Текст книги "Вторая жена. Я выбираю ад с тобой (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Вторая жена. Я выбираю ад с тобой

Глава 1

Море в тот день было неспокойно. Волны бились о берег с тяжелым, ритмичным гулом, словно большое звериное сердце, и этот звук заполнял собой всё пространство свадебного ресторана на набережной.

Умар Байрамов стоял у окна в отдельном кабинете для самых близких, держа в руках стакан с водой, к которой так и не притронулся. Ему было тридцать 31 и он считал себя человеком, которого уже ничем не удивить. Он строил бизнес, хоронил отца, поднимал младших сестер на ноги. Он привык отвечать за других и привык, что его слово – последнее.

Но сегодня он впервые за долгие годы не чувствовал почвы под ногами.

За стеной гремела музыка. Залихватская лезгинка сменялась томными восточными напевами. Гости – а их было под три сотни – уже заполнили главный зал, шумели, поздравляли друг друга, разглядывали невесту. Умар видел ее мельком, когда она входила под руки с отцом. Белое платье, расшитое бисером, фата, закрывающая лицо. Тонкие пальцы, сжимающие букет так сильно, что костяшки побелели.

Динара.

Он знал ее с детства. Помнил тощей девчонкой с длинными косами, которая швыряла камнями в его машину, когда он случайно задавил ее куклу. Помнил подростком – угловатую, колючую, с вечно испачканными в шелковице ладонями. А потом она выросла, и однажды он проснулся и понял, что ищет ее глазами на каждом семейном празднике.

Свадьбу эту устроили родители. Его мать и ее отец – старые друзья – давно обо всем договорились. Умар не спорил. Динара была красива, из хорошей семьи, с характером – значит, не будет скучно. Он даже радовался, что все решено без лишних разговоров. В их мире так было принято.

Но последние две недели он замечал что-то странное. Динара избегала смотреть на него. На сговоре сидела с опущенными глазами, кусала губы. На девичнике, говорят, плакала. Соседки шептались – мол, девичьи слезы к счастливой жизни, жених не должен волноваться.

Умар не волновался. Но что-то скребло внутри.

– Эй, Умар, ты чего там застыл? – в кабинет заглянул двоюродный брат Руслан, запыхавшийся после танца. – Выходи к гостям, сейчас невесту поведут. Красивая у тебя жена будет, завидую.

Умар поставил стакан на подоконник и вышел в зал.

Гул голосов стих, когда тамада поднял руку. Музыка сменилась на торжественную, медленную. Двери в дальнем конце зала распахнулись, и появилась Динара.

Под руку с отцом она шла по длинной ковровой дорожке, и каждый шаг отдавался в груди Умара глухим стуком. Фата скрывала лицо, но он видел, как она дышит – часто, прерывисто. Видел, как дрожат пальцы, сжимающие отцовский локоть.

Отец Динары, пожилой мужчина с седой бородой, выглядел торжественно и строго. Он вел дочь к жениху, как велит обычай, и в глазах его стояла гордость.

Они остановились в двух шагах от Умара.

Тамада начал речь – длинную, красивую, о долге, о семье, о продолжении рода. Умар слушал вполуха, глядя на неподвижную фигуру в белом. Почему она не поднимает голову?

– Уважаемые гости, – голос тамады зазвенел, – прошу благословить молодых!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то выкрикивал тосты, кто-то уже тянулся к бокалам.

Отец Динары взял ее за руку, чтобы вложить ладонь в ладонь Умара.

И в этот миг все рухнуло.

Динара дернулась назад, вырывая руку. Фата взметнулась – и Умар увидел ее лицо. Бледное, с горящими лихорадочным огнем глазами. В них был страх. Но не тот страх, который бывает у невест перед первой брачной ночью. Другой. Дикий. Затравленный.

– Простите, – выдохнула она одними губами.

И побежала.

К выходу. Не к главным дверям, где толпились гости, а к боковому проходу, что вел на веранду, а с веранды – вниз, к морю, по каменным ступеням, через гальку, в темноту.

Зал ахнул.

Кто-то вскрикнул, женщина за соседним столом уронила бокал – стекло разлетелось со звонким хрустом, перекрыв на мгновение нарастающий гул голосов.

Умар не двинулся с места. Он смотрел, как белое платье мелькает в дверном проеме, как развеваются волосы, выбившиеся из-под фаты. И в ту же секунду из толпы гостей рванул мужчина.

Тимур.

Умар знал его. Приятель, свой человек, из хорошей семьи, только веры другой. Тимур часто бывал в их компании, улыбался, шутил, хлопал по плечу. Иногда Умар замечал, как Тимур смотрит на Динару, но списывал на обычное мужское любопытство. Кто не посмотрит на красивую девушку?

Тимур догнал ее уже на веранде. Схватил за руку – резко, собственнически. Динара обернулась на миг, и Умар увидел, как ее губы шевельнулись. Одно слово. Имя.

Тимур рванул ее за собой вниз, к морю.

Их крики заглушал шум волн.

Гости повскакивали с мест. Кто-то кричал, кто-то пытался бежать следом. Отец Динары схватился за сердце, осел на стул. Мать забилась в истерике. Мужчины громко ругались, женщины плакали. Кто-то звонил в полицию, кто-то требовал крови.

Умар стоял неподвижно, вцепившись пальцами в спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло.

Он смотрел туда, где в темноте исчезли две фигуры – одна в белом, другая в черном. Белое пятно мелькнуло у самой воды, споткнулось о камни, поднялось и побежало дальше, ведомое чужой рукой.

Толпа родственников хлынула к выходу на веранду, но Умар вдруг шагнул вперед и встал в проеме, перекрывая дорогу.

– Никому не двигаться, – сказал он негромко, но так, что первые ряды замерли.

– Умар, пусти! – закричал кто-то из двоюродных. – Догоним, вернем, опозорила на весь род!

– Вернете? – Умар повернул голову, и взгляд его был тяжелым, как камни на дне моря. – Зачем? Чтобы она в петлю полезла? Чтобы завтра весь город говорил, что Байрамов силой жену удерживает?

Он шагнул на веранду, впуская ночной ветер. Где-то внизу, у самой воды, мелькнули две тени. Тимур тащил Динару к лодке – видно, ждал, готовился. Не спонтанно, значит. Долго готовился.

Умар сжал перила так, что побелели костяшки.

– Руслан, – позвал он брата. – Займись отцом Динары. «Скорую» вызови. Остальным – молчать. Если хоть одно слово из этого зала уйдет в город, я лично язык вырву.

Он говорил спокойно, деловито, словно раздавал указания на стройке. Но внутри у него все горело. Не обидой – нет. Гораздо хуже. Внутри у него что-то умирало. То, что он даже не успел назвать.

Свадьба, которой не было, рассыпалась в прах.

Умар смотрел на море, пока белое пятно не исчезло окончательно в темноте. Только тогда он разжал пальцы, повернулся и пошел прочь с веранды, сквозь застывшую толпу гостей, которые расступались перед ним, как перед прокаженным.

Он прошел мимо рыдающей матери Динары, мимо побелевшего отца, который уже не хватал сердце, а просто сидел, уставившись в одну точку. Мимо накрытых столов, где стыли шашлыки и осетали салаты. Мимо музыкантов, замерших с инструментами в руках.

Вышел на улицу, сел в машину и уехал.

В зеркале заднего вида огни ресторана плясали и дрожали, как в бреду.

Больше трех лет он не приезжал на это побережье. И никогда не говорил о той ночи. Ни с матерью, ни с братьями, ни с самыми близкими друзьями. Динара стала для него пустым звуком, именем, которое он вырезал из памяти, как занозу.

Но иногда, просыпаясь среди ночи, он слышал шум моря и видел белое платье, исчезающее в темноте. И руки сами собой сжимались в кулаки.

Глава 2

Три года спустя

Поезд прибыл на вокзал в шесть утра, когда город только просыпался, а горы на горизонте еще тонули в сиреневой дымке. Динара стояла на перроне с маленькой дорожной сумкой в руке и смотрела на знакомые очертания холмов, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

Она вернулась.

Не с триумфом, не с мужем, не с деньгами. Она вернулась такой же нищей, какой уезжала, только теперь на ней не было белого свадебного платья – был дешевый спортивный костюм и стоптанные кроссовки. И не было даже той отчаянной надежды, с которой она садилась в лодку три года назад.

Тимур уехал через полгода. Сказал, что на Север, к родственникам, уладить дела и вернуться за ней. Она ждала в маленьком городе на побережье, снимала комнату, работала в химчистке, учила язык той страны, куда он обещал ее увезти. А потом пришло письмо от его матери: «Не ищи его, дочка. Он женится здесь, на своей. Так надо».

Динара письмо сожгла. И три года никому не писала, не звонила, не давала о себе знать. Родные для нее умерли в ту самую ночь, когда она побежала к морю.

Но вчера позвонила соседка. Сказала, что отец умер. Инфаркт. Похороны уже завтра.

И Динара села на первый же поезд.

Город не изменился. Тот же базар с крикливыми торговками, те же узкие улочки старого района, те же вывески на магазинах. Только люди на нее смотрели иначе.

Она ловила взгляды исподлобья, шепот за спиной, резкое умолкание разговоров, когда проходила мимо. Ее узнавали. Конечно, узнавали. Та самая Динара, что сбежала из-под венца с парнем другой веры, опозорила отца, мать, весь род.

Дом отца стоял на окраине, у подножия холма. Старый двухэтажный особняк с облупившейся штукатуркой и разросшимся виноградом у крыльца. Динара замерла у калитки, не в силах сделать шаг.

Из дома доносились голоса. Много голосов. Поминки.

Она толкнула калитку и пошла по дорожке, чувствуя, как дрожат колени.

Первой ее увидела тетя Зарема – сухая, высокая женщина в черном платке, которая выносила во двор пустой таз. Таз выпал у нее из рук и покатился по земле с глухим металлическим звоном.

– Аллах милостивый, – выдохнула тетя и перекрестилась по-своему, ладонью к лицу. – Динара?

На шум высыпали люди. Двоюродные сестры, троюродные братья, соседи, старухи в черном. Все смотрели на нее, как на привидение. Никто не шагнул навстречу.

Динара остановилась в двух шагах от крыльца, сжимая ручку сумки так, что пальцы онемели.

– Я на похороны, – сказала она тихо. – К отцу.

Толпа расступилась, пропуская мужчину. Старший брат Рустам. Он был на десять лет старше, всегда хмурый, всегда недовольный. После смерти отца он стал главой семьи.

Рустам спустился с крыльца, подошел к ней вплотную. От него пахло табаком и потом, глаза были красные от бессонницы и горя.

– Ты, – сказал он негромко. – Пришла.

– Отец умер.

– Три года от тебя ни слуху ни духу. Мать чуть с ума не сошла. А теперь пришла. – Он сплюнул под ноги. – Слишком поздно, Динара. Слишком поздно.

– Я хочу попрощаться.

– Не пущу. – Рустам шагнул, загораживая проход. – Ты для нас чужая. Ты свой крест сожгла, когда за чужим мужиком побежала.

В толпе кто-то всхлипнул. Динара подняла глаза и встретила взгляд матери. Та стояла в дверях, бледная, осунувшаяся, с поседевшими за три года волосами. И смотрела на дочь так, словно видела перед собой чужого человека.

– Мама, – выдохнула Динара.

Мать шагнула назад, в темноту прихожей, и дверь закрылась.

Рустам взял сестру за локоть – жестко, больно – и повел обратно к калитке.

– Уходи. Не позорь нас на поминках. Похоронили отца без тебя, и дальше проживем без тебя.

– Рустам, пожалуйста…

– Уходи, я сказал! – рявкнул он так, что женщины шарахнулись. – И не смей появляться, пока я жив. Ты для нас мертва, поняла? Мертва!

Калитка захлопнулась перед ее лицом с металлическим лязгом.

Динара стояла на пыльной дороге и смотрела на запертую дверь в дом, где прошло ее детство. Где она впервые научилась печь хлеб, где тайком читала запрещенные книги, где мечтала о любви.

Теперь там для нее места не было.

Она поселилась у дальней родственницы, троюродной тетки, которую в семье считали чудаковатой. Та жила одна на окраине, держала кур и разговаривала с кошками. Тетя Патимат пустила ее из жалости, но предупредила сразу:

– Шума мне не надо, девочка. Приходишь ночью – уходишь ночью. Днем сиди тихо, как мышь. Соседи языки чесать будут – мне с ними жить.

Динара кивнула. Она согласна была на любые условия.

Через неделю после похорон она устроилась уборщицей в местную поликлинику. Работа грязная, денег мало, зато никто не смотрит, кто ты и откуда. В маске и халате все одинаковые.

Город жил своей жизнью. Динара старалась не высовываться, ходила только по задворкам, не поднимала глаз на прохожих. Но слухи ползли быстрее змей.

Через месяц после возвращения, выходя из магазина, она столкнулась лицом к лицу с женщиной. Красивой, ухоженной, с высокой прической и дорогой сумкой. Женщина шла под руку с мужчиной, и Динара узнала их обоих сразу.

Амина. Жена Умара Байрамова.

Амина остановилась, вглядываясь в лицо Динары. Секунду они смотрели друг на друга. В глазах Амины мелькнуло узнавание, потом брезгливость, потом торжество. Она чуть заметно усмехнулась, сжала локоть мужа и пошла дальше, даже не замедлив шага.

А Умар…

Умар прошел мимо, не повернув головы. Не взглянул, не дернулся, не подал виду, что узнал. Просто прошел, как проходят мимо пустого места, мимо мусорного бака, мимо бездомной собаки.

Динара стояла, вцепившись в пакет с продуктами, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он женился. Конечно, он женился. Красивый, богатый, уважаемый – такой долго один не ходит. И жена у него под стать: породистая, холеная, с чувством собственного достоинства в каждой складочке дорогого платья.

А она – никто. Уборщица в замызганном халате, с руками, красными от хлорки, с душой, выжженной дотла.

Динара зашла за угол, прислонилась к стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял его профиль, четкий, как на монете. Тот же разрез глаз, та же линия губ, те же ранние седые нити на висках.

Он не изменился. Только стал еще жестче, еще непроницаемее.

А она… она стала той, кого даже не замечают.

Осень тянулась бесконечной чередой серых дождей. Динара работала, молчала, почти ни с кем не разговаривала. Вечерами сидела в своей каморке у тетки Патимат, читала старые журналы и слушала, как за стеной шуршат мыши.

А потом в ноябре позвонил Рустам.

– Приезжай завтра к дому, – сказал он без предисловий. – В три часа. Разговор есть.

– Какой разговор?

– Узнаешь.

И повесил трубку.

Всю ночь Динара не спала. Перебирала в памяти возможные причины. Мать заболела? Что-то с домом? Или, может, простили?

Но утром, подходя к отцовскому дому, она поняла: не простили. Никогда не простят.

Рустам ждал во дворе, сидел на скамейке под старым орехом и курил, стряхивая пепел в консервную банку. Увидел сестру – не улыбнулся, не поздоровался. Кивнул на скамейку рядом.

– Садись.

Она села, сложив руки на коленях. Рустам докурил, заткнул окурок в банку, повернулся к ней.

– Ты нам жизнь сломала, Динара. Отца в могилу свела. Мать в инвалида превратила – у нее сердце теперь никуда не годится. У меня дочери растут. Старшей через год замуж. А у нас в роду пятно позора на всю округу.

– Я знаю, – тихо сказала Динара.

– Знаешь, но не понимаешь. – Рустам вздохнул, потер переносицу. – Я думал, ты сгинешь где-нибудь и проблем не будет. Но ты вернулась. И теперь каждый день люди видят тебя, шепчутся, пальцем показывают. До меня доходит: «Сестра твоя уборщицей работает, позорище». И дочек моих задевает: «А ваша тетка та самая, что сбежала».

– Я уеду, – сказала Динара. – Соберу деньги и уеду. В другой город, в другую страну.

– Поздно. Ты уже здесь, тебя уже видели. Позор не смоешь переездом.

Она промолчала. Что тут скажешь?

Рустам достал новую сигарету, покрутил в пальцах, но закуривать не стал.

– Есть один разговор. Ко мне вчера люди приходили. От Абдула Алиева. Вдовец, ты его знаешь. У него жена год назад погибла, двое детей остались, младшему полгода. Ему нужна женщина в дом. Не для постели, говорит, а для детей. Нянька с печатью в паспорте.

Динара сглотнула. Абдул Алиев. Она помнила его – суровый мужчина лет сорока, вечно занятой, вечно хмурый. Бизнес у него в городе, дом большой. Год назад жена разбилась на машине, он один с детьми мается.

– Он меня берет? – спросила Динара тихо.

– Замуж берет. Официально. По всем правилам. – Рустам наконец прикурил, глубоко затянулся. – Я ему сказал про тебя всю правду. Он знает. Говорит, ему все равно. Ему мать для детей нужна, а не невеста с приданым. Детей растить. Сделаешь дело – и живи спокойно. Обещал не трогать тебя, если сама не захочешь.

Динара молчала. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Чужие дети. Чужой дом. Чужой муж, который обещает не трогать. Но поверить ему? Можно ли верить мужчинам, которые обещают?

– Я подумаю, – сказала она наконец.

– Думай. – Рустам поднялся, отряхнул брюки. – Только недолго. Абдул ждать не будет. Ему завтра ответ нужен.

Он ушел в дом, оставив ее сидеть под орехом. Ветки над головой шумели под холодным ветром, где-то лаяли собаки, пахло дымом и прелыми листьями.

Динара смотрела на небо и думала о том, что жизнь, оказывается, умеет опускать человека на самое дно. Но дно всегда оказывается глубже, чем кажется.

На следующий день Рустам позвонил снова.

– Абдуле я отказал, – сказал он коротко.

Динара замерла с тряпкой в руках. Она как раз мыла пол в коридоре поликлиники.

– Почему?

– Другое предложение поступило. – Рустам помолчал, и в этом молчании Динаре почудилось что-то нехорошее, злое. – Утром приходили люди от Умара Байрамова. Он хочет взять тебя второй женой.

Тряпка выпала из рук. Динара прислонилась к стене, чувствуя, как сердце пропускает удары.

– Что?

– Ты слышала. Вторая жена. Согласие первой жены получено, вопросы решены. Умар ждет ответа.

– Но… зачем?

– А это ты у него спросишь. Если согласишься. – Рустам усмехнулся в трубку невесело. – Я тебя не неволю, Динара. Выбирай. Либо Абдул с детьми, либо Умар. Но без мужа ты здесь не останешься. Я старший в роду, я отвечаю за честь семьи. Или замуж, или убирайся на все четыре стороны – сама, без денег, без помощи, без имени.

Он повесил трубку.

Динара стояла в пустом коридоре поликлиники, глядя на мокрую тряпку у ног, и не могла пошевелиться.

Умар Байрамов. Тот, кого она предала перед всем городом. Тот, чью свадьбу она сорвала, чье имя опозорила, чье сердце растоптала. Тот, кто прошел мимо нее вчера, даже не взглянув.

Он хочет взять ее второй женой.

Зачем?

Вопрос бился в голове, как птица в клетке, но ответа не было. Только смутное, ледяное предчувствие, что это не предложение. Это приговор.

Глава 3

Динара не помнила, как добралась до каморки тети Патимат. Город плыл перед глазами мутным пятном – дома, люди, машины – все сливалось в одно серое месиво. В ушах стоял голос брата: «Умар Байрамов хочет взять тебя второй женой».

Она сидела на продавленном диване, глядя в одну точку на обоях, и пыталась заставить себя дышать ровно. Не получалось. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали мелкой противной дрожью.

Тетя Патимат заглянула в комнату, покачала головой и ушла обратно на кухню, не задавая вопросов. Она вообще была странная – могла молчать днями, только кошкам шептала что-то под нос.

Вечером пришел Рустам.

Он не постучал, не позвонил – просто вошел во двор, как к себе домой. Тетя Патимат не стала возражать, только дверь в кухню прикрыла поплотнее.

Рустам сел напротив Динары, положил на стол конверт.

– Здесь пятьдесят тысяч, – сказал он без предисловий. – Задаток от Умара. На одежду, на сборы. Свадьба через две недели.

Динара посмотрела на конверт, как на змею.

– Я не соглашалась.

– А у тебя выбора нет. – Рустам говорил спокойно, даже устало, словно объяснял ребенку прописные истины. – Я старший в роду. Отец умер, мать больна. Решение за мной.

– Это моя жизнь.

– Твоя жизнь кончилась три года назад, когда ты за чужим мужиком побежала. Сейчас ты не жизнь проживаешь, Динара, ты долги отдаешь. Перед семьей, перед родом, перед памятью отца.

Она хотела возразить, хотела закричать, что отец сам ее сосватал, сам не спросил, хочет ли она за Умара, сам решил все за нее. Но слова застряли в горле. Какой смысл? Рустам не поймет. Для него она всегда была обузой, позором, пятном на репутации.

– Почему Умар? – спросила она тихо. – Зачем ему я? У него жена, дети, наверное. У него все есть.

– Не знаю. – Рустам пожал плечами. – Сказал, что хочет закрыть вопрос. Что прошлое должно остаться в прошлом. Что так будет правильно.

– Он меня ненавидит.

– Может быть. – Брат посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. – А может, и нет. Это твое дело, Динара. Ты сама постель стелила, тебе и спать. Мое дело – честь семьи сохранить. Ты выйдешь за него, и все разговоры прекратятся. Потому что кто посмеет язык распускать против жены Умара Байрамова?

Она молчала. Рустам поднялся, одернул пиджак.

– Через три дня придут женщины от Умара. Смотреть приданое, договариваться о деталях. Ты будь здесь. И не вздумай сбежать, Динара. В этот раз я тебя сам найду. И найду так, что мало не покажется.

Он ушел, даже не попрощавшись. Конверт остался лежать на столе, желтый, нераспечатанный, пахнущий новыми купюрами и чужой волей.

Три дня Динара почти не спала. Лежала на узком диване, смотрела в потолок и перебирала в памяти каждую встречу с Умаром. Как он смотрел на нее до свадьбы – тяжело, собственнически, но без нежности. Как стоял на веранде в ту ночь, белый от ярости. Как прошел мимо в городе, даже не взглянув.

Он не простил. Такие не прощают.

Тогда зачем?

Ответ пришел сам собой, холодный и очевидный: месть. Он хочет ее унизить. Сделать своей второй женой – не первой, не главной, а тенью, прислугой, вещью. Чтобы она жила в его доме, видела его счастливую семью, мыла полы, нянчила его детей от другой и каждый день помнила, что она – никто. Что она сама себя до этого опустила.

Это было страшнее любого наказания.

Но выбора не было. Рустам не шутил. Если она откажется, он выгонит ее из города, лишит даже той жалкой работы в поликлинике. А денег у нее нет. Паспорт у Рустама. Документы у Рустама. Вся ее жизнь теперь принадлежала брату, а брат продал ее Умару Байрамову.

На третий день пришли женщины.

Их было трое: мать Умара, старая Раиса с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много; его старшая сестра Лейла, полная, шумная, громкоголосая; и женщина, которую Динара видела в городе – Амина, первая жена.

Амина вошла в комнату, как королева входит в хлев. Оглядела убогую обстановку, дешевую мебель, выцветшие занавески, и на губах ее появилась едва заметная усмешка. Она была красива – ухоженная, холеная, с идеальным маникюром и дорогой тканью платья, которая мягко струилась при каждом движении.

– Здравствуй, Динара, – сказала Амина ровным, спокойным голосом. – Давно не виделись.

Динара поднялась с дивана, чувствуя себя голой под этим оценивающим взглядом. На ней был старый свитер и потертые джинсы – все, что осталось от прежней жизни. Амина же выглядела так, словно сошла с обложки журнала.

– Садитесь, – выдавила Динара, указывая на стулья.

Мать Умара села первой, сложила руки на коленях. Лейла устроилась рядом, шумно вздыхая и обмахиваясь платком. Амина села чуть поодаль, положив ногу на ногу, и принялась разглядывать свои ногти, словно происходящее ее не касалось.

– Мы пришли поговорить о свадьбе, – начала Раиса. Голос у нее был сухой, как шелест бумаги. – Умар сказал, что вопрос решен. Мы хотим понять, что за человек войдет в наш дом.

Динара молчала. Что она могла сказать? Что она нищая уборщица с позорным прошлым? Что она предательница, которой нет места в приличном обществе?

– Ты работала в поликлинике? – спросила Лейла.

– Да.

– Уборщицей, я слышала. – Лейла поджала губы. – Не густо.

– Это лучше, чем воровать, – отрезала Динара неожиданно для себя самой.

Лейла поперхнулась воздухом, Раиса подняла бровь. Амина чуть заметно усмехнулась, но тут же спрятала улыбку.

– Язык у тебя острый, – заметила Раиса. – Это хорошо. Умар не любит безгласных. Но язык должен знать свое место.

– Я знаю, – тихо сказала Динара.

Повисла пауза. В кухне за стеной тетя Патимат гремела посудой, делая вид, что не подслушивает.

– У нас есть вопросы, – продолжила Раиса. – Ты была замужем? Детей нет?

– Нет. И не была.

– С тем мужчиной… – Раиса поморщилась, словно слово «Тимур» было осквернением. – Вы жили вместе?

– Жили. Полгода. Потом он уехал.

– И ты не знала, что он женат?

Динара вздрогнула. Подняла глаза на Раису.

– Что?

– Ты не знала, что у него жена на Севере осталась? – спросила Лейла, впиваясь в нее любопытным взглядом. – Невеста, говорят, с детства сговоренная. Он к ней и уехал.

Динара побелела. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Я не знала, – выдавила она. – Он сказал… он обещал…

– Мужчины много обещают, когда хотят получить свое, – философски заметила Раиса. – Ты должна была понимать.

– Я была глупая.

– Была. – Раиса кивнула. – Теперь поумнела?

Динара посмотрела ей прямо в глаза.

– Поумнела.

Старуха изучала ее долго, цепко, как товар на базаре. Потом кивнула каким-то своим мыслям.

– Хорошо. Умар умеет воспитывать. С ним быстро поумнеешь.

Амина вдруг поднялась, подошла к окну, встала спиной к комнате. Голос ее прозвучал глухо:

– Ты должна понимать, Динара. Я – первая жена. У меня двое детей. Умар уважает меня, и это не изменится. Ты будешь жить в нашем доме, но ты будешь на втором месте. Если ты примешь это, проблем не будет. Если начнешь бороться за место под солнцем… – Она обернулась, и в глазах ее блеснуло что-то холодное, стальное. – Я не советую.

Динара смотрела на нее и вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Амина боится. За своего мужа, за свое место, за своих детей. Она пришла не сватать – она пришла ставить границы.

– Я не буду бороться, – сказала Динара устало. – Мне не нужен ваш муж. Мне нужно… мне нужно просто жить.

– Жить, – усмехнулась Амина. – В чужом доме, с чужими детьми, с мужчиной, который тебя ненавидит. Хорошая жизнь.

Динара промолчала. Что тут скажешь?

Раиса поднялась, давая знак, что разговор окончен.

– Через неделю приедут портные. Снимут мерки, сошьют платье. Свадьба будет скромная – только свои. Ты не в том положении, чтобы шум поднимать.

– Я понимаю.

– Жить первое время будешь в отдельной комнате. Потом… как Умар решит. – Раиса направилась к выходу, но у двери обернулась. – И вот еще что, Динара. В нашем роду не принято убегать. Умар этого не простит второй раз. Запомни.

Дверь закрылась.

Динара осталась одна. Конверт с деньгами так и лежал нетронутый на столе. Она взяла его в руки, взвесила на ладони. Пятьдесят тысяч. Цена ее свободы. Цена ее жизни.

Из кухни выглянула тетя Патимат с кошкой на руках.

– Что, девочка, – спросила она тихо, – продали?

Динара подняла на нее глаза, полные слез, которые она сдерживала весь этот час.

– Продали, тетя. И даже не спросили.

Патимат покачала головой, почесала кошку за ухом и ушла обратно. А Динара так и просидела до ночи, глядя в одну точку и пытаясь представить свое будущее.

Оно не представлялось. Там была только темнота.

Две недели пролетели как один день.

Портные приезжали, снимали мерки, что-то шили. Женщины из рода Умара приходили, смотрели, советовали, осуждали. Динара молчала, кивала, терпела. Она превратилась в куклу, которая выполняет чужие приказы и не имеет своего голоса.

Только ночами, лежа в темноте, она позволяла себе думать. Думать о том, что будет, когда она войдет в дом Умара. Увидит ли она его до свадьбы? Заговорит ли он с ней? Ударит ли? Унизит ли?

Страх жил в ней постоянно, ледяной ком под ребрами. Но где-то глубже страха, на самом дне души, теплилось что-то еще. То, чего она боялась признать даже себе.

Любопытство.

Каким он стал? Тот мальчишка, что стоял на веранде и смотрел ей вслед, превратился в мужчину, который прошел мимо нее, не взглянув. Что у него в глазах? Ненависть? Равнодушие? Или что-то другое?

Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались. Особенно по ночам.

В день свадьбы она проснулась рано утром и долго лежала, слушая, как за стеной возится тетя Патимат. Потом пришли женщины – чужие, нанятые, чтобы одеть невесту. Они натянули на нее белое платье – скромное, без вышивки, почти траурное. Заплели волосы, накрыли фатой.

В зеркало Динара старалась не смотреть.

Рустам зашел на минуту – хмурый, невыспавшийся.

– Готова?

– Нет.

– Это не важно. – Он протянул ей руку. – Пойдем.

Во дворе ждала машина – черная, длинная, с цветами на капоте. Динару усадили на заднее сиденье, рядом села какая-то женщина из родственниц, всю дорогу читавшая молитвы.

Город мелькал за окном. Знакомые улицы, знакомые дома. Вот базар, где она покупала овощи. Вот поликлиника, где мыла полы. Вот поворот к дому Умара.

Она никогда там не была.

Машина въехала в ворота, остановилась у высокого крыльца. Дом был большой, красивый, с колоннами и широкими окнами. Во дворе стояли люди – много людей. Все смотрели на машину.

Динару вывели под руки. Она шла, не чувствуя ног, глядя прямо перед собой. Где-то играла музыка, но она ее не слышала. Кто-то кричал поздравления, но слова долетали, как сквозь вату.

Она поднялась на крыльцо, вошла в дом.

И увидела его.

Умар стоял в центре зала, в черном костюме, без улыбки. Он смотрел на нее, и в глазах его не было ничего. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота.

Динара остановилась в двух шагах, и мир вокруг перестал существовать.

Были только он и она. И пропасть между ними шириной в три года. И целая жизнь, которую нельзя вернуть.