Текст книги "Задорная мандаринка"

Автор книги: Амалия Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Короткие гудки возвещают о том, что одна, в дупель пьяная, Мандаринка собралась устроить разборки. Едет она… Смеюсь над этой полоумной девчонкой. Как представлю ее под градусом, наверняка, еще более горячую, чем обычно, тело мгновенно реагирует. Хорошо бы она не переоделась и была в образе развратной секретарши, в котором предстала сегодня с утра. Богом клянусь, если она сейчас явится в таком виде – пошлю к черту все планы и сразу перейду на стадию game over.

Проходит полчаса, час, а рыжей все нет. Может передумала ехать? Да нееет, эту и трактором с намеченного пути не свернешь. Набираю номер Мандаринки, выслушиваю длинные гудки и "абонент не отвечает, оставьте сообщение после сигнала". Злюсь на нее. Неужели не понимает, что я волнуюсь? Села в такси, непонятно к кому, в невменяемом состоянии… Снова звоню, и опять безрезультатно. Набираю ей с десяток раз в ближайший час, и хочу уже рвануть к ее дому, чтобы убедиться, что все хорошо, она уже в постели и мирно спит пьяным сном. Даже накидываю пальто и хватаю ключи от машины, но запоздало понимаю, что план так себе. Допустим, я знаю улицу, дом и даже подъезд, а квартира, этаж? Бродить ночью и звонить во все двери не лучший вариант. Особенно в Котельниках.

В приступе неясного даже для меня самого ощущения тревоги, хватаюсь за стакан и, плеснув двойную дозу никак не заканчивающегося бурбона, залпом выпиваю. Приятное томление от ожидания приезда Мандаринки трансформируется в дебильные картинки в голове – одна хуже другой. Напали, ограбили, похитили… Делаю ещё несколько попыток дозвона в ближайшие несколько часов, но так и не достигнув результата, проваливаюсь в тревожный сон.

Утром вскакиваю ни свет ни заря и мчусь к конторе. Вышагиваю по холлу, встречая недоуменные взгляды коллег, но на родной двадцатый так и не поднимаюсь. Просто увижу, что цела, невредима – и пошла она лесом. Даже видеть ее больше не хочу! В смысле, только раз ещё посмотрю…просто для успокоения, и все! Хорош! Даже от рыжих нимф нужен отдых. Особенно таких, что с садистским удовольствием все нервы по нитке вытягивают.

Чувствую, что она рядом ещё до того, как Мандаринка попадает в зону моей видимости. Словно весь организм, со встроенными локаторами, настроен на нее. Высматриваю рыжие локоны, чтобы убедиться, что да, все-таки окончательно сошел с ума и рыжая заняла все свободное пространство в моей голове. Когда понимаю, что она не одна, тяжёлая плита разочарования ложится на плечи. Когда узнаю в сопровождающем ее человеке задрота, что на днях оскорблял ее, внутренне закипаю. А когда он берет ее за руку, натурально зверею!!!

Какого хрена, Мандаринка! Какого хрена?!

Крышу не просто срывает, ее уносит ураган в страну Оз, с Тотошкой в придачу. Приступ дикой ненависти к этому рыжему существу напрочь затмевает тоненький голосок разума. Дальнейшие события складываются из отрывочных картинок: я сжимаю горло несносной Мандаринке, ещё секунда – и я, наконец, буду свободен; целую ее, словно это последняя встреча – жестко, требовательно, обезумевши; смеюсь – потому что она со мной ещё не закончила и мне её не переиграть – порванные брюки тому доказательство.

Весь день, как последний идиот, хожу в накинутом на плечи пальто. Истекаю по́том, бешусь от дискомфорта, раздражаюсь от тупых вопросов "замёрз?". Хочу убить ее. Сначала вылюбить как следует, чтобы снять напряжение, а потом убить. Прикопаю ее прямо за домом, среди ароматных кустиков, там как раз отличная аллея для выгула собак… Боже, что за жесть приходит в голову! Вдох-выдох. Вдох-выдох. Пора записаться на йогу или ещё какую-то расслабляющую лабуду…

В состоянии постоянного нервного напряжения ору на подчинённых. Заметил, что даже самые смелые из приближенных стараются не попадаться мне на глаза, отчеты сдают заблаговременно, а ошибки в расчетах и сводках стали появляться все реже. Такими темпами, отдел скоро станет образцово-показательным. Хоть где-то от Мандаринки есть толк!

Все что мог делегировать – делегировал. Что не мог – отложил на потом. А сам взялся за миссию, на которую не решился бы даже Том Круз. Ибо, он, конечно, крут, но не совсем без головы. А я – да, благодаря одной мозговышибательной особе. Но у того хотя бы команда профессионалов была, там, заложить бомбу, подогнать вовремя тачку, выкрасть сверхсекретные данные… А у меня только друг, который взял с меня слово помочь закопать чей-то труп при необходимости, да несколько седых волос, появившихся еще на прошлой неделе. Вот за них-то я и собираюсь сегодня мстить!

Посещаю отдел работы с персоналом, когда там находится одна только кадровик. Лью в уши красиво состряпанную историю о срочной необходимости в сотруднике владеющим немецким языком – на кой черт, конечно, шифруюсь, оставаясь загадочным боссом – и в момент, когда она начинает просматривать личные дела сотрудников, подаю сигнал Летунову. Он влетает в кабинет как Зорро со шпагой – то есть папкой наголо – и нагло завладевает всем вниманием Наташеньки, молодой и не очень прозорливой кадровички.

Пока друг искусно отвлекает последнюю, я нахожу дело Мандаринки и фотографирую ее точный адрес. Смываемся из кабинета мы быстрее, чем появились, провожаемые недоуменные взглядом Наташи. Запоздало понимаем, какую идиотскую схему придумали. Сознание того, что в любой момент нас могли застукать, приходит и того позже, вызывая озноб по всему телу. На что я иду ради тебя, рыжая! Если бы поймали – никакие родственные связи Марка со Штерном не помогли. Выперли бы по статье, по ней бы и посадили. Хищение личных данных сотрудников фирмы – шутка ли!

Ох, Мандаринка, надеюсь, ты того реально стоишь! Если ничего не выйдет, я сложу руки и приму безысходную правду: не посадить мне дерево, не построить дом, не родить сына, не найти пресловутую половинку. Даже пытаться больше не буду.

По моим расчетам, Разумовская уже отошла от впечатляющего утреннего сюрприза, и как раз на стадии бешенства от бесконечных звонков любителей халявы к праздничному столу. Но окончательно ее добьет именно мое появление на ее пороге с чемоданом в руках. Я сфотографирую ее лицо для потомков!

Правда сначала удивляться приходится мне. Потому что дома Мандаринки не оказывается, а вот ее мама – напротив. Так вот, что имела ввиду рыжая, говоря, что живёт не одна. А я думал – заливает. Как и про парня. Может и про него всерьез, а я так…баловство шальной императрицы?

Выясним!

Шагаю в квартиру, не дожидаясь приглашения ошеломленной женщины, и с порога заявляю:

– Я – будущий зять, правда, пока безработный и бездомный, поэтому жить буду у вас! Инна что, не сказала? – получай, Мандаринка, за гея.

Взгляд женщины из растерянного становится изучающим. Она сканирует меня с ног до головы, пронзая глазами-сканерами до самых потаенных уголков души. Кажется, от нее ничего не укроется, не спрячется. С огромным усилием воли выдерживаю ее ментальный напор и не пытаюсь прервать затянувшуюся паузу. Судя по следующей фразе, первичную проверку я прохожу.

– Проходи, зять, знакомиться будем. – И исчезает в недрах квартиры.

Ставлю пустой чемодан в пространство между входной дверью и прихожей, чтобы не мешал проходу в итак тесной квартирке и следую за хозяйкой вглубь. Кухня оказывается типичной для панельки советских времён – квадратов девять, не больше, но аккуратная и пропитана атмосферой уюта. Легко представляю Мандарику на стуле в углу, с утра попивающей кофе с печеньем. Или у плиты, варганящей борщ. Она наверняка из тех, кто знает с какой стороны нужно подходить к плите, и что макароны кидают в кипящую воду. Не то что некоторые блондинки…

Нагло усаживаюсь за стол, пока "будущая теща" неспешно двигается вдоль кухонного стола с ножом в руке. Кажется, у меня была теория насчет наследственности…

– Ну что, зять, – ловко орудует она ножом над картошкой. – Рассказывай.

Ну, точно, генетическое. Я глотаю нервный комок и спокойно интересуюсь:

– А что рассказывать-то? – для мамы ведь легенду не заготавливал, так, попугать просто Мандаринку ехал. А про зятя вообще экспромт вышел!

– Как познакомились рассказывай. – Смотрит на меня исподлобья, точь-в-точь как моя училка по истории в седьмом классе, когда ждала, что я назову годы жизни Петра I. 1672 – 1725, Анна Николаевна, на всю жизнь теперь запомнил! Если бы также просто было и с историей нашего с Инной знакомства!

– Эм, на работе встретились. И быстро все так закрутилось… – почти не вру я и применяю единственный известный мне способ уйти от ответа – переключаю ее внимание. – Неужели Ваша дочь совсем ничего не рассказывала?

– Она после истории со свадьбой скрытничает… – поддается "теща". – Наверно, сглазить не хотела. Еще одной неудачи она не переживет.

– Истории со свадьбой? – интересуюсь я. Скорее так, для поддержания беседы, мало ли этих свадеб было, а у Мандаринки, что ни день – неудача.

Взгляд из под опущенных век становится еще пронзительнее, когда следует вздох и откровенное:

– Так и знала, что она не рассказала. Но я думаю, что раз у вас все серьезно…Был один мальчик, долго они встречались, еще с института. Потом жить стали вместе, заявление в ЗАГС подали, – мама Мандаринки все активнее орудует ножом над картошкой, отчего я понимаю, что история не так уж проста и легка, как мне подумалось вначале. Рыжая замужем? – Ресторан заказан, фотограф, платье и гости готовы, а жених, за неделю до свадьбы торжество отменяет.

– Как это? – подскакиваю на стуле, пораженный финалом истории.

– Вот и мы спрашивали: как это? Инна говорила, решили сделать паузу и не спешить. Только с тех пор, как она чемоданы домой принесла, от бывшего жениха известий и не было. Бросил он ее. Только она это не признает, характер, понимаете, зять? – интонационно выделяет последнее слово женщина.

– Понимаю, – тупо киваю я. Так, может вот откуда такие закидоны у Мандаринки? Вот почему все эти мелкие пакости…проверяет на вшивость? Боится в очередной раз вытащить не тот билет?

А у нас с ней больше общего, чем я мог предположить.

Спустя час я все также сижу на деревянном стульчике за столом, напротив женщины, которая уверена, что я ее будущий родственник. И чем дольше мы беседуем, тем больше она мне нравится. Нет, она категорически не похожа характером на свою взрывную дочь, это видимо, досталось от отца, слившегося еще в первый год брака, но "теща", удивительно приятная женщина. Рассказывает о своей работе с любовью, и, да, не зря она напомнила мне училку по истории, тоже работает в школе, только в направлении русского языка и литературы. И когда на пороге, наконец-то, появляется виновница моего сегодняшнего визита, я искренне хочу породниться с этой женщиной. Самым весом аргументом в этом утверждении, конечно, является картошечка, которую я уплетаю за обе щеки, пока из коридора слышатся шаги.

Если Мандаринка хотя бы вполовину так хорошо готовит…женюсь на ней без промедлений!

Хотя, грозное "как?" в дверях кухни слегка охлаждает мой пыл…

Глава 24. Осталось два дня

Инна.

Вилка в моей руке – это оружие! Болезненное, если правильно им воспользоваться. А вариантов, как ее применить, за последние двадцать минут, нарисовалось немало.

Смотрю в наглые серые глаза, легкую усмешку на красивых губах и желаю только одного – его (зачеркнуто) – крови! Воткнуть мельхиоровое орудие в шикарную ягодичную мышцу, может, провернуть там разок, чтоб сидеть пару месяцев не смог и стереть, наконец, эту победную улыбку с его лица!

Но вместо осуществления своих тайных фантазий, вяло копаюсь в тарелке, вылавливая поджаренные грибочки, и давлю из себя сухую улыбку. Любую мою попытку объяснить маме, что Хромов просто прикалывается, никакой он не жених и скорее рак на горе свистнет под дождичком в четверг, чем это станет таковым, скот виртуозно обрывает и все переводит в шутку.

Ненавижу, как же я тебя ненавижу, скот! "Убью тебя" – выражаю глазами мысленный посыл. "Ручки коротковаты!" – горят его ответным.

Под столом наши руки сцепляются в непримиримой вражде: он сжимает мою ладонь до хруста, я впиваюсь ногтями в тыльную сторону его! Оба сдавленно шипим, но маме улыбаемся. Спустя мучительные сорок минут мама скрывается в своей комнате, а я завожу Хромова в свою, чтобы убить, расчленить и избавиться от его останков незаметно для родителя.

В темной комнате, подсвеченной лишь фонарем с улицы, мы тяжело молчим. Это тот вид молчания, когда густой, вязкий воздух между нами наполнен разрядами тока и обоюдными убийственными взглядами. Он медленно поднимает свою левую руку и подносит ее к губам.

– Дикая Мандаринка! – шипит он. – Тебя нужно держать в клетке, с твоими острыми коготками!

– А тебя выставлять в цирке с клоунскими номерами! – не уступаю я. – Что за представление ты устроил?! Какой безработный? Какой жених?! Какой переезд???

– Это я-то устроил? Ты начала эту войну, рыжая. Рассказать, как отреагировала моя мама на сообщение, что ее любимый сын – гей, да ещё и с избранником?!

Я густо краснею, понимая, что да, перегнула я палку, но не хотела, вот честно. А теперь даже поздно оправдываться, ничего не исправишь.

– Не находишь, что сделать твоего нового жениха бездомным тунеядцем ещё куда ни шло? – вскидывает он бровь, тараня меня пронзительным взглядом.

– Какой же ты скот, Хромов. – Произношу тихо, с чувством, с расстановкой.

– Я уже это слышал. – Он делает шаг вперед, затем ещё один и оказывается в считанных сантиметрах от меня, я даже ощущаю жар его тела, так близко он подошёл. – Но, знаешь что, Мандаринка? Я думаю, тебе это нравится!

Его ладони ложатся мне на талию, крепко сжимая, причиняя томную боль, ожидание чего-то большего. Носом он трётся о мою шею, обжигая теплым дыханием.

– Скажи, что это не так. Останови меня, рыжая. – Шепчет мне в губы, оставляя между ними миллиметры, дразня. Поддаюсь вперед, сдаваясь. Припадают к его "невозможно удержаться" рту.

"Да", – говорю губами. – "Нравится".

"Не верю, Мандаринка" – добивается правды его язык. – "Убеди меня".

"Нравится, нравится, нравится!" – кричит мое сердце, выбивая дробь напротив его.

Судорожно вдыхаю воздух, не понимая, почему лёгкие сжались до размера ореха, когда его губы отправились в путешествие по шее, ключицам, груди. Всхлипываю, желая заглушить ужасное ощущение счастья, которое не должно было поселиться во мне, но неконтролируемо завладело остатками сознания. В голове прокручиваю все грязные сцены, которые мы обязаны повторить из той шальной ночи, когда все резко прекращается. Илья прижимается ко мне всем телом и кладет голову поверх моей, прижимаясь лбом к двери позади меня. Я чувствую дрожь его тела, неровное дыхание и глухое сердцебиение. Глажу руками его спину, понимая, что этот момент бесценен.

Это момент не страсти пополам с ненавистью, не мести или наказания. Это минута бесконечного единения.

– Мандаринка, кажется, я… – его тихие слова тонут в моих волосах.

Я ужасно, ужасно хочу их услышать, поэтому отталкиваю его на расстояние, достаточное для того, чтобы заглянуть ему в глаза. Он словно читает мои мысли, говоря:

– Еще рано.

Я смотрю на часы над столом и удивлённо замечаю:

– Почти полночь…

Он тихо смеется, переходя в обычное расслабленное состояние.

– Смешная Мандаринка, – поворачивается вокруг своей оси, рассматривая комнату в полумраке. А я заливаюсь краской, запоздало понимая, что сейчас он увидит то, что совсем не должен! Никто не должен! Никогда!

– Коалы? – следует насмешливый вопрос.

Блин, блин, блин. Загораживаю собой выключатель, чтобы он не рассмотрел больше, чем увидел уже. Этого он мне точно никогда не даст забыть!!!

– Ты самое странное существо из всех, кого я знаю! – смеётся он, проходя к столу. Берет в руки одного из моих плюшевых питомцев и вертит в руках, освещая комнату безупречной улыбкой. Ну почему ему нужно быть таким невозможно красивым? Почему бы не добавить уродского родимого пятна на его лицо или жирные пальцы на руках, чтобы я не чувствовала себя рядом с ним как курица щипанная? Вселенная, ты несправедливо отсыпаешь дары!

Пока я размышляю над несправедливостью мира сего, Хромов бесшумно перемещается по моей, квадратов в двенадцать, комнате. Я понимаю, что много времени на то, чтобы найти то, что ни в коем случае он не должен, не понадобится. Пользуюсь его остановкой возле зеркала, украшенного фотографиями и начинаю отвлекающий маневр. Стягиваю громоздкие часы с запястья и кидаю их на пол – все равно дешёвая подделка – с громким стуком. Скот оборачивается, а я, не отрывая от него взгляда, начинаю медленно расстегивать пуговицы на блузке.

– Что…что ты делаешь? – недоумевает он, не сводя глаз с моих пальцев.

– Мне нужно переодеться ко сну. – Говорю с придыханием, увлекая его в новый раунд нашей игры, все, лишь бы он не добрался до стеллажа.

– Позволишь мне остаться? – заплетающимся, словно пьян, языком, говорит он.

– А ты старых устоев, и считаешь, что до свадьбы ни-ни? – наклоняю голову и хлопаю глазками, возвращаясь в образ блондинки. Тем временем блузка расстегнута и мой белый гладкий бюстгальтер, уверенно поддерживающий твердую четверку, теперь светит неоном в полумраке.

Хромов шумно выдыхает, зарываясь одной рукой в волосы, и отворачивается. Я делаю несколько шагов на цыпочках в сторону шкафа, на ходу расстегиваю молнию на юбке, снова появляясь в зоне видимости скота. Знаю, что он не отрывает от меня взгляд, чувствую это своей кожей, каждым волоском на своей голове и теплым пятном в районе поясницы. Позволяю юбке упасть к ногам, оставаясь в колготках и распахнутой блузке до середины бедра. Тянусь до верхней полки за пижамой и ощущаю, что пространство вокруг меня изменилось – стало гуще, тяжелее, более теплым.

Руки Ильи ложатся на мои бедра, поглаживая их вверх-вниз, сжимая и отпуская. Я отклоняюсь назад, опираясь на его торс. Я знаю, я помню, как он любит эту позицию, он фанат задних видов. И я позволяю ему насладиться, получить свою долю удовольствия, потому что дальше все будет только для меня. Здоровой рукой обхватываю его за шею, заставляя наклониться и прикоснуться губами к шее. Он дышит так громко, что в моей голове смешиваются звуки его дыхания с биением собственного сердца. Я не должна расслабляться, должна помнить, кто рядом со мной, и зачем я это делаю, но влечение оказывается такой силы, что, уверена, глобальное потепление уже размораживает вековые ледники.

– Завтра ты будешь снова меня ненавидеть, да, Мандаринка? – его хриплый голос с трудом пробирается в мое поплывшее сознание.

– Да, скот. – Без сомнений утверждаю я. – Ещё больше, чем прежде.

Покачиваю бедрами, желая приблизить момент единения, трусь о него как бесстыжая женщина, лишь бы он перешёл уже к активным действиям.

Он снимает с моих плеч рубашку, затем запускает пальцы под капрон и тянет колготки вниз, присаживаясь у моих ног. Я смотрю на него сверху вниз из под опущенных век и мое сердце разрывается от невозможной гаммы чувств, что меня накрывает. Он стягивает колготки сначала с одной ноги, потом с другой, нежно поглаживая ступни, затем обхватывает обе щиколотки ладонями, широко разведя сильные пальцы, смотрит мне прямо в глаза и начинает движение вверх, очерчивая мои ноги, бедра, талию, грудь. Мы отказываемся лицом друг к другу, дышим одним воздухом, ждём, когда электричество, пробирающее до костей, наберёт обороты, чтобы сжечь нас до тла.

Я тянусь к его губам первая. Но он не позволяет. Закрывает мой рот ладонью, тянется к шкафу и достает мою смешную пижаму с коалами. Натягивает топик прямо на лифчик, а потом снова садится у моих ног, помогая надеть шортики. Нахожусь в прострации, до конца не понимаю, что происходит и просто тупо делаю всё, что он желает. Это новая игра?

Илья ведёт меня к кровати, укладывает, заворачивает в одеяло и крепко прижимает к своей груди. Целует в макушку, глубоко втягивая запах моих волос в свои легкие.

– Осталось два дня, Мандаринка.

Но эти слова, почему-то, больше не вызывают страха. Только томление.

Глава 25. Закрыто!

Инна.

Мне жарко. Так бесконечно жарко…Пытаюсь выпутаться из одеяла, но оно чертовски тяжелое, и, кажется, крепко держит меня, лишая кислорода. Над ухом разрывается дурацкое "Ты ушла к реалисту, дура с ним и загнива-а-ай", и я пытаюсь дотянуться до телефона, но неведомая сила не даёт даже вытащить руку из-под одеяла. Затем неведомая сила перекатывается с меня и я, освобожденная, все вспоминаю: вечернюю схватку под столом, разборки в комнате, свои безрезультатные провокации и, о, позорище, динамо скота.

Отключаю будильник и поворачиваюсь лицом к Хромову. Невозможный мужчина! Лежит на спине, закрыв глаза сгибом руки, волосы всклокочены и падают на лоб, но все равно дико красив. Нет, даже не так. Божественно красив! Чертов Аполлон с голым торсом. Соблазн провести по его телу рукой, ныряя под одеяло и очерчивая тугие мышцы просто невыносим. Громко выдыхаю, стараясь усмирить свое либидо, и прикрываю глаза, в надежде, что мужчина, который меня явно не хочет, просто исчезнет. И когда он успел раздеться?

Трель телефона снова разрывает тишину. Второй будильник нужен для окончательного диагноза: пора вставать. Когда отрубаю чертову мелодию, ощущаю, что теплое тело снова притягивает меня к себе.

– Спим, Мандаринка, спим. – Сонно шепчет он мне на ухо. От его запаха, тепла и рук на талии покрываюсь мурашками.

Пять минут. Даю себе пять минуточек полежать в бесконечной неге и все.

Когда в следующий раз открываю глаза, вижу на часах страшное – восемь часов. Опаздываю! Полежала, блин. Теперь из-за Хромова, с его невозможно уютными объятиями, меня распнут на работе. Вскакиваю с кровати и недоуменно смотрю на постель: помятость есть, а скота нет. Черт. Ушел, падлюка, сбежал наглым образом. Какой же он…

В бешенстве на саму себя, что ожидала непонятно чего, одеваюсь, вылетаю из комнаты и бегу умываться, краситься. Ничего, я ему ещё покажу. Он умолять меня будет, снова позвать к себе в постель…Пока яростно начищаю зубы, созревает план. Возвращаюсь в комнату и переодеваюсь: снимаю привычный комфортный свитер и джинсы и достаю простое черное платье. Но простое, конечно, только на первый взгляд. Пошито по силуэту, красиво подчеркивает достоинства фигуры, доходит до колен, но если развернуться спиной…все увидят тонкую кружевную вставку вдоль позвонков. Ничего вызывающего, просто маленькая пикантная деталь. Затем из недр ящика для белья достаю чулки, которые одевала один раз всего, на тот злополучный вечер, и с удовольствием одеваю их, прокатывая мягкую ткань по коже и закрепляя силиконовыми лентами на ноге. Да, декабрь, не май месяц, но пуховик-то длинный, потерплю!

Лишь бы увидеть глаза Хромова, когда он лицезреет открывшуюся ему полоску кружева.

В боевом настрое бегу в коридор, по пути закидывая телефон и ключи в сумку. Начинаю натягивать сапоги, когда слышу приглушенные голоса с кухни. Тихонько подхожу к прикрытой двери, – странно…зачем ее закрывать – и слышу мамино:

– А платье какое красивое мы купили! Она просто куколка в нем была. А после…достала ножницы и…

Боже, пожалуйста, если ты существуешь, сделай так, чтобы она разговаривала сама с собой. Пусть лучше мама кукухой поехала, чем вывалила всю мою подноготную скоту…

Но, очевидно, мама в ясном уме, а тот, кто сидит наверху либо вымысел, либо сильно меня недолюбливает! Врываюсь на кухню и лицезрею картину маслом: Хромов сидит, закинув ногу на колено, оголив безумные красные носки в ромбик и мирно попивает утренний кофе, вприкуску с бутерами.

При виде меня его наглая физиономия расплывается в мерзкой улыбочке, по типу "теперь я все про тебя знаю, рыжая". Он встаёт и подходит ко мне вплотную, одаривая ароматом моего миндального геля для душа. Уже и душ успел принять? Что ещё? Выписал меня из квартиры? Убедил маму его усыновить? Распорол швы на моей одежде? Нервно пробегаю руками по бокам платья, проверяя свои догадки. Да не, глупости, не будет он моей же монетой мстить. Но что он до сих пор делает здесь?

– Поехали, Мандаринка, на работу. – Улыбается и подмигивает. Что он задумал?

– Поехали, – коварно улыбаюсь в ответ. Пусть понервничает, я тоже не лыком шита, и складывать лапки не собираюсь!

Мама сердечно прощается с Хромовым, приглашая снова в гости. Когда спускаемся по лестнице, смотрю на чемодан, который он с собой тащит и спрашиваю:

– Так ты объяснил маме, что жить с нами не собираешься?

– Не ссы, рыжая, сказал, что мы пошутили. – Расслабленно выдыхаю, сохраняя спокойствие за душевное равновесие родителя. Пока он не добавляет: – Жить будем у меня.

– Вот ты придурок, Хромов. – Не выдерживаю я. – Она же сейчас родственникам растрезвонит, опять придется… – замолкаю, погружаясь в невеселые мысли. Воспоминания об унижении, которое я испытала от сочувствующих взглядов и банальных фразочек, после объявления о том, что свадьбы не будет, проносятся локомотивом по душе, цепляя колесами рельсы моего самообладания. Низко рычу, с грохотом захлопывая дверцу автомобиля, которую скот даже не подумал мне открыть, не то что в прошлый раз!

– За что ты так ненавидишь мою машину?

– Не машину, – бурчу я.

– Так я снова виновник всех бед? – усмехается скот. – А твоя мама считает иначе…

– Чтобы она не сказала, дели на два. Ее материнские чувства не дают здраво оценить ситуацию. – "Только не жалей меня, только не жалей" – в душе умоляю его.

– То есть тебя не бросал какой-то придурок за неделю до свадьбы, без объяснения причин, выставив при этом из совместно снимаемой квартиры? – загибает он свою бровь. Опять эта бровь!

– Окей, все так и было. Но я НЕ страдала неделями, НЕ рыдала в подушку и уж точно НЕ считаю, что моя жизнь кончена! Как наверняка думает моя мама…А платье я просто уничтожила за ненадобностью!

– Да я и не сомневался… – снова усмехается он. – Такие как ты скорее отрежут обидчику достоинство и сожгут его с ритуальными танцами! А страдать и заниматься самобичеванием – это не удел Мандаринок, да?

– Да что ты знаешь, – тихо произношу я. Поднятая тема мне совсем не нравится, она рождает во мне эмоции, которые я давно закопала под слоем "все у меня ещё будет". Но сейчас смотрю в насмешливое лицо блондина и понимаю, какая я жалкая. Отворачиваюсь к окну, пытаясь отвлечься пейзажем за окном от отвратительных мыслей: я совершенно никчемна, привязываюсь к мужчинам, которым не нужна, после первой же случайной ночи, не привлекаю сексуально и вызываю только желание насмехаться. Здравствуйте, я – клоун Инка-Мандаринка, всегда рядом, как шут при королевском дворе, всегда готова потешить ваши животы очередной несусветной глупостью…

Молчание в машине затягивается. Хромов, очевидно, тоже замечает тягучее напряжение между нами, поэтому решает прервать его первым.

– Знаешь, у меня замечательная мама. – Говорит спокойно, задумчиво. – И батя классный, и даже младший брат-балбес очень ничего! Глядя на них, я всегда радовался, что мне так повезло с родителями. Они почти никогда не ссорились, сколько их помню, всегда ходят за ручку, даже спустя тридцать с лишним лет! Воспитывали нас в абсолютной любви и поддерживали во всем. Для меня нет другой модели семьи, я даже не представляю, как можно отказаться от своего ребенка или бросить девушку за неделю до свадьбы. Я считаю, если ты принял решение, то должен быть в нем уверен до конца своих дней. А если не уверен – не давай обещаний. Может, поэтому я до сих пор один… Хотя очень хочу семьи.

– Или потому что трахаешь всех подряд, не запоминая лиц.

– Что? – его лицо резко меняется с задумчивого на недоуменное.

– Приехали, – говорю. – Спасибо, что подвез. – Вылезаю из машины. – Надеюсь, хрупкое перемирие, которое установилось между нами, положит конец твоим дурацким выходкам?

– И не надейся, Мандаринка, – улыбается он, и понизив голос до хриплого шепота произносит: – Осталось два дня.

С душой хлопаю дверцей его ненаглядной Тойоты и бегу к башне. И, чтоб его треснуло, вижу в холле Живило с дурацкой улыбочкой на лице и розами в руках. Только этого мне сейчас не хватало!

– Андрей, какого ты приперся? – устало произношу я. Неужели на что-то надеется?

– Это тебе, – протягивает букет и смотрит щенячьими глазами, так и не запомнил, что розы я не люблю. Тяжело вздыхаю, подбирая слова, способные донести до него, наконец, правду: я не вернусь.

– О, какие люди! – раздается сбоку от меня и я вздрагиваю. – Мало получил в прошлый раз? – Смеётся над Андреем Хромов.

Живило не остается в долгу и смело выпаливает:

– Еще раз тронешь меня и пойду в ментуру. А со своей невестой я разберусь сам, можешь идти куда шел! – вижу, как Андрей тяжело дышит. Для него такое проявление эмоций не свойственно и даже противоестественно, но твердые нотки в голосе не оставляют сомнений – это не пустая бравада, он зол и будет обороняться. Смотрю на него изучающе, пытаюсь понять, он действительно так изменился, или это так…показуха?

– Аха-ха, напугал, задрот. – Смеется Хромов, приобнимая меня за плечи. – А невеста-то уже не твоя. Просрал, так просрал, гоблин. – И обращается уже ко мне. – Пошли, Мандаринка, мы опаздываем.

Самоуверенность Хромова просто вымораживает, и во мне просыпается дух протеста. Я выскальзываю из объятий Ильи и громко заявляю:

– Иди, я опоздаю.

Он таранит меня гневным взглядом, а затем разворачивается и быстрым шагом, не скрывающим его раздражение, идет к лифту. Спустя пару минут он скрывается за закрывшейся дверью. Тоже мне герой! Возомнил себя Дон Кихотом! Решил спасать девицу от злого дракона, только вот принцесса и сама может все решить и за себя постоять, и совсем не хочется быть обязанной принцу!

– Что это значит, Пышка? – просыпается дракон.

– Не называй меня так.

– Прости, – тут же вся бравада с Живило спадает, и он тихо спрашивает. – Ты что, с ним?

– Я – сама по себе. – Гордо отвечаю. – Но это не отменяет того факта, что у нас с тобой все кончено. Ты прости, Живило, что заявилась к тебе тогда и что дала ложную надежду. Но я тебя больше не люблю. И в этом только твоя вина. Держи, – протягиваю ему розы назад.

– Нет, оставь себе, – зло произносит он, а затем буквально вылетает из здания, цепляя по пути входящий поток людей.

Могла, наверно, помягче, но, если честно, я хотела причинить ему боль. Причем в большинстве своих фантазий – физическую. Но пусть все закончится так. Он моих чувств не жалел, и я не должна. Прощай, Живило, надеюсь больше никогда в жизни тебя не увидеть.

Поднимаюсь на родной двадцатый с улыбкой на губах. С сердца будто сняли груз, словно в конце длинного грустного письма, наконец, поставлена точка. Так вот ты какой – закрытый гештальт. Вдохновляющий!

Прохожу к своему столу, здороваясь по пути с девчонками, и располагаю цветы в дежурной вазе на своем столе. Пускай я не люблю эти банальные красные бутоны, но вполне принимаю их как знак завершения тяжелого периода в своей жизни. Я улыбаюсь, смотря на них, ровно до того момента, как вижу в дверях пышущее гневом лицо.