Текст книги "Лев Африканский"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

ГОД ХАРУНА ПРОНЫРЫ
903 Хиджры (30 августа 1497 – 18 августа 1498)

В этот год в руки кастильцев попала Мелилла. Она была атакована с моря, жители покинули город и разбежались по соседним холмам, унося с собой имущество. Христиане овладели городом и принялись его укреплять. Одному Богу известно, доколе им там быть!

В Фесе среди беженцев из Гранады началась паника. У них создалось впечатление, что враг следует за ними по пятам, что он способен настичь их в самом центре исламского мира, и им придется бежать дальше, на край света.

Беспокойство зрело и среди моих близких, сам я, правда, его не ощущал, уйдя с головой в учебу и в зародившуюся дружбу.

* * *

Когда Харун впервые, робея, пришел в дом дяди и я представил его ему, назвав корпорацию, к которой принадлежала его семья, Кхали завладел руками моего друга, еще небольшими, но уже шершавыми, мозолистыми, и произнес слова, заставившие меня тогда улыбнуться:

– Если б несравненная Шехерезада была с ними знакома, она бы целую ночь посвятила рассказу о них, и чего бы там только ни было – и джинны, и ковры-самолеты, и волшебные фонари… А до наступления рассвета она бы превратила их консула в халифа, их лачуги – во дворцы, а их робы – в парадные одежды.

Те, о ком шла речь, были фесскими разносчиками. Три сотни человек, все выходцы из простонародья, все бедны, почти сплошь неграмотны и тем не менее сумевшие создать самую уважаемую из городских корпораций, самую сплоченную и организованную.

Каждый год, и сегодня еще, они избирают главу – торгового судью, или консула, регулирующего их деятельность. Именно он в начале недели назначает, кому трудиться, кому отдыхать в соответствии с движением караванов, состоянием дел на рынках и наличием свободных рук. Заработанное за день разносчик не берет себе, а целиком отдает в кассу взаимопомощи. В конце недели выручка делится поровну между работниками, за исключением некой суммы, которая откладывается на корпоративные нужды, весьма разнообразные и благородные: когда один из них умирает, вдове подыскивают нового мужа, не оставляют заботами малых детей, помогая встать на ноги и обрести ремесло. Сын одного из них является сыном всех остальных. Деньги из кассы идут также молодоженам на обзаведение своим хозяйством.

Консул разносчиков от их лица торгуется с султаном и его чиновниками. И потому корпорации была дана привилегия не платить ни налогов, ни пошлины и даже не оплачивать выпечку хлеба хлебопекам. Если один из них совершает преступление, заслуживающее смертной казни, приговор приводится в исполнение не публично, дабы не бросать тень на всех. Взамен консул обязуется бдительно, без снисхождения, следить за нравственностью каждого нового кандидата, дабы кто неблагонадежный не проник в их среду. Репутация их столь высока и услуги столь полезны, что купцы и торговцы просто не могут обойтись без них, сбывая свою продукцию. Так, торговцы оливковым маслом, прибывающие из деревень с горшками различных размеров, просят помощи у особой разновидности разносчиков, которые сами проверяют вместимость сосудов, качество продукта и сами же выступают гарантом его перед покупателями. Когда купец привозит новую заморскую ткань, он прибегает к услугам разносчиков, которые, помимо своих собственных обязанностей, еще и рекламируют его товар. За каждый вид деятельности установлена определенная плата, согласно расценкам, утвержденным консулом.

Никто никогда, будь он хоть царских кровей, не осмеливается поссориться ни с одним из членов корпорации, поскольку это означает противопоставить себя всем ее членам. Девизом им служат слова Пророка: «Помогай брату своему, будь он угнетателем или угнетенным», однако они толкуют эти слова так, как сам Пророк, когда его спросили: «Угнетенному мы поможем, это само собой. Но угнетатель, как помочь ему?» Он ответил: «Вы поможете ему, одержав над ним верх и помешав ему наносить вред». И потому большой редкостью является потасовка на рынке из-за разносчика, и всегда находится кто-то, способный урезонить слишком горячего собрата.

Таковы эти люди, скромные, но гордые, неимущие, но великодушные, далекие от власти, но такие умелые в том, что касается самоуправления. Такова та раса, к которой принадлежал мой лучший друг.

Каждый день при первых проблесках зари Харун Проныра заходил за мной, чтобы вместе проделать те несколько сотен шагов, которые отделяли дом Кхали от школы. Иногда мы обменивались услышанным от взрослых, иногда повторяли стихи. А часто просто молчали, мы были друзьями по молчанию.

Однажды утром, открыв глаза, я увидел его в своей комнате, сидящим в ногах шкафа-кровати, служившего мне для сна. Я вздрогнул, испугавшись, что проспал, и уже представляя себе розги учителя, со свистом стегающие меня по икрам. Харун улыбкой успокоил меня.

– Сегодня пятница, школа закрыта, но улицы и сады открыты. Запасись ломтем хлеба и бананом и приходи на угол аллеи.

С этого дня мы столько раз обходили город, что и не счесть. Часто мы пускались в путь с площади Чудес. Не знаю, было ли это ее настоящее название, но так ее называл Харун; с нас было довольно смотреть, слышать и видеть.

Вот мнимые больные. Одни делают вид, что больны падучей, держатся руками за голову, трясут ее с такой силой, что кажется, она вот-вот отлетит в сторону, катаются по земле, да так умело, что ни за что не причинят себе вреда и не опрокинут миску для сбора милостыни. Другие прикидываются больными мочекаменным недугом, стонут, изображают нестерпимые муки, смолкая, если из зрителей остаемся лишь мы с Харуном. Третьи выставляют напоказ раны и язвы. Я тут же отвожу глаза, поскольку слышал, что достаточно всмотреться в язву, чтобы заразиться.

А вот бродячие фигляры, распевающие глупые песенки и торгующие клочками бумаги, на которых, по их словам, написаны заклятия от всякого рода болезней. Есть и бродячие врачеватели, расхваливающие свой чудодейственный товар и избегающие дважды посещать один и тот же город. Тут и вожатые обезьян, развлекающиеся тем, что пугают беременных женщин, тут и заклинатели змей, носящие их на шее. Харун ничего не боится и смело подходит к любому, я же напуган и испытываю гадливость.

А по праздникам на площадь выходят сказители. Мне особенно запомнился один слепец, палкой выбивавший ритм при рассказе о Хеллуле[23]23
  Хеллул – персонаж испано-арабских героических песен, герой борьбы против христиан.


[Закрыть], герое войн в Андалузии, или о знаменитом Антар ибн Шаддаре[24]24
  Шаддар ибн Ад – персонаж арабской мифологии. Ад – древний народ, погибший от божьего гнева из-за гордыни, упоминаемый в Коране.


[Закрыть], самом бесстрашном из арабов. Однажды, когда он завел песнь о любви чернокожего Антара и прекрасной Аблы, он вдруг прервал сказ и спросил, есть ли среди присутствующих дети или женщины. Многие нехотя удалились, повесив нос. Я же из самолюбия выждал несколько минут. Множество осуждающих взглядов уставилось на меня. Не в силах вынести их, я собрался было уйти ни с чем, но тут Харун подмигнул мне, дав понять, что нужно лишь проявить выдержку. Положив одну руку мне на плечо и подбоченившись другой, он не тронулся с места. Сказитель продолжил. Мы выслушали всю историю любви, вплоть до самого последнего поцелуя. И двинулись прочь, только когда все разошлись.

Площадь Чудес находится в месте пересечения нескольких пешеходных улиц. Одна целиком принадлежит книгопродавцам и писцам и ведет к паперти Большой Мечети; другая сплошь занята башмачниками и сапожниками; третья – мастерами по изготовлению уздечек и стремян; четвертая – молочниками, и оттого полна майоликовых сосудов, гораздо более ценных, чем их содержимое. Здесь же торгуют и те, кто по бросовой цене скупает у молочников оставшееся непроданным молоко и приготовляет из него масло и простоквашу – утоляющий жажду и сытный напиток, не отягощающий ни кошелька, ни совести верующих. Мы непременно заглядывали к молочникам.

* * *

Я только начал с помощью Харуна открывать для себя Фес. Нам еще предстояло снять с него покров за покровом, как с невесты в брачную ночь. Я сохранил об этом годе тысячи воспоминаний, которые, всплывая на поверхность сознания, возвращают меня в беззаботные и наивные детские годы. К этому же периоду относится и самое болезненное из воспоминаний, и я обязан рассказать о нем, ведь утаив его, я бы погрешил против истины и не мог бы считать себя верным правде свидетелем.

В тот день прогулка началась как обычно. Харуну не терпелось что-то выведать, до чего-то докопаться. Велико было и мое любопытство. Мы знали, что в западной части города имелось предместье Эль-Мерс, о котором учитель если и упоминал, то непременно с озабоченным выражением лица. Далеко ли оно располагалось? Было ли опасно? Другим достаточно было услышать предостережение, только не нам.

Добравшись к полудню до предместья, мы без труда поняли, о чем речь. На улицах, прижавшись к стенам или открытым дверям, стояли продажные женщины. Харун стал подражать повадке одной из них. Я рассмеялся. И, в свою очередь, принялся призывно покачивать бедрами.

А что, если сунуться в какой-нибудь кабак? Впустить нас не впустят, но хотя бы взглянуть одним глазком.

Мы приблизились к одной из открытых дверей и вытянули головы, пытаясь разглядеть, что делается внутри. Там было темно и многолюдно, мелькнула копна рыжих волос. Больше мы ничего не увидели, поскольку нас засекли, и пришлось дать деру. В другом кабаке на соседней улице царил такой же мрак, но глаза уже привыкли к темноте и удалось насчитать с полтора десятка посетителей и четыре копны волос. В третьем все то же: посетители, чарки, графины. Мы вошли во вкус и сунули нос в четвертый. Вроде бы там было светлее. У самой двери я заметил одного человека, чья борода, профиль, манера держать чарку были мне знакомы… И опрометью бросился бежать. Но от кого? От вышибалы? Нет, просто за столом рядом с копной распущенных волос сидел мой отец. Харун тоже, наверное, узнал его. А вот видел ли нас отец? Не думаю.

С тех пор мне не раз пришлось самому бывать в кабаках и кварталах Эль-Мерса. Но в тот день земля поплыла у меня из-под ног, словно в день Страшного Суда. Я испытал стыд, в душе творилось что-то невообразимое. Я все бежал и никак не мог остановиться; слезы застилали мне глаза, душили, я ничего не видел, задыхался.

Харун молча бежал за мной, держась чуть поодаль, и ждал, когда я успокоюсь и упаду куда-нибудь, чтобы излить свое горе. Когда же это случилось, он, по-прежнему не произнося ни слова, сел рядом. Прошло немало времени, прежде чем я встал и двинулся в обратном от Эль-Мерса направлении. И только когда мы в потемках подходили к дому Кхали, Харун заговорил:

– Хасан, все мужчины посещают такие заведения. Все мужчины любят выпить. В противном случае чего бы это Господь стал защищать вино?

На следующий день я вновь как ни в чем не бывало встретился с Пронырой. А вот встреча с отцом меня по-настоящему страшила. К счастью, он был в отъезде, за городом, приискивал подходящий участок внаем. Вернулся же несколько недель спустя, когда судьба утопила и мои горести, и его самого в невообразимых несчастьях.

ГОД ИНКВИЗИТОРОВ
904 Хиджры (19 августа 1498 – 7 августа 1499)

В этот год Хамед-«вызволитель» погиб под пыткой в темнице Альгамбры; ему было не меньше восьмидесяти. Никто не мог сравниться с ним в освобождении пленников, но когда речь зашла о его собственном освобождении, слова его утратили силу. Это был благочестивый и надежный человек, и если ему и приходилось ошибаться, помыслы его до последнего вздоха были чисты, словно у невинного дитя. Умер он в бедности. Да откроет ему Господь доступ ко всем богатствам рая!

Одновременно с ним были подвергнуты пыткам и тысячи других людей. Вот уже несколько месяцев самые удручающие вести доходили до нас с нашей родины, и все же мало кто предвидел катастрофу, случившуюся с последними мусульманами, не покинувшими Андалузию.

Все началось с того, что в Гранаду нагрянули инквизиторы и с ходу заявили, что все христиане, когда-либо принявшие ислам, должны вернуться в лоно христианской церкви. Кое-кто подчинился, но большинство отказались, напомнив о соглашении, подписанном перед сдачей города и гарантировавшем право оставаться приверженными своей вере. Это не возымело никакого действия, поскольку для инквизиторов соглашение было пустым звуком. Любой, отказавшийся вернуться к своей первоначальной вере, рассматривался как отступник и в качестве такового подлежал уничтожению. Дабы напугать упорствующих, были разведены костры, как прежде, когда решался вопрос с евреями. На нескольких человек это подействовало. Другие – их было не так уж много – сочли за лучшее бежать, пока ловушка еще не захлопнулась окончательно. Им удалось унести ноги да ту одежду, которая была на них.

Кроме того, инквизиторы постановили: любой, имеющий среди родственников по восходящей линии хоть одного христианина, должен креститься. Одним из первых, кого забрали, был Хамед. Его дед был пленным христианином, по доброй воле принявшим ислам. Отряд кастильских солдат с инквизитором во главе явился в его дом в Альбайсине. Встревоженные соседи высыпали на улицу, чтобы помешать свершиться неправедному делу. Не тут-то было. Дальше – больше: и в других кварталах города были взяты под стражу гранадцы, в числе которых были две женщины. Всякий раз собиралась толпа, и солдатам приходилось прокладывать себе дорогу. Но больше всего задержаний произошло в Альбайсине. Неподалеку от нашего бывшего дома сгорел недавно отстроенный храм. За это были разграблены две мечети. Для каждого его вера была главенствующей.

Вскоре стало известно, что, не выдержав пыток, скончался Хамед. Он держался до последнего, напоминая мучителям о подписанном католическими королями соглашении. Когда весть о его кончине разнеслась по городу, был брошен клич к восстанию.

Из всех знатных людей Альбайсина Хамед был единственным, кто не тронулся с места, и не потому, что собирался перейти в стан врага, а потому, что намеревался продолжить миссию, которой посвятил свою жизнь: вызволять мусульман из плена. Уважение к его благородной деятельности и возрасту вкупе со всей накопившейся злостью заставили мусульман без колебаний выйти на улицы и возвести баррикады. Часть гарнизона, чиновников и католических священников была вырезана. Поднялось восстание.

Разумеется, горожане были не в состоянии противостоять оккупационным войскам. Вооруженные несколькими арбалетами, шпагами и штыками, а также дубинками, они преградили кастильским войскам вход в Альбайсин и пытались сплотиться для священной войны. Но после двух дней боев восстание было подавлено. И началась резня. Власти распространили слух, что все мусульмане, принимавшие участие в мятеже, подлежат истреблению, и коварно добавили, что шанс уцелеть есть лишь у тех, кто примет христианство. Гранадцы целыми улицами повалили креститься. В некоторых селениях Альпухарры крестьяне заупрямились, им удалось продержаться несколько недель; вроде бы даже убили синьора Кордовы, руководившего экспедицией против них. Но все же и там сопротивление не имело шансов на успех. Сельским жителям пришлось вступить в переговоры, в результате которых нескольким сотням семей было позволено уехать и обосноваться в Фесе; кто-то укрылся в горах, заявив, что никому не отыскать их, остальные крестились. Никто более не смел произнести «Аллах акбар» на андалузской земле, где восемь веков муэдзины созывали правоверных на молитву. Никто не имел права читать Коран над телом усопшего отца. Во всяком случае, на людях, поскольку втайне силой обращенные в чуждую религию люди отказывались отрекаться от своей.

Душераздирающие послания были отправлены в Фес. «Братья, – говорилось в одном из них, – ежели после падения Гранады мы уклонились от нашего долга переселиться на чужбину, это проистекало единственно из нехватки средств, ибо мы являемся самыми неимущими и бесправными из андалузцев. Теперь мы вынуждены согласиться с крещением, дабы спасти наших жен и детей, но мы страшимся навлечь на себя гнев Всевышнего в день Страшного Суда и отведать мук Геенны. И потому умоляем вас, наши переселившиеся братья, помочь нам советом. Порасспросите докторов Права, что нам делать, ибо страх наш беспределен».

Преисполнившись жалости, фесские гранадцы в тот год много раз собирались вместе, иногда даже в доме Кхали. Тут можно было встретить и знатных людей, и улемов, искушенных в делах веры. Иные пришли издалека, желая поделиться итогом своих размышлений.

Помню, я увидел однажды муфтия из Орана, мужчину лет сорока в тюрбане под стать тюрбану Астагфируллаха, но как-то менее угрожающе сидевшем на его голове. Сдержанный более обычного, дядя вышел ему навстречу. На протяжении всего собрания присутствующие ограничивались лишь вопросами, не смея вступать с муфтием в спор или подвергать сомнению его ответы. И в самом деле возникшие затруднения требовали прекрасного владения знаниями в области веры и традиций, а также немалой смелости в толковании вопросов веры: согласиться с тем, чтобы сотни миллионов мусульман отреклись от заветов Пророка, было немыслимо, но и требовать от населения целой страны погибели на кострах Инквизиции было чудовищно.

До сих пор памятны мне слова, взволнованные и безмятежные одновременно, которыми начал свою речь муфтий:

– Братья, мы здесь, хвала Богу, в стране ислама, мы гордо несем свою веру, как венец. Будем остерегаться удручать тех, кто несет свою веру так, словно это горящий уголь. – И далее: – Когда станете отвечать им, будьте осторожны и взвешены в своем послании. Помните, вашим письмом смогут разжечь их костер. Не осуждайте их за крещение, лишь призовите остаться, несмотря ни на что, верными исламу и воспитать в нем своих сынов. Но не ранее чем ребенок созреет и сможет хранить секрет, дабы неосторожным словом не выдать веры своих родителей и не явиться причиной их гибели.

А что делать, если их станут принуждать пить вино или есть свинину, дабы удостовериться, что они более не мусульмане?

– Если их принудят, не следует отказываться, но протестовать в сердце своем, – последовал ответ муфтия.

– А если их станут принуждать оскорблять Пророка, да храни его Господь!

– Пусть подчинятся, но внутри себя рекут иное.

Людям, не смогшим переселиться и переживающим худшую из пыток, муфтий дал имя Гхураба – чужеземцы, соотносясь в этом со словами Пророка: «Ислам был чужеземным, таковым и останется. Рай – для чужеземцев».

* * *

Дабы призвать мусульман всех стран к спасению несчастных, гранадская община Феса приняла решение направить посланцев к главным владыкам исламского мира: турецкому султану, новому Софи[25]25
  Персидская династия.


[Закрыть] Персии, султану Египта и некоторым другим. Учитывая положение Кхали, ему было поручено составить официальные письма по всей форме, а также лично сопровождать самое важное их них – к владыке Константинополя. Как только дядя был поставлен в известность о возложенной на него миссии, он нанес визит султану Феса и Боабдилю и получил от них рекомендательные письма и верительные грамоты.

Всякий раз вспоминая об этом, я и по сей день чувствую теснение в груди, хотя каких только стран и местностей не повидал я на своем веку. Я всегда мечтал о Константинополе, и, узнав, что Кхали туда собирается, потерял покой. Я все прикидывал про себя, есть ли хоть какая-то надежда в мои лета – мне было десять – совершить такое путешествие. Не строя иллюзий, я открылся дяде. Каково же было мое удивление, когда он кинулся ко мне с распростертыми объятиями:

– Можно ли вообразить лучшего спутника?

Несмотря на легкую иронию, сквозившую в его голосе, было видно, как он рад. Оставалось уломать отца.

В этот год Мохаммед часто бывал за пределами города, подыскивая участок земли для найма, чтобы удалиться от городской суеты, сплетен и осуждающих глаз. Долгих две недели дожидался я его возвращения, без конца расспрашивая о нем Варду и Мариам. Они ничего не знали и, как и я, ждали его возвращения.

Когда наконец он объявился, я бросился к нему и стал так горячо его упрашивать, что он несколько раз просил начать с начала. Увы! Ответ его был отрицательным и обсуждению не подлежал. Лучше бы я дождался, когда Кхали сам попросит его об этом, представив поездку в каком-то ином свете. Он наверняка мог бы красноречиво расписать преимущества предстоящего путешествия по морю. Может, Мохаммед согласился бы, чтобы не перечить дяде, с которым только что помирился. Мне он мог отказать, но не дяде. Отец расписал мне опасности, связанные с путешествием, назвал людей, сгинувших вдали от дома, напомнил о школе, занятия в которой пришлось бы временно прервать. И все же, думается, истинной причиной его отказа было то, что он не мог не чувствовать, как близки мы с дядей и вообще с материнской родней, и боялся, что полностью утратит влияние на меня. Не в силах привести никаких аргументов, я принялся умолять его переговорить с Кхали, но он отказался даже встречаться с ним по этому поводу.

Целую неделю я каждое утро просыпался с красными от слез глазами. Чтобы как-то утешить меня, Кхали поклялся мне, что возьмет меня в следующее свое путешествие, – и сдержал слово.

Настал день отъезда. Кхали должен был присоединиться к торговому каравану, отправлявшемуся в Оран, а затем уже сесть на судно. С рассвета в наш дом потянулись бывшие гранадцы: пожелать доброго пути и дать кто сколько может на нужды благого дела. Я забился в угол, тяжело переживая свою незадачу, как вдруг какой-то старик с хитрыми глазками подсел ко мне. Это был не кто иной, как Хамза-брадобрей, сделавший мне обрезание. Он спросил, как поживает мой отец, посетовал на смерть «вызволителя», с которым познакомился у нас в гостях в Альбайсине, а после поинтересовался, как продвигается учеба, какую суру я запоминаю в данный момент и даже стал наизусть читать ее. Мне доставляло удовольствие общаться с ним, я и не заметил, как прошел час. Он поведал мне, что в результате переезда лишился почти всех своих сбережений, но что еще в состоянии – хвала Богу – содержать своих жен. На новом месте он все начал сызнова, но обрезанием больше не занимается, поскольку для этого требуется очень твердая рука. Для своего дела он арендовал место в бане.

И вдруг я увидел, как в его глазах зародилась некая мысль.

– А ты не хотел бы помогать мне в свободное от школы время?

Я согласился без колебаний.

– Буду платить тебе по драхме в неделю.

Я поспешил сказать, что у меня есть друг и я бы хотел, чтобы он приходил со мной. Хамза не усмотрел в этом ничего предосудительного. К тому же бане требовались рабочие руки. Он положил Харуну такое же жалованье.

Когда несколько минут спустя Кхали подошел попрощаться со мной, он с удивлением увидел, что глаза мои высохли, а сам я улыбаюсь. Я пояснил ему, что буду работать и получать драхму в неделю. Он пожелал мне удачи в моих делах, я ему – в его.