Текст книги "Вампиры девичьих грез. Тетралогия. Город над бездной (СИ)"

Автор книги: Алина Борисова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 99 страниц) [доступный отрывок для чтения: 40 страниц]

– Увидимся, – небрежно бросает, проходя мимо. Доволен. Уверен. Неужели и правда – прокурорский сынок? Зря я ему не поверила. И с чего я решила, что раз машина – вампира, то и спутник его никто? Сразу ж было ощущение, что не рядовой мальчик. Слишком уж он держался… к такой манере – с рожденья привыкают…. Я стала думать, как вампир, я перестала считать людей величинами. А ведь меня предупреждали. Столько раз. И Анхен… Почему его нет? Почему он не спасет? Ведь он же клялся! Клялся там, в Бездне, и позже признал эту клятву. Я – нет, но он–то признал! И оставил мне заколку. И она все еще со мной, а значит, он не мог не чувствовать… не слышать… Спаси меня, Анхен! Пожалуйста! Спаси, слишком страшно! Но его нет. А приговор – уже есть.

Он есть давно, его заранее написали, мой адвокат не сделал ни малейшей попытки меня защитить, а мне даже не дали слова. И я считала, что люди – добры и справедливы, а самое страшное зло в нашей стране – вампиры? Где они, вампиры? Здесь нет ни одного.

– …приговаривается. К лишению статуса человека, личного имени и места в человеческой истории. В виде компенсации за причиненный моральный ущерб передается в собственность светлейшего Доиритидора Кэрнавэниала ир го тэ Аррэ в качестве кормового животного. Приговор привести в исполнение в течение суток.

Нет!!! Я кричу это? Или молчу? Этого не может быть. Это неправда. Я человек. Я все еще человек. Я не животное. Я не могу быть животным! Я не могу стать животным просто по решению суда!

Меня выводят. Запирают в какой–то комнате без окон. Комнате ли? Здесь нет мебели. Здесь вообще ничего нет, даже света. Просто каменный мешок. Анхен! Ну где же ты, Анхен? Еще немного, и будет поздно! Меня уже…почти нет…

Но я еще верю. Еще надеюсь. Еще жду. Он не может меня бросить. Только не он, он никогда не бросал!

Только выгнал из города, сказав, что никогда больше не увидимся.

Но он говорил так и раньше. И приходил.

Анхен! Прошу тебя, умоляю, пожалуйста! Пожалуйста…

Открывается дверь. Меня снова куда–то ведут. Комната. Слишком страшная, чтоб я стала ее осматривать. Жар полыхающего камина. Чей–то грубый смех. Чьи–то руки, срывающие с меня одежду и обувь. Я кричу и пытаюсь сопротивляться. Снова смех, ленивый удар, презрительные слова:

– А прыткая нынче зверушка. Отдай. Зверье одежд не носит. Привыкай.

Из моих пальцев выдирают последний клочок ткани. Вокруг одни мужики. Впрочем, нет, не одни. Появляется он. Слишком молод, чтоб именоваться мужчиной. Слишком тварь, чтоб быть человеком. Но согласно приговору этого немыслимого суда, он – человек, а я – нет. Больше нет.

– Ну, видишь, как все славно, – с самодовольной ухмылкой сообщает этот мусик, снимая с моих волос вампирскую заколку. Меня держат за руки, и я лишь провожаю свой заветный цилиндр затравленным взглядом. – Мне подарочек и Доири подарочек. Я люблю делать подарочки моему Доири. А папа мне помогает. Потому, что он тоже любит, когда Доири доволен, – моя заколка исчезает в кармане его брюк. – Правда, обычно в подарок идут те, у кого есть чуть больше интересных вещей, чем одна заколка. Но ты же не думала, что сможешь уйти от моего Доири просто так? Вот просто оттолкнуть его, словно он ничто, и сбежать? Ты же не настолько глупа, чтоб думать, что тебе за это ничего не будет?

Он размахивается и отвешивает мне пощечину:

– Тварь. Подготовьте ее, Великий вот–вот приедет за своей собственностью. Мы же не хотим заставить светлейшего Доиритидора ждать?

На каменный пол падают мои тяжелые косы. Мне сбривают волосы. Все. Везде. Нарочито неаккуратно, оставляя множество кровоточащих порезов. Затем бросают на какую–то поверхность – не то высокую лавку, не то низкий стол – лицом вниз, фиксируя за руки и за ноги так, что набегают слезы боли.

– Клеймо ставим? – интересуется грубый мужской голос.

– Подождем. Светлейший Доиритидор предпочитает, чтоб при нем, – хозяйски распоряжается мальчишка. – И раскали кочергу. Развлечемся.

Ожидание. Долгое, мучительное, постыдное. Я тоже жду. Все еще жду, все еще надеюсь. Он придет. Он просто слишком далеко, но он придет, он успеет. Одежду купим, волосы отрастут, приговор отменят. Я еще человек, я еще жива. А этот – пусть позлорадствует. Жить ему недолго. Вот уж о ком не стану плакать.

Я ждала. Из последних сил держалась и ждала, вслушиваясь в шаги в коридоре. И приближение вампира почуяла раньше мальчишки. Но прежде, чем открылась тяжелая дверь, я уже знала: это не Анхен.

Доири. Неспешным шагом он двигался вглубь комнаты, обходя мое растянутое на голых досках тело. Я не могла видеть его лица, я видела только ноги, но и этого мне хватало, потому как слышать – слышать я, к несчастью, могла все.

– Ну? И что у нас сегодня? Оно, правда, стоило того, чтоб я бросал дела и летел сюда через Бездну?

– Обижаешь! – в голосе Мусика сквозит самодовольная ухмылка. – Помнишь девку, которая отказалась сесть в твою машину? И подружку за собой утащила? Ты еще сказал, что ее нельзя трогать, потому, что она принадлежит другому? Так мы проверили: никому она не принадлежит! И никогда не принадлежала. Так что, с сегодняшнего дня – она твоя, дарю!

Впрочем, нет, «…рю» у него, кажется, не получилось. Его смазал звук пощечины, свалившей мальчишку на пол. Теперь я вижу его хорошо. Полностью. Далее, без паузы, следует удар в живот. Ногой, разумеется, мальчишка же лежит. И с размаха в лицо. И тоже ногой. Что–то, вроде, хрустнуло, показалась кровь.

– За что? – наконец–то вместо самодовольства я слышу потрясение. Не жалко. Даже, если убьет его прямо здесь и сейчас – не жалко.

– За что?! – страшно шипит Доири. – Да ты хоть понимаешь, мразь, с кем ты меня столкнул?! Что со мной будет теперь за этот тухлый бурдюк с кровью?! Я ж сказал тебе, человеческим языком сказал: не трогай. Чужая она. Причем не просто чужая, а… Да лучше на другую сторону дороги перейти, чем хоть что–то у него пальцем тронуть!

– Но Доири…Я же говорю… Мы проверили… Нет на нее контракта. Не заключался. Никогда. Никакой! Она твоя. Чистая, – он так и сидит на полу, не осмеливаясь подняться.

– Он авэнэ, придурок! Ему не нужен контракт! Ему достаточно заявить на нее права! Что он и сделал, отдав ей конэсэ! И теперь ему достаточно одного свидетеля! Одного единственного, кто видел ее с конэсэ – и мне не жить! Ты это понимаешь, змееныш? Под что ты меня подставил?!

Доири боялся. Он реально боялся, и это внушало надежду. Меня отпустят. Они сейчас все переиграют, и меня отпустят. Вернут хозяину с извинениями и перевязав бантиком.

– Кстати, где оно? – Вампир пнул ногой мои косы. – Где конэсэ?

– Я не знаю…

– Где?!

Дрожащей рукой Мусик достает из кармана заколку и протягивает вампиру.

– Издеваешься? Я это не возьму. Брось на пол…

Заколка падает в кучу моих волос. Тянется пауза. Доири мучительно размышляет.

– А впрочем, – судя по голосу, он явно нашел выход, – мой дядя стоит нынче куда дороже, чем опальный авэнэ… И ему придется сначала доказать… Сначала найти… А он никогда ее не найдет! Да. Решено. Ты прав, Мусик. Он думает, что если авэнэ – то я стерплю. Забуду. Пусть ищет, Мусик, пусть ищет.

Судя по голосу, он явно повеселел.

– Ты! – вампирские ноги поворачиваются к одному из…палачей, я не знаю, как обозвать их иначе. – Идешь к секретарю, берешь у него список всех, кто присутствовал на заседании. А так же всех, кто производил арест, вел допрос, обслуживал в камере. Всех до единого, включая присутствующих. Те из них, кто сейчас на месте, пусть ждут меня в зале суда. Остальных вызвать туда же. И пусть принесут все до единого документы по этому делу.

– Но там сейчас заседание…

– Остановить, отменить, перенести!.. Ты! – ноги поворачиваются к следующему. – Берешь заколку, едешь за город. Находишь там сортир – деревенский такой, классический. Чтоб дырка в полу, а внизу вонючая жижа. Заколку утопишь там. А сам утопишься в ближайшем водоеме, чтоб мне с тобой не возиться. Исполнять.

Двое выходят.

– Что у нас с клеймом?

– Ж-дали тебя, Доири. Ты ведь любишь развлечься. Я даже кочергу велел приготовить, чтоб кричала слаще. Мы можем начать прям сейчас, если хочешь, – голос перепуганный, заискивающий. Но уже с надеждой, что все обойдется. Чем больше надежды у него, тем меньше у меня. Но Анхен придет. Вот прям сейчас и придет. Он успеет!

– Чтоб он отыскал ее потом по следам от моих забав? Я не безумен, маленький, я и пальцем ее не трону. Клеймо поставишь только мое, личное, – он кидает железку в руки одного из тех, кто сидит перед разожженным камином. – Клейма суда не ставь, пусть будет такая же, как весь мой скот… А кочерга… А кочерга нам пригодится, маленький. Уверен, у тебя тоже найдется, куда ее воткнуть!

– Доири, нет, пожалуйста, не надо! Доири, я же люблю тебя!

– Да? Ну что ж, я, пожалуй, еще отвечу тебе разок взаимностью. А потом с удовольствием послушаю твои прощальные крики. За ошибки надо платить, маленький. А за серьезные ошибки – платить серьезно. И что ты так испугался этой кочерги? Тебе ж раньше так нравилось орудовать ей… Надо ж когда–то и самому… оценить всю прелесть. Что, готово клеймо?

– Да, светлейший. Прикажете начинать?

– Погоди. Ты же видишь, я не готов. Вставай, Мусик. Ты ведь знаешь, куда и как. Мое удовольствие должно быть полным.

А потом ягодицы коснулось раскаленное железо, и в судорогах адской боли билась последняя мысль: не пришел. И мир наконец–то поглотила полная тьма.

***

Очнулась от удара тела о землю. Даже не сразу осознала, что это мое тело вывалили из ящика куда–то в некошеную траву. И ушли. А я осталась лежать на этой траве. Где–то, под небом, под солнцем. Ветер обдувал, трава колола, земля была неровной, да и камни присутствовали. Я не привыкла лежать на травке, я городская девочка. Была. Когда–то. Давно, в прошлой жизни. Не помню, чьей. Но быть на улице без одежды – я тоже не привыкла. Поэтому, даже не открывая особо глаз, не оглядываясь, не выясняя, одна я или есть кто рядом, я чувствовала свою обнаженность. Каждым прикосновением ветра, каждым касанием земли и травы. Хотелось спрятаться, укрыться, забиться в нору.

Вставать не хотелось. Оглядываться тоже. Просто поджала колени к груди, обхватила их руками и позволила себе и дальше – не быть. Все уже кончилось. Больше некуда спешить, не к чему стремиться. Некого ждать. Он не пришел. Единственный, кто мог бы меня спасти, единственный, кто клялся меня спасать – не пришел и не спас.

Жук…жук…где–твой–дом?.. Мой…дом…под–кус–том…

Из всех мыслей, скользящих в моей голове, эта была, пожалуй, самой здравой. Никто. Животное. Без прав. Без имени. Без жизни. Надо как–то существовать. Как? Не знаю. Сил нет. Желания тоже.

Маль–чи–ки-бе…жа…ли…До–мик–рас-топ…та…ли…

– Ты есть? – голос звучит совсем рядом. Женский, но какой–то неправильный. Что–то неуловимое отличается в звуках…или интонациях? Не понять… Надо открыть глаза и взглянуть. А надо ли?

– Меня нет, – через силу разлепляю безвольные губы. Голос сиплый, горло, оказывается, пересохло.

– Ты есть! – радуется голос. – Идем. Там пить. Надо пить.

Надо? Мне или меня? Мне не надо. А если меня – так пусть сами приходят, им же надо.

– Идем, – моей руки касается чужая. Теребит. Зовет. Тянет.

Глаза все же открываются. Она сидит на корточках возле меня. Голая, загорелая. Загар ровным слоем покрывает все тело, не оставляя сомнений, что одежду она не носит. Никогда. Но взгляд цепляется не за обнаженность тела, тело и тело, у всех такое. Чудовищно страшной кажется голова. Солнце бьет мне в глаза, и оттого я не могу разглядеть толком ее лицо, в нем тоже что–то не так, но шокирует не это. Шокирует абсолютно лысый череп, едва поросший колючим черным ежиком. Это страшно. Нормальная женская фигура, а вверху – лысый череп. Голова с волосами выглядит не так. Слишком не так. Невольно подношу руки к голове – и ощущаю такой же. И вспоминаю свои косы, красу и гордость, тяжелыми змеями скользящие вниз. Свои косы – бесхозной кучкой волос на полу. Значит, теперь я выгляжу так? Пусть. Кому тут смотреть? Мы просто звери.

Сажусь. Правую ягодицу обжигает боль. Ах, да, клеймо. Скот клеймят, я знаю. Видела у бабушки в деревне. Там у всех коров было клеймо. Чтоб не потерялись. Они же животные. Паспорта при себе нет, имени не назовут. Вот и я – животное. Смешно, два года назад мне так хотелось увидеть стада. Расстраивалась, что не удалось. Можно рассмотреть сейчас. В подробностях.

Мое лицо сейчас напротив лица той, что со мной заговорила. И солнце глаза не застит. И я наконец–то ее вижу. Отчетливо, до мельчайших подробностей, вижу.

И понимаю, что не знаю, кто это. Я помню приговор суда, я помню слова Доири. Меня должны были отправить в стада. Вот только с той, что сидела сейчас напротив меня, я не могла иметь общих предков. Ее лицо… я в жизни не видела таких лиц. У людей таких не бывает. Округлое, плоское, с широкими скулами и совсем небольшим носом. Но главное было не это, главное было – глаза. Никогда прежде не видела настолько невероятных глаз. Удлиненные, необыкновенно узкие, словно первоначально и вовсе на этом лице не предполагавшиеся, а потом аккуратно прорезанные скальпелем, отчего кожа разошлась совсем чуть–чуть, едва приоткрыв зрачок. А вот зрачок совсем обычный, человеческий. И радужка. Каряя, как и положено при черных волосах. И брови черные. Красивые, кстати, брови. Хоть брови здесь не бреют.

Она рассматривала меня с не меньшим интересом.

– Ты кто? – решилась спросить ее, наконец.

– Ата, – последовал ответ.

И что это, имя?

– А ты? – интересуется она в ответ. Видимо все же имя.

– Лара, – отвечаю, невольно подделываясь под ее краткость. – А ты кто, Ата? Вы все – кто?

Краем глаза я уже вижу, что мы не одни, что они существуют, эти «все», просто им нет до меня никакого дела.

– Раба, – удивленно отвечает Ата. – Мы все – рабы. Я, ты, они. Здесь – рабы. Эти – там, далеко, не видно.

– Эти – это кто, вампиры?

Она не понимает. Но ведет меня пить.

– Надо пить, – объясняет она. – Кровь нет – надо пить. Много кровь нет – надо много пить.

Мы идем через широкий луг. Здесь не видно строений, нет дорог, только протоптанные в высокой траве тропинки. То там, то здесь среди травы сидят или лежат те, кого Ата именует рабами. Насколько я вижу – только женщины. От совсем юных дев до совсем не старых еще женщин. Ни стариков, ни детей, ни мужчин… Или как – особи женского пола? Кто они? Животные? Люди? Нелюди? Лицами почти все похожи на Ату. Лишь дважды или трижды мелькнуло лицо, которое я могла бы назвать человеческим. Но вот выражение этих лиц у всех было одинаковое. Пустое, потерянное, сонное. Они либо дремали, либо сидели, бессмысленно уставившись в пространство. На нас не смотрел почти никто. Но даже те, кто смотрели, не произнесли ни слова. Они вообще умеют говорить? Хотя бы плохо, с трудом, как Ата?

Наконец, я увидела, куда она меня ведет. Невысокая стенка. Вдоль нее – довольно широкий длинный желоб, до краев полный воды.

– Пить, – показывает на него Ата, подходя. – Много воды. Много пить. Всегда много воды.

В смысле? Здесь всегда есть вода, сколько не выпей? От дождей? Или из спрятанных в стене труб, изгибающихся по принципу сообщающихся сосудов? Да уж, чудеса вампирских высоких технологий. Куда уж дальше!

Чтобы пить, надо встать на колени, кружек не предусмотрено. Пью, зачерпывая воду горстями. И только напившись, понимаю, что действительно хотелось. Хотя Ата, наверно, не права – крови у меня не брали. По ощущениям, по самочувствию – нет, вряд ли. Он же сказал, что не притронется. Но все же провожу руками по шее, пытаясь нащупать раны. Не нахожу.

Ладно. А дальше–то что?

– А где вы живете, Ата?

– Здесь, – широкий жест и удивление в голосе.

– А ночью? Спите вы где?

– Здесь, – Ата не понимает. – Здесь, здесь, здесь, где хочешь, где свободно, – ее рука обводит просторы кругом.

– А дом? Крыша? А если дождь? Холод? – продолжаю допытываться я, хотя уже вижу – домов тут нет. Ата это слово не понимает.

Она вообще, похоже, теряет ко мне интерес, присев в траву и увлекшись изучением муравьев. Я тоже сажусь в траву, правда, чуть дальше. Муравьиные тропы меня не привлекают.

Что ж, а они последовательны. Пастбище, поилка, наверняка где–то есть еще и кормушка. Судя по отсутствию ажиотажа, еду здесь дают по часам, а еще не время. Едва ли я умру тут от голода. А вот от холода, похоже, все шансы. Ладно, сейчас лето, день, солнышко. Но ночи холодные даже летом. Я ходила в походы, я помню. Даже спальник до конца не спасает, к утру промерзаешь. А уж так…лишенной шерстки зверушкой… Они, наверно, привыкли, они же с детства… Что ж, даже лучше. Долго мне здесь не протянуть, зиму уже точно не увижу. И не узнаю, есть ли у них здесь зимние…загоны? Стойла? Что–то, где есть тепло.

Я вытянулась на траве, принимая кожей все колкие ее изломы. Смерти я не боялась, я уже умерла. Жизнь – она была там, на той стороне Бездны, а здесь…

Животные. Животные, которые умеют говорить. Животные, которые считают себя рабами. Животные, с которыми у нас якобы общие предки, похожие на людей куда меньше, чем вампиры, с которыми у нас общих предков нет. И общих детей быть не может. А с этими…животными – может? Или они все–таки другой вид? Кто они вообще? Нигде и никогда я не видела и не читала, что есть человекоподобные существа с такой внешностью. Что вообще возможна иная внешность. Вот даже люди и вампиры, уж насколько разные виды – а выглядят совсем одинаково.

Рабы. А все же странно. Откуда у них это слово? Их так называют вампиры? Но тогда, выходит, животными они их не считают. Мне вот тоже предлагалось…стать рабыней. Или даже нет, он говорил, вроде, что я и так его рабыня – потому, что он так захотел, потому, что я к нему привязана. А институтский куратор, рассуждая о заколке, затейливо так намекнул, что я тоже – «собственность». Но животным при этом меня не считали… там, далеко, в Стране Людей… В Стране Людей все думают, что вампиры пьют кровь своих животных, и никому не жаль, потому, что сами мы едим мясо своих животных. Убивать животных ради еды – это норма… А теперь, выходит, нет никаких животных. Только рабы… Как же он говорил?.. «Те, кому не так повезло, когда определяли степень их разумности»… Они что, степень разумности по внешности определяли? Кто на них похож, тот и разумен? Или это и вправду совсем другой вид, не тот, от которого произошли люди, и овладение зачатками речи для них – потолок?.. Но они – рабы, не животные, а значит, вампиры признают их разумность. Или сами они прекрасно осознают, что стоят в своем развитии куда выше животных. И они здесь, как и я – рабы, пленники.

Но…если они пленники – то откуда им знать про животных? Здесь, кроме этих женщин, никого не видно… А если… а если это – вольный выпас, они ж абсолютно апатичны, что те коровы на лугу… Тогда зачем мне здесь оставаться, я ж еще пока не корова, чтоб там суд этот чудовищный не решил. И цель в моей не–жизни еще есть. Пусть последняя, но все же. Уж лучше умереть от голода и холода, заплутав в диком лесу, чем достаться на обед моему хозяину… Хозяину… И ведь прав был Анхен. Люди сами отдают людей в рабство представителям другого вида… Анхен… А все же интересно: прыгнет он в тот сортир за своей заколкой? Или не так уж велика для него ее ценность? Отдал же он ее мне. А моя ценность для него, как выяснилось, и вовсе невелика. Коль не вышло, как он хотел – прогнал и забыл… Ну и правильно, что я, в самом деле? Я ведь тоже этого хотела. Как он там говорил? «Я Высший, потому, что принимаю на себя ответственность за свои поступки»? Ну вот и я – принимаю. В бездну Анхена. Жить осталось недолго, и никто, кроме меня, не виноват, что так вот все вышло. Зато Заринку спасти сумела. А теперь надо выяснить, есть ли шанс помереть где–нибудь в диком лесу, или этот луг – мое последнее место жительства.

Решительно встала и пошла в сторону леса. Не так уж долго и шла. Попалась в «ласковые руки вампиров, которые не дадут нам упасть». Не лично, конечно. Но вот та самая невидимая стена – присутствовала. Здесь она была абсолютно жесткой, под руками и другими частями тела не пружинила и не обволакивала. Но – была. Я долго брела, держась за нее ладошкой. Нашла и кормушку, сейчас и впрямь пустующую, и отхожее место (как ни странно, канализация тут наличествовала, хотя не сказать, чтоб там все было аккуратно). Даже душ неподалеку имелся. Кранов у него не было, включался, если под него встать, но вода текла весьма недолго, видно, основное его назначение – спасать от перегрева в сильную жару. Ну а краны – что–то не думаю, что существ, владеющих разумной речью, невозможно научить кранами пользоваться. Такое чувство, что не только меня здесь опускали. Вампиры явно не жаждали видеть своих рабов разумными. И делали все, чтоб разум не проснулся.

Обнаружила неподалеку соседний загон. Вплотную к нашему он не примыкал, между ними был достаточно широкий проход. Вычислялось это довольно легко, несмотря на невидимость. Потому как в том загоне сидели…самцы. Некорректно, наверное, коль уж я решила, что не то, чтоб они все тут животные… но те, что я видела – иначе и не назвать. И не то, чтоб они там сидели. Весьма возбужденные близостью и недоступностью самок, особи мужского пола слонялись вдоль перегородки, прижимались к ней особо выпирающими частями тела, и всяческими весьма недвусмысленными жестами демонстрировали свои желания собравшимся на моей стороне не менее возбужденным самкам. Те тоже были довольно искренни в демонстрации желания соединиться… так что границы загонов обрисовывались четко.

Обошла их, вскользь заметив, что особого отвращения у меня эта похабщина не вызывает. Ну, физиология. Мало я, благодаря некоторым, дряни всякой в жизни видела? Жаль вот только, что сама я по любви так и не успела… Ну и кто виноват? Влюбляться надо было в нормального человека. А хоть бы и в ненормального, главное – в человека. А теперь вот… Думать о перспективах не хотелось. Я продолжила свой обход. Скорей уж для очистки совести. Уже догадалась ведь, что выхода отсюда нет.

Обойдя полный круг, устало присела у стены, откинувшись на нее спиной и поджав коленки. Прикрыла глаза. Вот теперь действительно все. Если даже удастся прожить здесь больше недели, говорить потихоньку разучусь, о жизни среди людей забуду. Стану как они – не тот животное, не то раба. Еще и суток не прошло, с тех пор, как меня одежды лишили (или прошло уже, но время, что я без сознания была – не в счет), а мне уже все равно. Не стыдно. Чего стыдится, здесь все такие. Словно в бассейне в душе, там вокруг тоже все голые.

Сидела долго. Возможно, даже дремала. Очнулась от шума. На лугу царило такое оживление, что я в первый момент испугалась, что границу между нами и самцами убрали. Оказалось – нет, всего лишь еду привезли. И все бодрой рысью к кормушкам кинулись. Проследив за ними взглядом, невольно впала в ступор. И я еще думала, что ничего нового мне до конца жизни уже не увидеть, можно и глаз не открывать!

Еду раскидывали по кормушкам существа, чья кожа была чернее ночи. Угольно черные, словно порождения Бездны, они, в отличие от нас, имели одежду и, пусть весьма коротко остриженные, но все же волосы. Белоснежные волосы, прямые и гладкие, смотревшиеся на их черных головах словно шапки.

Но все же это были настоящие волосы, поняла я, незаметно для самой себя, подойдя почти вплотную к разделявшей нас стене в районе кормушек. Даже заполняя кормушки едой, существа оставались по ту сторону. Одно из существ чуть нагнулось, и с его спины съехали вбок и повисли, покачиваясь, две тонюсенькие белоснежные косички. Выходит, коротко стригли не все волосы. Несколько прядей на затылке оставляли и отращивали, видно, всю жизнь, раз эти две заплетенные рядом косы, обе вместе – с мой мизинец толщиной, свисали значительно ниже пояса.

– Ешь, – заметив мой излишний интерес, существо подняло на меня глаза.

В его голосе не было особой злобы, но я отпрянула почти что в ужасе. Его зрачки были красными. Ярко красными, словно горящими изнутри. Машинально отступила к кормушке, не глядя выловила там что–то и сунула в рот, боясь снова поднять глаза.

Но существо мной не заинтересовалось. Закончив вываливать в кормушки еду, страшные черные существа с красными глазами отправились дальше.

– Кто это были? – спросила я у своей соседки.

Она не ответила, увлеченно выискивая в кормушке что повкуснее.

– Слуги, – ответила мне другая соседка, – слуги Этих. Они еду, они чистить, мыть. Они делать все. Всегда. Уводить, приводить. Делать бег.

– Да, бег, бег, – подхватило несколько радостных голосов. – Скоро. Бег скоро.

– И куда бежим? – поинтересовалась. Не то, чтоб и впрямь особо интересно, но надо ж как–то готовиться.

– Бег, бег, – возбужденно передавалось по толпе, но ответа я так и не получила.

А есть хотелось. Даже странно, я думала, что ничего уже не хочу. Так и не поняла, чем был тот, проглоченный с перепугу кусок, но наклонилась за следующим. Другой еды не будет. Кажется, картошка. И даже вареная, хоть и со шкуркой. Будем считать – в мундире. Не соленая, правда, но я бы, пожалуй, удивилась такой заботе. Странно, что вообще вареная. Кроме картошки попадались и другие овощи. Лук, репа, морковь, редис… Не все из этого я любила, и потому что–то отбрасывала, удивляясь самой себе: меня низвели до животного, заставляют есть руками из кормушки, а я еще привередничаю, отыскивая куски получше!

Наверное, в страшных, безумных мечтах, приди они мне когда в голову, попав в такую ситуацию, я бы гордо умерла, не притронувшись ни к воде, ни к еде, осталась бы человеком до последнего вздоха, самой смертью своей свидетельствуя несправедливость вынесенного приговора. А в жизни – в жизни очень хотелось кушать.

И я рылась со всеми в этой кормушке, поедая вкусное, отбрасывая невкусное. А потом, среди всех этих овощей, мне попался в руки кусок мяса. Ну надо же! Хоть и презирали нас за мясоедение, а снизошли. Мясо было жестким и имело незнакомый вкус, но все же я старательно пережевывала его, точно зная, что одними овощами мне не наесться. Покончив с этим куском, полезла искать следующий. И поняла, что этим занимаюсь не я одна. Кем бы ни были рабы «Этих», но мясо они любили.

– А чье это мясо? – решила все же попробовать выяснить я, жуя уже, наверное, третий кусок. Может они его готовят как–то не так, что я вкус совсем не узнаю.

Меня не поняли. Начинаю перечислять: корова, курица, свинья, овца…

– Раб нет имени, – получаю в ответ. – Мы не знать имя.

– Что? – еще не верю.

– Кровь раба – Этим, мясо раба – рабам. Мясо – сила. Бег надо много сила. Много мяса.

Дальше уже не слушаю. Недоеденный кусок выпадает у меня из руки, и я еще замечаю, как быстро его поднимают. А потом я едва успеваю отойти, и меня выворачивает.

Есть больше не хочется. Даже вид кормушек вызывает ужас и отвращение. Отхожу как можно дальше, спотыкаясь и путаясь в траве. А потом и вовсе падаю, запнувшись. И остаюсь лежать. Какая разница, где. Тут все места одинаковы.

«Эти» все–таки выразили свое отношение к мясоедению, заставив своих рабов поедать себе подобных. Вот и понятно, почему тела они не возвращают. Хозяйственные, все в дом, все в семью. Им же еще животных своих кормить, какие тут, в бездну, похороны… А плакать уже не могу. Хотелось бы, но не могу. Вот и Лизку мою, выходит, так же съели. И Елену, наверное. Вряд ли он выбросил. Ему ведь тоже – рабов кормить. А они едят. Знают – и едят. Им безразлично? Наверное, их так приучили.

Солнце уходит, наступает вечер. На улице все холодает… А впрочем, какая улица в нашем загоне? Надо отвыкать. Никогда мне больше улиц не увидеть… И ведь ладно б – вампиры. Наверно, не так обидно, если б это сделали со мной вампиры… Но ведь это сделали со мной люди… люди…

Холодает. Я промерзаю насквозь, у меня замерзают последние мысли. Просто хочется тепла. Что–нибудь, ну хоть что–нибудь, что б меня согрело! Кто–то ложится рядом, приживаясь ко мне всем телом. Не важно, кто, но хоть немного теплее.

«И почему котята всегда спят вповалку?» – почти слышу я Петькин голос. Не сегодняшний, совсем детский голос. Мы стоим, склонившись над картонной коробкой, а котята в ней валяются тесной кучкой, свившись едва ли не в клубок.

Под утро пошел дождь. Нудный, мерзкий, противный. Никто особо не отреагировал – ну, дождь и дождь. Даже я. Дождь был не холоднее ночи, и не все ли равно, мокрый холод или сухой. Хотелось только согреться.

Активное шевеление вокруг подсказало, что привезли еду. Вставать не было ни сил, ни желания. Тело дрожало, мысли путались, а солнце все не выходило, небо было пасмурным, без просветов.

Так прошло… сколько–то. День или два. Потом меня нашли. Один из тех, черных и страшных, склонился надо мной, трогая лоб, щупая пульс, оттягивая веко. Затем сделал укол.

– Не болей, – сказал он мне вполне спокойно. – Скоро бег. Надо быть здоровой.

Наверное, наяву я бы не осмелилась. Слишком уж он был страшным. Но в том полубреду – полусне, куда унесла меня болезнь, я все же спросила:

– А вы кто?

– Я врач, – спокойно ответил он.

– А я вот не успела… стать врачом, – даже странно, что я это еще помню.

– А я успел, – ответило странное существо. – А что толку?

Его глаза горели красным, но было не страшно. Может от болезни, может от укола. Может, голос его успокаивал.

– Они говорят, вы слуги, слуги Этих… вы Низшие вампиры, да?

Он по–прежнему не сердился.

– Мы слуги, да. Но мы не вампиры. Они так называют, я знаю. Но кровь мы не пьем.

Я прикрыла глаза. Мозг слишком устал. Удивляться, пугаться, негодовать. Все ложь. Все и везде ложь. Так что с того?

– Бег – это что? – спросила последнее, что еще было важно.

– Бег – это жизнь, – ответил тот, кто не считал себя ни Низшим, ни вампиром. – Новая жизнь, твоя жизнь. Бег – это с ними, – он кивнул на соседний загон, видя, что я не понимаю. – Чтоб были дети. Пока ты рожаешь – ты живешь. Им нужны дети. Много детей. Не можешь давать детей – даешь кровь. Лучше детей. Будешь дольше жить.

А говорил он плохо. Теперь, когда говорил долго, это особенно чувствовалось. И слова произносил не совсем правильно.

– Но они другие, – я указала на тех, кто меня окружал. В мужском загоне все были такие же чернобровые. – Разве у меня могут быть дети от таких, как они?

– Внешность – это ничего, – спокойно ответил красноглазый врач. – Они тоже люди. Как ты. Дети будут, не бойся.

Он поднялся и ушел, а я еще долго лежала неподвижно, оглушенная, ошарашенная. Провожала взглядом его удаляющуюся фигуру, бессмысленно следя, как две тонкие белые косички шевелятся змейками вдоль позвоночника в такт каждому его шагу. Даже не знаю, чем он сильнее меня добил: тем, что всю оставшуюся жизнь мне предстояло рожать для вампиров детей, или тем, что назвал людьми тех, кто согласно всем нашим учебникам считались животными.