пребыванию в Болонье. И потому я принял его приглашение, рассудив, что путешествие в компании с Джованни Медичи может быть сколь приятным, столь и безопасным, ведь к нему не осмелится приблизиться ни один разбойник. На следующий день я, Маддалена и Джузеппе пустились в путь в окружении устрашающих воинов из Черных банд, ставших нашими чрезвычайно предупредительными друзьями.

* * *

После трех дней пути мы достигли резиденции Джованни – восхитительного замка Треббио, где и заночевали. На следующий день на заре миновали Флоренцию.

– Вы, должно быть, единственный из Медичи, кто незнаком с этим городом! – воскликнул кондотьер.

– Мы чуть было не остановились здесь с Гвичардини по дороге на Павию, но время поджимало.

– Что за варвар это время, помешавшее вам увидеть Флоренцию! И на сей раз у нас его нет, но я не прощу себе, если не покажу вам ее.

Никогда прежде не приходилось мне осматривать город с войском в качестве сопровождения. Вдоль виа Ларга и до дворца Медичи, куда мы некстати нагрянули, был устроен настоящий утренний смотр войск. Привратник вышел нам навстречу, приглашая войти, но Джованни резко отказался.

– Дома ли мессир Алессандро?

– Думаю, они почивают.

– А мессир Ипполито?

– Тоже. Прикажете разбудить?

Джованни презрительно передернул плечами и двинулся прочь. Вскоре он указал мне на строящееся здание:

– Церковь Святого Лаврентия. Здесь теперь трудится Микеланджело Буонарроти, но входить я не осмеливаюсь, он может выставить за дверь. Наше семейство он не любит, да и нрав у него крутой. Впрочем, оттого он и вернулся во Флоренцию. Большая часть наших великих мастеров обосновалась в Риме. Но Лев X, собравший вокруг себя целую плеяду талантливых людей, все же предпочел удалить Микеланджело и поручить ему этот заказ.

Джованни двинулся в сторону Домского собора. По обеим сторонам улицы стояло много прекрасных домов, но таких роскошных, как в Риме, все же не было.

– Вечный город полон произведений искусства, – признал мой проводник, – но Флоренция сама по себе – шедевр. Флорентийцы – авторы всего самого лучшего, что производится.

Точно так же вам скажет и житель Феса!

Когда мы достигли площади Синьории, какой-то знатный человек приблизился к Джованни, чтобы перекинуться парой слов, а в это время вокруг раздалось: «Palle! Palle!»[65]65
  Клич приверженцев Медичи (ит. ист.).


[Закрыть]

– Только не думай, что всех членов нашего рода приветствуют подобным образом. Я единственный, к кому Флоренция еще относится с почтением. Если б, к примеру, мой кузен Джулио, я имею в виду Папу Климента, оказался ныне здесь, его бы освистали. Да он и сам это знает.

– Это ведь ваша родина?

– О да, мой друг, Флоренция – забавная любовница Медичи! Когда мы вдали, она громко взывает к нам, когда мы с ней, она нас проклинает.

– А чего ей надобно сегодня?

Он задумался. Остановив коня посреди улицы, у въезда на Понте Веккьо, на котором толпа, завидя его, заблаговременно расступилась, приветствуя своего героя, – он изрек:

– Флоренция хочет, чтобы ею управлял государь, при условии, что форма правления будет республиканской. Всякий раз, как наши предки об этом забывали, им приходилось горько сожалеть об этом. Ныне Медичи представлены в своем родном городе юным самонадеянным Алессандро. Ему едва исполнилось пятнадцать, но он воображает, что оттого, что он Медичи и сын Папы, Флоренция с потрохами принадлежит ему.

– Сын Папы?

Мое искреннее удивление рассмешило Джованни.

– Не говори, что ты семь лет прожил в Риме и так и не узнал, что Алессандро – внебрачный сын Климента.

Я сознался в своем невежестве. Ему доставило удовольствие просветить меня:

– Когда мой кузен еще не был ни Папой, ни кардиналом, он познакомился в Неаполе с рабыней, мавританкой, которая родила ему сына.

Улица шла в гору и вела ко дворцу Питти. Вскоре мы оставили позади ворота Романа, перед которыми Джованни вновь удостоился почестей горожан. Но на сей раз погруженный в свои думы, он не стал отвечать толпе. Я сделал это вместо него, это привело моего сына в такой восторг, что потом он всю дорогу молил меня снова и снова проделывать приветственные жесты и хохотал.

В день нашего приезда в Рим Джованни настоял на том, чтобы мы вместе отправились в Ватикан. Климент VII совещался с Гвичардини, который вовсе не был рад нам. Видимо, он убеждал Святого Отца принять какое-то трудное решение и боялся, что Джованни переубедит его. Чтобы скрыть свое беспокойство и разузнать о наших намерениях, он выбрал, как обычно, шутливый тон:

– Теперь флорентийцам нипочем не собраться вместе так, чтобы среди них не затесался мавр!

Папа смущенно улыбнулся. Джованни оставался серьезным. Я же отвечал в том же духе с ноткой раздражения в голосе:

– Теперь Медичи нипочем не собраться вместе так, чтобы среди них не затесался народ!

На сей раз раздался подобный удару бича смех Джованни, а его рука дружески хлопнула меня по спине. Рассмеявшись, в свою очередь, Гвичардини перевел разговор на текущие дела:

– Мы получили известие чрезвычайной важности. Король Франциск покинет Испанию до начала поста.

В ходе последовавшей беседы Джованни и я выдвинули ряд доводов в пользу полюбовного решения споров с Карлом V. Все было впустую. Папа полностью находился под влиянием своего друга, а тот убедил его «сопротивляться Цезарю» и быть душой антиимператорской коалиции.

* * *

22 мая 1526 года во французском городе Коньяк на свет появилась «Святая лига»: помимо Франциска и Папы, в нее вошли герцог Миланский и венецианский дож. Это означало войну, одну из самых страшных, которые когда-либо выпадали на долю Рима. Если после битвы при Павии император еще и выжидал какое-то время, то теперь он был полон решимости дойти до конца, как против Франциска, который был освобожден в ответ на письменное обещание, от которого тут же отрекся, чуть только пересек Пиренеи, так и против Папы, принявшего сторону «клятвопреступника». Имперские войска стали собираться в Италии, в районе Милана, Трента и Неаполя. Чтобы противостоять им, Климент мог рассчитывать лишь на храбрость Черных банд и их главаря. Полагая, что главная угроза исходит с севера, последний отправился в Мантую, намереваясь помешать врагу преодолеть По.

Увы! У Карла V имелись союзники в самом папском государстве – некий клан, именовавшийся «империалиста», во главе с могущественным кардиналом Помпео Колонна. В сентябре, воспользовавшись тем, что Черные банды находились вдали, этот кардинал вторгся в пределы кварталов Борго и Трастевере во главе шайки грабителей, которые подожгли несколько домов и провозгласили на площадях, что собираются «освободить Рим от папской тирании». Климент VII укрылся в замке Святого Ангела и, пока люди Колонна опустошали дворец Святого Петра, сидел там забаррикадировавшись. Я и сам чуть было не увел Маддалену и Джузеппе в замок, но в конце концов отказался от этой затеи, посчитав, что было верхом неосторожности в подобных обстоятельствах ступать на мост Святого Ангела. Я закрылся у себя, позволив всему идти своим чередом.

Папа был вынужден принять все требования Колонна и подписал обязательство выйти из Лиги и отказаться от каких-либо санкций против мятежного кардинала. Разумеется, стоило нападавшим удалиться, Папа дал понять всем, что и речи не могло идти о том, чтобы соблюдать навязанное ему с помощью угроз и святотатственных речей соглашение.

На следующий день, пока Климент VII метал громы и молнии против императора и его пособников, в Рим пришла весть о победе, одержанной султаном Солиманом в Мохаче[66]66
  В 1526 г. в битве под Мохачем венгерские войска потерпели сокрушительное поражение от турок.


[Закрыть]. И о гибели короля мадьяр, родственника императора. Папа призвал меня, чтобы спросить, как я считаю, отважатся ли турки атаковать Вену и что будут делать после – двинутся ли в Германию или в Венецию. Я должен был признаться в том, что не имею об этом ни малейшего понятия. Святой Отец выглядел очень озабоченным. Гвичардини считал, что ответственность за это поражение христиан полностью ляжет на императора, воевавшего в Италии и с французским королем, вместо того чтобы защищать христианские земли от турок и бороться с ересью в Германии.

– Как можно ждать того, чтобы германцы помогали венграм, если Лютер твердит им с утра до вечера: «Турки – Божье наказание. Противостоять им – значит противостоять воле Создателя!»

Климент VII одобрительно кивнул. Гвичардини дождался, когда мы выйдем от Папы, чтобы поведать мне о том, что он глубоко удовлетворен ходом событий.

– Победа турок повернет ход истории. Возможно, это и есть чудо, которого мы ждем.

* * *

В этот год я завершил свой труд «Описание Африки». И не дав себе ни дня передышки, взялся за составление хроники своей жизни и событий, которыми она сопровождалась. Маддалена усмотрела в моем творческом порыве дурное предзнаменование.

– Как будто наши дни сочтены, – говорила она.

Я хотел успокоить ее, но был во власти тех же предчувствий. Рим гибнет, мое итальянское житье-бытье подходит к концу, и неизвестно, когда еще представится возможность писать.