Текст книги "Лев Африканский"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

ГОД СОЛИМАНА
929 Хиджры (20 ноября 1522 – 9 ноября 1523)

В этом году падишах снискал мою благосклонность. Разумеется он так никогда об этом и не узнал, но разве это важно? Во мне самом разгорелась распря, во мне она и должна была разрешиться.

Мне пришлось бежать из могучей исламской империи ради спасения ребенка от кровавой мести, и в христианском Риме обрел я халифа, в тени которого так хотел бы жить в Багдаде или Кордове. Рассудок мой упивался этим парадоксом, чего не скажешь о моей совести – она отнюдь не была спокойной. Неужто миновало время, когда я мог гордиться своими единоверцами не только ради того, чтоб потешить свое жалкое тщеславие?

Затем появился Адриан. А вслед за ним Солиман. По возвращении из Туниса меня навестил Аббад, верный своему обещанию. Не успел он рта открыть, как в его глазах я уже прочел соболезнование. Он словно колебался перед тем, как нанести мне удар, пришлось дружески подбодрить его:

– Нельзя упрекать вестника за то, что находится в руках Провидения. Если ты годами был вдали от своей семьи, добрых новостей ждать не приходится. Даже скажи ты, что Нур родила, и то это не будет доброй вестью.

Понимая, что его миссия станет еще труднее, если он позволит мне и дальше шутить подобным образом, он заговорил:

– Жена твоя тебя не дождалась. Она лишь несколько месяцев провела в твоем доме в Тунисе.

Мои ладони покрылись испариной.

– Она уехала, оставив тебе вот это.

И протянул мне письмо. Я распечатал его. Оно было написано каллиграфическим почерком, верно, Нур обратилась к услугам общественного писца. Сами слова исходили несомненно от нее:

Если бы речь шла лишь о моем счастье, я бы ждала тебя годы, пусть мои волосы и поседели бы одинокими ночами. Но я живу ради сына, ради его предназначения, которому однажды суждено осуществиться, если позволит Господь. Тогда мы позовем тебя к себе, чтобы ты разделил с нами почести, как делил трудности. А пока я направилась в Персию, где, за неимением друзей, Баязид будет окружен врагами тех, кто его преследует.

Оставляю тебе Хайат. Я хранила твою дочь, как ты хранил мою тайну, настало время, чтобы каждый взял то, что ему принадлежит. Кто-то скажет, что я недостойная мать, но ты-то знаешь, что я поступаю так ради ее же блага, чтобы не подвергать опасностям, которые поджидают меня и ее брата. Оставляю ее в качестве подарка тебе, когда ты вернешься, она еще больше будет похожа на меня и напомнит тебе о белокурой принцессе, которую ты любил и которая любила тебя. И не перестанет любить тебя в своем новом изгнании.

Ждет ли меня смерть или слава, не позволяй моему образу потускнеть в твоем сердце!

При виде первой слезы, скатившейся по моей щеке, Аббад отошел к окну, делая вид, что рассматривает что-то в саду. Слезы застилали мне глаза, я опустился прямо на пол. Словно Нур стояла передо мной, я бросил ей гневное:

– К чему мечтать о дворце, если можно быть счастливым в хижине у подножия пирамид!

Несколько минут спустя Аббад присел рядом со мной.

– Твоя мать и твои дочери пребывают в добром здравии. Харун каждый месяц посылает им деньги и съестное.

Повздыхав, я протянул ему письмо. Он не хотел его читать, но я проявил настойчивость. То ли мне хотелось, чтобы он не осуждал Нур, то ли из себялюбия я стремился избежать сострадания с его стороны к себе, как мужу, оставленному женой, уставшей от ожидания. А может, была потребность хоть с кем-то поделиться тайной, которую отныне предстояло носить в себе.

Я поведал ему историю моей Черкешенки, начав со случайной встречи у торговца старинными вещами.

– Теперь мне понятно, отчего ты так испугался, когда офицер взял Баязида на руки в порту Александрии.

Я засмеялся. Довольный тем, что удалось развеселить меня, Аббад продолжил:

– Я все не мог взять в толк, почему бы уроженцу Гранады так бояться турок, которые одни лишь в силах вернуть ему однажды его родной город.

– Маддалене тоже невдомек. По ней, так все андалузцы, невзирая на происхождение, должны радоваться каждой победе турецкой армии. Мое равнодушие ее удивляет.

– Откроешься ли ты ей теперь?

Аббад говорил вполголоса. Так же отвечал и я.

– Я расскажу ей все, но не сразу. Прежде я не мог сказать ей о существовании Нур.

Я повернулся к другу. Мой голос стал еще тише:

– Заметил ли ты, до какой степени изменились мы с тех пор, как обосновались в этой стране? В Фесе я не стал бы говорить о своих женах даже с самым близким из друзей. А если и стал, то покраснел бы, да еще и вместе со своим тюрбаном.

Аббад рассмеялся, подтвердив мою правоту:

– Я и сам тысячу раз извинялся, прежде чем спросить у соседа, как здоровье его жены, а он, прежде чем ответить, озирался, не слышит ли кто нас, не то пострадает его честь.

Вдоволь насмеявшись, мы замолчали. Затем Аббад начал какую-то фразу, но засмущался и не довел ее до конца.

– Что ты хотел сказать?

– Еще не время.

– Я открыл тебе столько своих секретов, а ты не говоришь и половины того, что думаешь!

– Я хотел сказать, что отныне ты можешь не скрываясь отдавать предпочтение османам, ведь Баязид больше тебе не сын, к тому же твой покровитель в Риме уступил место инквизитору, а в Константинополе Селим Грозный скончался два года назад и теперь там правит Солиман.

В каком-то смысле Аббад был прав. Отныне я был свободен в выборе своих пристрастий и мог разделить надежды Маддалены. Сколько счастья и душевного покоя ждало бы нас в этом полном событиями мире, когда бы можно было провести линию раздела между радостными и горестными побуждениями! Увы, это было не для меня в силу самой моей натуры.

– Знаю я тебя, – не глядя на меня, продолжал Аббад. – Ты не умеешь сполна отдаваться радости. – Он задумался. – Видно, ты просто не любишь сильных мира сего вообще, а султанов в особенности. Когда один из них одерживает победу, ты тут же оказываешься в стане его врагов, а когда какой-то глупец относится к ним с почтением, для тебя это повод презирать их.

И на этот раз Аббад был прав. Видя, что я даже не пытаюсь оправдываться, он набросился на меня:

– Но почему ты настроен против Солимана?

Он говорил со мной с такой трогающей душу наивностью, что я не мог не улыбнуться. В эту минуту в комнату вошла Маддалена. Она услышала вопрос Аббада, и он поспешил перевести его на итальянский, предвидя, что она будет с ним заодно. Так и случилось:

– Почему, черт возьми, ты враждебен Солиману?

Она медленно приблизилась к нам. Мы по-прежнему сидели, привалившись к стене, как школьники, рассказывающие друг другу суру, в которой речь идет о женщинах. Аббад в смущении встал. Я продолжал сидеть, пребывая в задумчивости. Маддалена пустилась восхвалять падишаха:

– С тех пор как он пришел к власти, настал конец кровопролитию, начавшемуся при его отце. Он не резал ни родных, ни двоюродных братьев, ни сыновей. Высланная из Египта знать вернулась домой. Тюрьмы опустели. Константинополь не нарадуется на молодого государя, сравнивая его поступки с действием благодатной росы, Каир забыл о страхе и трауре.

– Османский султан, который не убивает? – с сомнением произнес я.

– Государь не может не убивать, – взялся отвечать Аббад. – Но Солиману это не доставляет удовольствия, как его предшественнику. Солиман – отпрыск османской породы, и когда речь идет о завоеваниях, ни в чем не уступает своему отцу. Два месяца держит он в осаде рыцарей на острове Родос, собрав там самый большой флот, когда-либо бывший у исламского государя. Среди его военачальников Харун, твой зять, с ним его старший сын, которому предстоит когда-нибудь жениться на твоей дочери Сарват. Хочешь ты этого или нет, твои близкие уже втянуты в эту битву. Даже если у тебя нет желания присоединиться к ним, не стоит ли по крайней мере пожелать им удачи?

Я обернулся к Маддалене, совершенно очарованной речью моего друга. И спросил:

– Если бы я решил, что для нас настал час отправиться в Тунис, что бы ты ответила?

– Одно твое слово, и я с радостью пущусь в путь, подальше от Папы-инквизитора, который ждет только случая, чтобы схватить тебя!

Из нас троих Аббад пребывал в наибольшем возбуждении.

– Ничто не держит вас здесь. Так отправимся в путь вместе!

– Сейчас декабрь. Если нам предстоит плыть по морю, раньше чем через три месяца нечего и думать трогаться в путь, – отвечал я.

– Поедемте со мною в Неаполь, а уж оттуда с наступлением весны отправитесь в Тунис.

– Не вижу в этом ничего невозможного, – раздумчиво проговорил я. – Хорошо, я подумаю!

Аббад не расслышал последней фразы, и чтобы отметить мое согласие и не дать мне возможности передумать, кликнул в окно двух своих слуг. Одному велел сходить за двумя бутылками лучшего греческого вина, другому – набить трубку.

– Ты уже пробовал этот сладкий яд Нового мира?

– Да, приходилось, два года назад у одного флорентийского кардинала.

– А торгуют ли им в Риме?

– Только в некоторых тавернах. Однако tabacchini, которые их содержат, на самом плохом счету у римлян.

– Вскоре весь мир будет покрыт табачными лавками, и репутация tabacchini будет не хуже репутации бакалейщиков и парфюмеров. Я и сам привожу из Севильи большие партии табака и торгую им в Брессе и Константинополе.

Я закурил. Маддалена вдохнула запах, но попробовать отказалась.

– Боюсь задохнуться от дыма!

Тогда ле Сусси посоветовал ей сделать настойку на табаке и пить, добавив чуть-чуть сахара.

* * *

Когда Аббад ушел, Маддалена кинулась мне на шею.

– Я так рада, что мы уедем. Не станем медлить!

– Готовься! Когда Аббад вернется, мы отправимся с ним.

Аббад уехал в Анкону по делам, пообещав вернуться в течение десяти дней. И сдержал обещание, но застал лишь рыдающую Маддалену.

Меня задержали накануне его приезда, 21 декабря, в воскресенье, у меня нашли памфлет, который один французский монах сунул мне в карман по выходе из церкви Святого Иоанна Флорентийского.

Было ли это простой случайностью или намеренным желанием оскорбить меня, но я вновь оказался в замке Святого Ангела в той самой камере, в которой уже сидел два года назад. Тогда я не рисковал ничем, кроме своей свободы, тогда как на этот раз меня могли приговорить к отбыванию наказания в каком-либо отдаленном от Рима городе или даже на галерах.

Возможно, это не произвело бы на меня такого удручающего впечатления, когда б не мое намерение покинуть Рим. Первое время условия заключения были не слишком суровыми. В феврале мне даже доставили передачу от Аббада, показавшуюся мне роскошью: там был шерстяной плащ и пирог с фигами, а также письмо, в котором почти открыто сообщалось о взятии Родоса Солиманом: Море доставило наших на вершину скалы, земля задрожала от наших победных возгласов.

В темнице я отнесся к этому событию как к личному реваншу по отношению к Адриану и его мечтам о крестовом походе. В последующие месяцы условия моего содержания ужесточились – ни книг, ни калама, ни бумаги, ни чернил, ни даже лампады мне не полагалось – все мои связи с внешним миром прервались, а мой страж делал вид, что не понимает ни одного языка за исключением какого-то германского диалекта, и вот тогда я стал воспринимать письмо Аббада как реликвию и повторять фразу о взятии Родоса как магическое заклинание.

Однажды мне приснился сон. Я увидел Солимана, но под тюрбаном его было детское лицо – лицо Баязида. Он одолевал гору, чтобы прийти мне на выручку, но опоздал. Я проснулся, по-прежнему запертый в четырех стенах.

Темнота, холод, бессонница, отчаяние, тишина… Чтобы не спятить, я стал по пять раз в день молиться Богу своих детских лет.

Я ждал, когда из Константинополя ко мне протянется спасительная рука. Но мой спаситель был гораздо ближе, да окажет ему Всевышний помощь!

ГОД КЛИМЕНТА[58]58
  Климент VII (Джулио Медичи) – Папа с 19.11.1523 г. по 25.09.1534 г.


[Закрыть]
930 Хиджры (10 ноября 1523 – 28 октября 1524)

Шаги по коридору, голоса, резкие звуки отпираемой ключом и медленно поворачивающейся на ржавых петлях двери. Я вскочил с постели, ожидая появления в своей камере нежданных гостей.

Вошел один человек. Узнав в нем Гвичардини, я сделал шаг, готовясь обнять его, но что-то меня удержало, словно какая-то невидимая преграда встала на моем пути. То ли на меня так подействовало его, словно выточенное из мрамора лицо, то ли его молчание, длившееся дольше положенного, то ли необычная скованность движений? Мне показалось, что его уста улыбаются, но я был не уверен, мешала темнота; когда же он заговорил, голос его звучал бесстрастно и подчеркнуто строго:

– Вас желает видеть Его Святейшество.

Горевать мне или радоваться? Для чего Адриану понадобилось меня видеть? Почему за мной прислали лично Гвичардини? Непроницаемое выражение лица флорентийца не позволило мне задать ему вопросы. Я выглянул в окно. Было часов шесть или семь утра, но какого дня, какого месяца? Пока мы шли по коридору, соединявшему замок с Ватиканом, я спросил об этом у охранника. Ответил мне как можно суше сам Гвичардини:

– Сегодня пятница, 20 ноября 1523 года.

Он постучал в маленькую дверцу и вошел, подав мне знак следовать за ним. Там, где мы очутились, стояло три красных кресла. Он сел, не предложив мне последовать его примеру.

Я никак не мог взять в толк, отчего он себя так ведет. Близкий друг, доверенное лицо, тот, кто так ценил мое общество, с кем мы столько шутили, острословили и – на тебе.

Вдруг он поднялся.

– Святой Отец, вот пленник!

В маленькую дверцу за моей спиной бесшумно вошел Папа. Я обернулся.

– Силы небесные!

Это было все, что я мог выговорить в ту минуту. Я пал на колени и вместо того, чтобы поцеловать руку понтифика, взял ее, приложил к своему лбу и залитому слезами лицу, к дрожащим губам.

Он спокойно отнял ее.

– Я должен отслужить обедню. Вернусь через час. – И вышел.

Я остался стоять на коленях. Гвичардини расхохотался. Тут я подступил к нему с угрожающим видом:

– Что ж мне делать – обнять тебя или поколотить?

Он расхохотался еще пуще. Не дожидаясь приглашения, я рухнул в кресло.

– Франческо, скажи, я сплю? Ведь это кардинал Джулио был здесь только что во всем белом? Ведь это его руку я целовал?

– Кардинала Джулио Медичи больше не существует. Вчера он был избран Папой и взял себе имя Климент, седьмой по счету.

– Боже правый!

Рыдания душили меня.

– А Адриан? – удалось мне наконец выдавить из себя.

– Вот уж не думал, что его исчезновение так тебя опечалит!

Я со всех сил толкнул его в плечо, но он не стал уклоняться, понимая, что заслужил это.

– Папа Адриан покинул нас два месяца назад. Говорят, был отравлен. Когда весть о его кончине распространилась, неизвестные лица разукрасили гирляндами дверь его лекаря в благодарность за то, что он спас Рим. На конклаве завязалась настоящая битва между кардиналом Фарнезе и кардиналом Джулио. У первого было как будто бы больше сторонников, но в результате голосования выяснилось, что князья Церкви желают видеть во главе этого города великодушного Медичи. Наш друг был избран. Что тут началось в городе! Одной из первых мыслей понтифика была мысль о тебе, я тому свидетель. Он хотел тотчас освободить тебя, но я упросил его о позволении устроить маленький спектакль. Простишь ли ты меня?

– Не знаю! – ответил я и горячо обнял его.

– Маддалена и Джузеппе ни в чем не нуждались. Я бы посоветовал тебе отправиться поскорее к ним, но придется дождаться Папу.

Флорентиец поведал мне обо всем, что произошло за время моего заключения. Вернувшись, Папа просил нас обоих не беспокоиться и без всяких церемоний занял одно из кресел.

– Я думал, лучшие шутки в Риме устраивал покойный кардинал Бибьена. Однако и мессир Гвичардини преуспел на этом поприще. – Он откинулся на спинку кресла, и на чело его набежала тень заботы. Он внимательно изучал меня. – Прошлую ночь мы долго говорили с Франческо. Посоветовать мне что-либо в вопросах веры он не в состоянии, однако Провидение возложило на меня еще и ответственность за государство и защиту трона Петра от посягательств извне. И в этом советы Франческо, как и ваши, Лев, для меня чрезвычайно ценны.

Взглядом он передал слово своему другу.

– Ты часто задавался вопросом, Лев, какова истинная причина твоего пленения, почему однажды мы задались целью заполучить с помощью Пьетро Бовадильи ученого мавра с Берберских просторов. Покойный Папа Лев так и не успел тебе рассказать всего, не представилось случая. Сегодня именно такой случай.

Гвичардини смолк, его мысль подхватил Климент, словно у них перед глазами был один и тот же текст:

– Окинем взглядом мир, в котором живем. На Востоке устрашающая империя, воодушевляемая чуждой нам верой, империя, выстроенная на слепом повиновении, способная отливать пушки и снаряжать флот. Ее войска продвигаются в центр Европы. Над Будой и Пештом уже нависла угроза, вскоре то же ожидает и Вену. На Западе другая империя, хоть и христианская, но не менее устрашающая, она протянулась от Нового мира до Неаполя и грозит всеобщим господством, и прежде всего подчинением себе Рима. На ее испанских территориях пышным цветом расцвела Инквизиция, на ее немецких территориях царит ересь Лютера.

Тут в беседу вступил, получив одобрительный кивок, дипломат:

– С одной стороны Солиман, султан и исламский халиф, молодой, честолюбивый, обладающий неограниченной властью, но заботящийся о том, чтобы предать забвению преступления своего отца и предстать в благоприятном свете. С другой стороны Карл, король Испании, еще более молодой и не менее честолюбивый, золотом заплативший за избрание на трон Священной Римской империи. И между ними, могущественными властителями, – наше государство с огромным крестом и крошечной шпагой. – Он помолчал. – Правда, папский престол оказался в таком положении не в одиночку. Есть еще король Франции, который из кожи вон лезет, чтобы его королевство не было расчленено. Есть также Генрих Английский, преданный Его Святейшеству, но слишком удаленный от нас, чтобы быть в состоянии нам помочь.

Я по-прежнему недоумевал: чем моя ничтожная личность может быть полезна в этом созвездии коронованных особ. Но решил дослушать Гвичардини до конца.

– Эта непростая ситуация, на которую Папа Лев намекал тебе, была предметом частых обсуждений с кардиналом Джулио и твоим покорным слугой. Сегодня, как и вчера, мы убеждены, что действовать надлежит в различных направлениях, дабы предотвратить опасность. Прежде всего необходимо помириться с Франциском, что не так-то просто. Три десятка лет французские короли стремятся подчинить себе Италию. Они – подлинные виновники бед, обрушившихся на полуостров, их войска несут нам опустошение и эпидемии. Помимо Франциска, нужно убедить Венецию, Милан и Флоренцию забыть о распрях, чтобы единым фронтом выступить против имперцев[59]59
  Имперцы – название германских солдат в XV–XIX вв.


[Закрыть].

Голос его стал тише и мягче, он склонился вперед, как делал всякий раз, когда хотел поведать о чем-то тайном:

– Мы сочли необходимым вступить в переговоры с Османской империей. Каким образом взяться за дело, нам неведомо. Мы даже не представляем, на что тут можно рассчитывать. Замедлить продвижение янычар по христианским землям? Вряд ли. Восстановить мир во всем Средиземноморье? Положить конец пиратским бесчинствам?

Он сам же и ответил на свои вопросы, изобразив на лице сомнение.

– Что мы знаем доподлинно, – продолжил Климент, – так это то, что настало время наводить мосты между Римом и Константинополем. Однако я не султан. Начни я действовать, на меня со всех сторон обрушится критика – и со стороны Испании, и со стороны Германии, да и собственное окружение вряд ли меня поймет. Я имею в виду кардиналов. – Он улыбнулся. – Тут нужно действовать с осторожностью, дожидаться удобного случая, видеть ответную реакцию французов, венецианцев и других христианских держав. Вы составите команду. Лев владеет турецким, теперь даже лучше, чем арабским, знает турок, их манеру думать и вести себя, ему привелось быть с посольством в Константинополе, а Франческо ведомо все, что касается Нашей политики, он вправе действовать от Нашего имени. – И добавил, словно для самого себя: – Я бы только хотел, чтобы один из вас принял сан священника… – И громче, слегка насмешливо предложил: – Мессир Гвичардини всегда отказывался вступить на эту стезю. Что до вас, Лев, я удивляюсь, что Наш дорогой кузен и прославленный предшественник никогда не предлагал вам посвятить себя религии.

Я был озадачен: человек, познакомивший меня с Маддаленой, вдруг делает мне подобное предложение! Я бросил взгляд на Гвичардини. Ему явно было не по себе, из чего я заключил, что Папа пытается проверить мою стойкость в вопросах веры, прежде чем поручить отправиться на переговоры с мусульманами. Не получив от меня никакого ответа, он стал настойчивее:

– Разве религия – не лучший из путей для человека, обладающего познаниями и эрудицией, для такого, как вы?

Я постарался ответить как можно уклончивее:

– Затрагивать вопросы веры в присутствии Его Святейшества – все равно что говорить о невесте в присутствии ее отца.

Климент улыбнулся, но не отступился от меня:

– А что бы вы сказали о невесте в отсутствие отца?

Я решил больше не юлить:

– Если бы глава Церкви не слышал меня, я бы сказал, что вера учит человека покорности, но сама не такова. Я бы сказал, что все религии дали миру и святых, и убийц и что в истории этого города есть года, носящие имя Климентов[60]60
  Климент (лат.) – милостивый.


[Закрыть], и года, носящие имя Адрианов, и выбирать между ними с точки зрения религии непозволительно.

– А позволяет ли делать выбор ислам?

Я чуть было не начал ответ со слова «мы», но вовремя спохватился:

– Мусульмане научаются тому, что «лучший из людей тот, кто им больше всего полезен», но, несмотря на это, им случается почитать лжесвятош в большей степени, чем подлинных своих благодетелей.

– Где же тут истина?

– Это вопрос, которым я больше не задаюсь: я уже сделал свой выбор между истиной и жизнью.

– Но ведь должна же быть истинная Вера!

– Верующих объединяет не столько общая вера, сколько совершаемые вместе обряды.

– Так ли?

По тону Папы трудно было понять, отказался ли он от мысли поручить мне миссию. Гвичардини испугался и поспешил вмешаться, при этом лицо его осветилось самой лучезарной улыбкой.

– Лев имеет в виду, что истина – удел одного Бога, людям же дано лишь искажать, принижать и опошлять ее.

Словно желая подтвердить его правоту, я проговорил:

– Так пусть владеющие истиной отпустят ее на свободу!

Климент смущенно рассмеялся, после чего подвел итог:

– Итак, что мы имеем? Брат Лев не станет священником; он станет дипломатом, как и брат Франческо.

Последний сложил руки словно для молитвы, сделал постное выражение лица и наигранно произнес:

– Ежели брат Лев испытывает ужас перед истиной, пусть успокоится: он не часто встретится с ней в нашем братстве.

– Аминь, – подыграл ему я.

* * *

Много народу собралось, чтобы отпраздновать мое освобождение, весть о котором стала распространяться по Риму с утра. Соседи, ученики, друзья – все сошлись в том, что я мало изменился за год, проведенный в тюрьме. Все, за исключением Джузеппе, который отказался признавать меня и три дня приглядывался, прежде чем первый раз в жизни назвал меня папой.

Вскоре из Неаполя прибыл Аббад: порадоваться вместе со мной и уговорить меня покинуть Рим. Теперь вопрос об этом больше не стоял.

– Ты уверен, что в следующий раз, когда пожелаешь уехать, не угодишь снова в замок Святого Ангела?

– Бог сделает этот выбор за меня, ему решать, оставаться ли мне или уезжать.

– Бог уже сделал выбор. – Голос Аббада вдруг посуровел. – Разве он не подсказывает тебе, что не стоит по доброй воле пребывать и далее в стране неверных?

Я бросил на него взгляд, полный упрека. Он поспешил извиниться:

– Знаю, что не вправе учить тебя, я, живущий в Неаполе, дважды в год делающий подношения церкви Святого Януария, ведущий дела с кастильцами и бискайцами. Но, клянусь Кораном, я за тебя боюсь! Ты вовлечен в распри, которые нас не касаются. Ты стал воевать с Папой и спасся лишь благодаря его смерти.

– Этот город ныне мой, и, познав здесь неволю, я лишь сильнее ощущаю свою связь с его судьбой и судьбой тех, кто за него в ответе. Они относятся ко мне как к другу, и я не могу относиться к ним так, словно они всего лишь ромеи.

– Но твои родные в иных краях, ты не желаешь знать их, словно и не было тридцати лет жизни, проведенных с ними вместе. – Он помолчал, прежде чем нанести мне удар. – Этим летом не стало твоей матери.

Маддалена, видимо, уже знавшая об этом, поцеловала мою руку. Аббад продолжал:

– Я был в Тунисе, когда она слегла. Она звала тебя.

– Сказал ли ты ей, что я в тюрьме?

– Да! Я подумал: пусть уж лучше она беспокоится о тебе, чем осуждает.

* * *

Желая смягчить то, что ему в очередной раз приходилось быть вестником несчастья, Аббад привез мне из Туниса ларец с моими объемистыми заметками о странствиях, благодаря чему я принялся за труд, который от меня ждали в Риме: описание Африки и достопримечательностей, которые в ней есть.

Но не успел я засесть за него, как другой прожект целиком поглотил меня, надо сказать, безрассудный, но чертовски привлекательный, предложенный мне моим бывшим учеником Гансом месяц спустя после моего освобождения. Решив вернуться на родину, в Саксонию, он пришел попрощаться, поблагодарить еще раз за знания и представить мне одного из своих друзей, типографа, также из Саксонии, в течение полутора десятков лет проживавшего в Риме.

Тот не был лютеранином и называл себя последователем голландского мыслителя, о котором я уже слышал от Гвичардини: Эразма. Он-то и внушил ему эту безумную идею.

Речь шла о том, чтобы подготовить огромный словарь, в котором каждое слово будет дано на многих языках, и среди них на латыни, арабском, еврейском, греческом, саксонском диалекте, итальянском, французском, кастильском, турецком и др. Я взялся за составление арабской и еврейской частей на основе латинского лексикона.

Типограф был необычайно горяч:

– Конечно, этот замысел никогда не осуществится, по крайней мере при моей жизни и в том виде, в каком я его вижу. Но я готов посвятить ему свою жизнь и свое состояние. Способствовать тому, чтобы все люди могли со временем понимать друг друга – не это ли самый благородный из идеалов?

Свою грандиозную мечту, чудесную и безумную затею, он окрестил Анти-Вавилоном.