Текст книги "Стон дикой долины"

Автор книги: Алибек Аскаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Стон дикой долины

Алибек Аскаров

Предисловие

Книга уводит нас в недалекое прошлое и рассказывает о переменах, с подчас трагическими последствиями, что привнесли в казахский аул реформаторские идеи конца прошлого столетия, названные «перестройкой». Посредством изящных шуток и острого юмора писатель, проявив дар тонкого психолога, раскрывает яркие, разнообразные типажи жителей аула, а забавные и комические события, переживаемые отдельными героями его повествования, исподволь указывают на глубокий кризис, охвативший общество того времени. Каждая строчка этого воистину талантливого произведения дышит искренней любовью автора к природе, людям Алтая и болью за судьбу небольших традиционных аулов, ведь писатель и сам уроженец этих удивительно красивых мест, сын казахской глубинки.

РАДОСТИ И ПЕЧАЛИ КАЗАХСКОЙ ГЛУБИНКИ

Все мы дети аула, родились и выросли в нем. В особенности много выходцев из аула среди тех, кто держит в руках перо, – среди писателей и журналистов.

Без Родного языка, языка матери, не может состояться ни один писатель, ни один журналист. Аул же – это сгусток, это первооснова языка. Если б не было аула, то не было бы ныне и нашего родного казахского языка. А без родного языка будут преданы забвению и Казахская литература, и Казахское искусство, да и вообще само понятие Казахского народа.

Пусть здравствует аул, достоинствами которого я не устаю восхищаться!

К сожалению, давно уже стало массовым явление, когда жители аула, особенно молодежь, перебираются в города в поисках лучшей жизни. Обретают ее, увы, не все. И к чему это приводит ? Пополняются ряды безработных и нищих, растет преступность...

А сколько в ауле было воистину бесценных матерей, родивших и воспитавших по десять и более детей, удостоенных почетного звания «Мать-героиня»! Где они теперь? Аул, издревле покачивавший колыбели, вливая в нацию свежие силы, поредел...

И хотя на протяжении тысяч лет казахи претерпели множество лишений от сонма черных сил, наш народ, возродившись, как воскресшая из пепла птица Феникс, вновь взмахнул своими мощными крылами и переступил порог XXI столетия. Слава Богу! Однако аул – основа нации – одолел этот рубеж с трудом. Ядро нации тает.

Тем не менее, душа аула живуча, его корни глубоки, как корни куста репея из повести Льва Толстого «Хаджи Мурат», которые не смогла вырвать из земли даже соха пахаря. Человек, желающий зримо представить этот образ, этот характер аула с помощью художественной литературы, пусть непременно прочтет произведение под названием «Стон дикой долины». Его автор – Алибек Аскаров.

Величавый Алтай – колыбель Тюркского мира. Рядом с крохотным аулом, который описал Алибек, археологи не так давно обнаружили стоянку древнего человека.

С тех пор как стоит на белом свете Алтай, кого только не породило и не упокоило его бесценное лоно. Поколения неразрывно сменяют друг друга. Будет горько, если эта цепь оборвется.

Крупный прозаик и умный художник, поэт Алтая Орал-хан Бокей ушел из жизни. Но он не остался без последователей. Когда я закрыл последнюю страницу романа « Стон дикой долины», невольно подумал: Оралхан, оказывается, не умер, его песнь об Алтае не прервалась.

* * *

Сначала распустили «Четвертую бригаду» в сто дворов. Из прежней сотни домов осталось только семь. Центром совхоза «Раздольный» был аул Мукур. Теперь и Му-куру грозит конец...

Я не собираюсь пересказывать содержание книги. Суть – в этих семи домах, в том, как через «Четвертую бригаду» писатель сумел отобразить облик казахских аулов по всей республике. Суть – в мастерстве этого отображения. Когда в своих поездках по стране я приезжаю в Тайсой-ганские пески далекого Атырау, попадаю в Сарысу или Талас, перед моими глазами всегда встает «Четвертая бригада». Естественно, рельеф земли, картины природы всюду разные. Но вот люди...

От кончика своего пера Алибек Аскаров как бы протянул во все четыре стороны света линии, напоминающие солнечные лучи, и охватил ими всю казахскую степь.

В ауле Мукур есть полупустая, почти захудалая школа. Она вот-вот закроется. До сих пор у нее, оказывается, не было имени. И этот вопрос неожиданно поднимает библиотекарь Даулетхан, который пишет трехтомную «энциклопедию» этого маленького селения. Он опубликовал в районной газете статью с предложением присвоить школе такое-то имя.

Пустяковое, казалось бы, событие, однако, не приведи Аллах, крошечный аул тут же раскололся надвое. Мукур и его окрестности – это место обитания двух родов: ка-маев и каргалдаков. И в споре за имя школы эти два рода сцепились в нешуточном противостоянии. Едва не началась скандальная война. В конце концов все успокоились, когда школе присвоили имя Калинина.

Мне сразу пришла на ум одна татарская пословица: «Если дерутся две утки, пирует курица».

Общее явление для современных казахских аулов.

Там, где ссорятся два казаха, всегда возникает какой-нибудь «Калинин». И зло это преследует нас с незапамятной старины. Говорят, человек, обжегши язык горячим молоком, дует даже на холодную воду, чего не скажешь о нас: не раз обжегшись вредными последствиями нашей казахской родов-щины, мы упорно продолжаем ее придерживаться.

Словесная вязь Алибека вышита драгоценной нитью. В его прозе ощущается влияние Калихана Искака и Оралхана Бокея – его алтайских братьев и коллег по перу. Но он совсем не повторяет их. У него совершенно иные картины...

В нынешний ночной сорокоградусный мороз иней рисует на окнах Астаны причудливые узоры. И хотя стекла в окнах одинаковые, морозный орнамент всюду разный.

С помощью созданных только им плетений и орнамента слов Алибек заставляет тебя смеяться и плакать. Настоенный, тонкий юмор. И в то же время пронзительное горе и страдания, от которых ноет сердце. Через красивые шутки, легкий комический рассказ автор раскрывает и показывает глубокую трагедию.

Именно так должен увлекать своего читателя подлинный писатель. Это мое собственное впечатление. Возможно, кто-то посчитает по-другому. Но лесть – привычка, мне не свойственная. Таким уж создал Бог.

Алибек Аскаров – крупный чиновник. Тем не менее, собственную книгу он выпустил небольшим тиражом в 2000 экземпляров. Хотел бы сказать в качестве критики: если среди казахов, имеющих многомиллионную читательскую аудиторию, действительно ценные книги распространять в виде жалкой слезы из глаз слепого, то можно оставить свой народ темным.

Разговор ведь не просто о книге. Книга – это основа культуры. Так повелось еще с тех пор, как человек придумал азбуку.

Книги сжигали лишь средневековые инквизиторы и безбожники конца двадцатого столетия. Да что там жечь – один наш горе-премьер переплюнул всех, издав в свое время приказ о массовом закрытии библиотек.

Сокращение выпуска книг на казахском языке, сокращение казахских программ в средствах массовой информации, сокращение тиражей казахских газет и журналов – все это сродни тому, что подрубить исподтишка топором корень казахской нации.

* * *

Когда мне исполнилось шестьдесят, Оралхан Бокей с какой-то необыкновенной учтивостью шутливо спросил: «Посмотрите-ка вниз, агай, меня там видно?..» Я был польщен таким почтением, и слова моего младшего братишки часто-часто приходят мне на память.

Успехи и достижения последующего поколения писателей – моих младших братьев по-настоящему меня радуют и приносят истинное наслаждение. После того как я прочел роман Алибека Аскарова «Стон дикой долины», у меня было такое приподнятое настроение, будто я взлетел в седло благородного иноходца.

А Алибеку я пожелал бы, чтобы его следующая книга вышла не двухтысячным тиражом, а, как в прежние времена, массовым – пятьдесят, сто тысяч экземпляров.

Шерхан МУРТАЗА, народный

писатель Казахстана, лауреат

Государственной премии РК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Четвертый аул, приютившийся в глубине гордого Алтая, – один из прелестнейших, овеянных благодатью райских уголков нашей земли.

В бурную пору расцвета, когда в ауле кипела шумная жизнь, здесь было три улицы, и каждая носила свое особенное название.

Сегодня от прежних улиц и следа не осталось.

Однако местные жители до сих пор хорошо их помнят: одна из улиц называлась Алмалы, то есть Яблоневой, вторую именовали Орталык – Центральной, ну а третья звалась по-русски – Заречной...

Название последней дал Метрей-ата. Так аулчане переиначили на казахский манер имя своего земляка деда Дмитрия – живописного старца с густо заросшим растительностью лицом. С незапамятных времен дед Метрей жил по ту сторону речки Талдыбулак, перерезавшей аул пополам, потому и прозвал свою улицу «Заречной».

Когда-то вдоль главной сельской «магистрали» располагались, выстроившись гусиным выводком, все культурные и административные учреждения аула: местная контора, магазин, начальная школа, медпункт и клуб. Вот поэтому дед Метрей и величал ее гордо – «Центральной», а его земляки-казахи – «Орталык».

Что касается Алмалы, протянувшейся на этом берегу речки, непосредственным виновником ее названия стал единственный аульный учитель Мелс. Связанная с этим история вообще настолько любопытна, что давно превратилась в местную легенду...

Короче говоря, Мелс, окончив в свое время педучилище, получил, как полагается, государственное распределение и приехал учительствовать в этот аул, расположенный в самой глубинке... Работа ему была по душе, а вот привыкнуть к новому месту жительства он долго не мог и первые годы сильно скучал по дому, тосковал по родным и друзьям, оставшимся в необозримой дали – на обетованной земле Семиречья.

Как-то во время весенних каникул ему удалось наконец вырваться на побывку домой – в далекий Капал. Возвращаясь оттуда, он на обратном пути прихватил с собой саженец молоденькой яблони, тщательно обернув и укутав его.

Надо сказать, в ту пору учитель еще не женился на своей когда-то стройной и изящной Зайре, которая сейчас сильно располнела и стала похожа на опрокинутый таз. Мелс был тогда завзятым бобылем и снимал комнату в доме аксакала Касимана. Деревце яблони, с такими трудами доставленное им из черт-те какой дали, он посадил прямо под выходящими на улицу окнами дома Касекена.

Незаметно промчались годы. Буйно зеленея, саженец тянулся ввысь и постепенно превратился в большое ветвистое дерево с пышной кроной. Правда, ожидания многочисленных соседей Касимана не оправдались – яблоня так и не принесла сладких и сочных яблок. Разрастаясь, наливаясь с годами силой, упрямое дерево по-прежнему оставалось бесплодным, а одной необычайно суровой зимой вымерзло и в конечном итоге засохло.

Что бы там ни случилось, но это дерево было первой настоящей садовой яблоней, выросшей в этих местах. Поэтому, принимая такой исключительный факт во внимание, жители аула решили навечно запечатлеть памятное событие в истории и в честь погибшей яблони назвали одну из здешних улиц Алмалы – Яблоневой.

С тех пор как высаженная учителем Мелсом яблоня высохла, а практичный Касекен пустил ее на дрова, прошло уже много лет.

В прежние времена вдоль трех аульных улиц располагалось около сотни дворов, а нынче ряды домов сильно поредели, словно заросли камыша после пожара, – их осталось всего-то семь.

Кроме тех, кто обитал в этих сиротливо возвышающихся теперь в разоренном селении семи домах, остальные семьи начиная с позапрошлого года стали одна за другой перекочевывать в расположенный у подножия гор Мукур. Последнее семейство перебралось туда в прошлом году.

Еще недавно шумный поселок совершенно опустел; мало того, уезжавшие аккуратно разобрали свое жилье, пометив каждое бревнышко, постепенно перевезли все это и подняли дома на новом месте. Так что ныне Четвертый аул напоминает собой пятнистую спину паршивой лошади: ямы да пустоши, одиноко торчащие колья да обгорелые бревна... Этим летом всюду буйно разрослись крапива и конопля. Скосить траву некому, да и скота в округе, что выел бы бурьян, почти не осталось.

Судя по словам старожилов, древнее название аула – Айдарлы, то есть Счастливый*. Возможно, это и так, ведь он, действительно, располагается в удачном месте, в девственной тиши первозданной природы, словно гордый хохолок на горной гриве величавого Алтая.

На южном краю аула черной стеной встает дремучий лес, из гущи которого возвышается, посверкивая серебристой короной, вершина Акшокы. Сбоку тянутся ряды скалистых хребтов. На гребнях этих вздымающихся друг над другом скальных гряд шумят на ветру вековые кедры и пышные лиственницы. Откуда-то из горловины Акшокы срывается бурным потоком речка Талдыбулак; ближе к аулу, усмирив свой дикий норов, она начинает игриво петлять, но ниже снова взрывается грохотом и с оглушающим ревом низвергается со скалы. А по ту сторону этого шумного водопада, в ложбине, буйно заросшей зеленью, сияет своей зеркальной гладью озеро Кундузды с хрустально чистой, прозрачной до самого дна водой.

Возразить нечего, аул и в самом деле находится в настолько благодатном месте, что ему как нельзя более подходит такое гордое название, как Айдарлы.

В тот год, когда после революционной смуты гонимые красными белые окончательно бежали с Алтая, аул, по словам все тех же стариков, переименовали в «Коммуну». А следующее его название – «Четвертая бригада». Кто и когда окрестил селение подобным образом, люди уже не помнят, но именно так оно называлось официально. Правда, в народе «Четвертая бригада» быстро превратилась в «Четвертый аул», как для удобства именовали его сами жители.

По мнению плотника Байгоныса, последнее название наиболее подходящее и точное.

– К примеру, Мукур – это центральная усадьба совхоза, то есть бригада самая что ни на есть первая. Берель находится по соседству, поэтому он вторая бригада, – говорит Байекен, поочередно загибая по пальцу. – Орель – третья бригада, ну а мы – четвертая. Все совершенно разумно и по закону... Никаких споров тут и быть не может.

– А почему это мы четвертые? Почему мы должны быть самыми последними? Отчего мы не третья или, к примеру, не вторая бригада? – начинает в таких случаях спорить с Байгонысом недоумевающий Касиман.

– Потому что наш аул находится дальше всех от центральной усадьбы, на самой окраине совхоза, – терпеливо, не поддаваясь на провокации, объясняет Байекен своему бестолковому сверстнику.

– А почему это мы оказались вдруг на окраине? – искренне удивляясь такому открытию, недоверчиво спрашивает Касекен.

– Посмотри на карту – и все поймешь! – отмахивается Байекен, пытаясь отвязаться от надоедливого старика.

Однако Касекен один из тех упертых упрямцев, что от своего не отступят, вот он и напирает пуще прежнего.

– Ты бы, Касиман, раскрыл свои зенки да вгляделся как следует в карту! Неужто не знаешь, что наш аул находится на самой границе Казахстана?! – начинает злиться Байгоныс. – Дальше нас нет уже никаких казахских селений: с одной стороны – Китай, с другой стороны – Монголия, а с третьей – Россия. Ясно тебе?

– Все равно начальство не право, – стоит на своем строптивый Касекен. – Нельзя так обидно разделять аулы – нельзя присваивать номера в зависимости от того, близко или далеко они находятся от Мукура!

– А какой же, по-твоему, признак следует брать во внимание, когда даешь имя аулу?! – переходит на крик уже по-настоящему рассерженный Байекен.

– Ну... надо учитывать, какую продукцию он производит...

– А какую такую продукцию твой аул дает столько, что ходит в передовиках?

– Как, какую... Мы овец пасем... еще коров доим...

Байгоныс от подобного заявления бесится еще больше: недотепе-сверстнику даже верный ответ не может прийти на язык вовремя.

– Эх, Касеке, Касеке!.. – качает он головой. – Ни о чем, кроме коров да баранов, ты и вспомнить-то не можешь!.. А наш аул, между прочим, сани делает, телеги мастерит, конскую упряжь изготавливает... Это для тебя не продукция, что ли?

– Ну вот, ты и сам вспомнил... слава Богу, продукции у нас хватает! Надо же, с чего это я про сани забыл?.. – говорит Касиман с сияющим видом, словно только что обнаружил давнюю пропажу.

Байгоныс вдруг понимает, что разговор начинает смещаться абсолютно в другое русло, поэтому опять принимается доказывать свое:

– Нет, Касеке, по сравнению с другими бригадами, все это незначительные занятия. В основе своей наш совхоз – хозяйство, которое занимается выращиванием маралов. А для мараловодческого хозяйства твои три-четыре отары овец да парочка коровьих стад ценности вообще не представляют. Ясно? Если со временем от нас отгородят горы и скалы, у тебя и пастбищ-то не останется, негде будет скот выпасать, так что завтра ты сам побросаешь своих коров да баранов и сбежишь отсюда...

– Не каркайте, Байеке!

– А я и не каркаю... Мне кажется, совхоз на самом деле постепенно отгородит эти горы и полностью займется разведением маралов. Не говори потом, что я не предупреждал тебя об этом, Касеке. Живы будем – еще увидишь!

С тех пор как состоялась эта памятная беседа, прошло уже четверть века. «Да ты у нас пророк! – говорят теперь Байгонысу ровесники. – Жаль, что грамоту не освоил, вот и остался не у дел, а иначе, с твоими-то способностями наверняка давно где-нибудь в Алма-Ате сидел бы».

«Пророком» старики называют Байекена потому, что его провидческие слова, сказанные когда-то Касиману, в точности сбылись.

С каждым годом поголовье маралов и оленей в хозяйстве увеличивалось, и совхоз постепенно, склон за склоном, отгородил от аула все окружающие его горы и скалы. В итоге площадь пастбищ Четвертой бригады неимоверно сократилась, а посевные и сенокосные угодья оказались внутри огороженной территории. В связи с этим местное поголовье овец и коров распределили между другими совхозами. А вместе со своими подопечными переехали в соседние хозяйства практически все пастухи, доярки и прочие животноводы.

С сокращением земельных угодий и дефицитом работы в ауле здешние жители приуныли, почувствовали, что теряют опору под ногами, и стали разъезжаться кто куда. Следом официально закрылась и сама бригада. А бригадная контора вместе со всеми бумагами и имуществом переехала вниз, в Мукур.

Поначалу поговаривали, будто в Четвертом ауле создадут звено оленеводов, но, похоже, после раздумий это посчитали невыгодным. Так что обещание, данное руководством совхоза, осталось лишь на словах, и надежды некоторых аулчан, поверивших ему и рассчитывавших на работу в звене, не оправдались. Выждав какое-то время, они тоже подались на центральную усадьбу.

После конторы закрылась аульная школа. Учитель Меле хлопотал за нее как мог, вплоть до района дошел. Однако его усилия оказались напрасными. Исчерпав все возможности, он собственноручно отвел двух последних своих учеников в Мукур и устроил их в тамошнем интернате.

Вслед за школой убрали и магазин. До этого аульный универмаг, как и положено, регулярно выполнял месячный план, в основном за счет реализации спиртного. Но, когда большинство жителей переехали и в ауле остались одни старики да старухи, продавщица, естественно, лишилась прежней полновесной выручки... Разговоров о том, что магазин вскоре ликвидируют, никто заранее не слышал. Когда же магазин закрылся, аулчане даже не обратили на этот факт особого внимания. Будто так и должно было быть. Во всяком случае, знали одно: из райцентра прибыл какой-то холеный джигит с тонкими усиками и два дня к ряду проводил в магазине ревизию. А после завершения этой проверки они вместе с продавщицей буквально «вывернули» универмаг наизнанку, и все его содержимое было за день вывезено.

– Они не вправе так поступать! – пристально провожая взглядом трясущуюся на ухабах машину, выразил недовольство происходящим учитель Мелс. – Я поеду в район и все равно заставлю вернуть магазин на место! – пообещал он, скрипя в отчаянии зубами. – Пусть нас десять человек осталось, пусть хоть пятеро останется, но мы ведь живые люди, а не какие-нибудь там лягушки беззубые! Мы, между прочим, тоже населенный пункт!

Услышав это, плотник Байгоныс сказал Мелсу:

– Не стоит тебе ввязываться в такие хлопоты! Мы и без магазина прожить сможем, придумаем что-нибудь...

По всей видимости, после того как Мелс, прошатавшись по кабинетам впустую, так и не сумел отстоять даже собственную школу, Байгоныс не очень-то верил в возможности учителя.

Не прошло и месяца, как следом за магазином ликвидировали медпункт.

– Не-ет, братцы, теперь вы меня не удержите! – возмутился опять учитель Мелс. – Теперь я точно дойду куда следует. Согласно конституции, каждый гражданин имеет право на охрану здоровья. Мало того, по принятому недавно постановлению Совмина, власть на местах обязана всячески улучшать предоставляемую медицинскую помощь. Вот они и «улучшают»: вообще все позакрывали и вниз увезли. Это полный беспредел! И творят его местные выскочки – нутром чувствую. Я найду на них управу – пойду в самые высокие инстанции! Так что не удерживайте меня, даже не пробуйте!

Горстка оставшихся в ауле жителей требование учителя выполнила и на этот раз отговаривать его не стала. Правда, сам Мелс особого рвения не проявлял. Только обещал, что вот-вот отправится в путь. А тем временем уже подступила зима со своим привычным суровым нравом. Собственного транспорта в ауле нет, пойти же в трескучий мороз пешим или даже выехать верхом в здешних краях равносильно тому, что открыть ворота в ад. Поэтому Мелс твердо решил: что бы ни случилось, он все-таки дождется окончания зимы, а уж в начале весны непременно отправится в дальний путь с жалобой на самоуправство местных властей.

– Я им покажу, пусть только потеплеет! Сначала в область поеду. Если там не помогут, прямиком в Алматы двину! – грозился учитель, когда начался январь.

– Во дает! – качая головами, искренне удивлялись его напористости все аулчане, включая и глухого Карима. – Но почему он сразу в Алма-Ату не поедет, зачем тратить силы впустую?

А аксакал Касиман посоветовал зятю:

– Ты бы лучше в Москву поехал, тогда одним махом и школу, и магазин, и врачиху вернешь!

Однако учитель Мелс и не думал прислушиваться к мудрым наставлениям стариков.

– Не-ет, родные мои, здесь свой этикет требуется! – сказал он, выставив для убедительности указательный палец. – Необходимо по ступенькам подниматься, соблюдать инстанции, иначе стыда не оберешься!

– О чем это он? Какая «станса»? – не понял Касекен и с надеждой посмотрел на Байгоныса: – У тебя такой нет?

Байгоныс, обтесывавший в этот момент опоры к полозьям саней, изумленно приподнял плечи и покачал головой.

Наконец пришла долгожданная весна, стаял снег, пробилась первая зелень. Хотя подоспел назначенный срок и дни стали теплее, учитель Мелс даже виду не подавал, что собирается в город. Старик Карим, убедившись в этом, предположил, что Мелс, очевидно, решил дождаться, пока подсохнет земля и дорога станет более проходимой.

Незаметно подкралось и буйное лето. Но учитель по-прежнему безмолвствовал, будто язык проглотил. Непонятно, куда только подевались его прежняя неистощимая энергия и та необузданная прыть, которые он демонстрировал, когда за окном падал ноябрьский снег, – смирнее овцы стал, покорнее клячи.

В начале июня прошел слух, будто Салима, незамужняя девушка из их аула, собирается в город. Прослышав об этом, глухой Карим, сцепив за спиной руки, тут же поплелся к дому учителя.

– Мелс, светик мой, вижу, тебе некогда возиться с нашим делом. Ты бы рассказал о нем Салиме да направил ее куда следует, пусть эта девчонка нашей проблемой сама займется, – посоветовал он учителю.

Мелс покачал головой, мол, так нельзя. А почему нельзя, не объяснил. Карим же не стал приставать к нему с расспросами.

– Что ж, светик мой, тебе лучше знать, – немного разочарованно сказал он и ушел восвояси.

Со временем все эти разговоры о поездке и бравада учителя Мелса были благополучно забыты. А жители небольшого аула, смирившись с предписанной им участью и приспособившись кто как мог к новым условиям, продолжили свою тихую, незаметную жизнь.

* * *

Вот так от некогда благополучного, бурлящего шумными буднями аула осталось всего-навсего семь домов, где проживают сейчас восемь семей.

Силуэты этих домов сиротливо чернеют средь пустоши в семи разных концах прежнего селения. Вдоль каждой из бывших улиц – Алмалы, Заречной и Орталык, ныне стоит лишь по одному-два дома.

Тот, что сереет невзрачным пятном у ближнего края, точно отбившийся от стаи гусь – это дом Салимы.

Да-да, той самой Салимы, на которую старик Карим хотел было взвалить в качестве поручения обязательство, взятое на себя учителем Мелсом. Любопытно, что Салима в то лето действительно долго собиралась в город, но в конце концов так никуда и не поехала...

До аулчан донесся слух, будто у нее в городе объявился родственник по материнской линии, говорили даже, что он занимает приличную должность. «Пусть сопутствует ей удача! – единодушно кивая головами, с удовлетворением молвили земляки. – Пускай перед бедняжкой путь к счастью откроется!»

Да и как им не радоваться приятным для Салимы вестям, если она каждому, с кем была знакома, сделала в жизни столько добра, на что любой другой человек вряд ли способен. Не только обитатели оставшихся семи домов, весь бывший Четвертый аул может засвидетельствовать ее необыкновенную отзывчивость и милосердие, которые способны растрогать даже самое равнодушное сердце.

Мать Салимы была неутомимой великой труженицей и потрясающе честным человеком – ни разу даже на нитку чужую не позарилась. Однако судьба ей выдалась нелегкая. Если и был в этом бренном мире человек, который молча терпел лишения и ушел, так и не вкусив светлых радостей жизни, то это, наверное, покойная Нур-бикеш.

Едва вышла замуж, как супруга забрали на японскую войну; она не то чтобы насладиться, даже осознать свое супружеское счастье не успела. А спустя совсем немного времени, летом сорок пятого, получила похоронку. Больше Нурбикеш замуж так и не вышла.

Зачать от мужа не получилось, но в середине пятидесятых у нее все же родилась дочь – Салима. Откуда взялась малышка, кто ее отец – это для земляков до сих пор остается тайной. Кто знает, почему, но никто и никогда не ставил Нурбикеш в упрек, что она нагуляла ребенка на стороне. Бедняжка и дальше тихо вела свое нехитрое хозяйство и усердно растила маленькую дочь.

Некоторые аульные кумушки, которым не терпелось узнать разгадку этой тайны, на протяжении нескольких лет усиленно наблюдали за Нурбикеш. Но никаких не-подобающих вольностей, никакого вызывающего подозрния поведения они за ней так и не заметили, и в конце концов их надежды узнать правду растаяли.

И ту зиму, когда дочь училась в девятом классе, Нур-бпкеш неожиданно слегла. Потом состояние резко ухудшилось, и ее увезли в районную больницу. А с наступившем лета она вернулась домой лежа на носилках, так как одну сторону тела разбил паралич.

И з-за болезни матери Салима не смогла продолжить учебу в десятом классе. Пошла работать, устроившись дояркой на ферме.

Нурбикеш от болезни не оправилась: как слегла однажды, так с того времени с постели и не вставала, на протяжении всех десяти лет до своей кончины.

Зная обо всем этом, односельчане искренне восхищались сознательностью Салимы, удивлялись силе и мужеству этой совсем еще юной и хрупкой девушки. Ни разу пикто не видел, чтобы она, подобно своим ровесникам, шла развлечься или потанцевать в клуб, разгуливала по улицам в веселой молодежной компании либо под ручку с парнем.

«Не хочу связывать тебя по рукам и ногам, боюсь помешать твоему счастью, доченька, не упусти время!» – не раз говорила Салиме бедная мать, благословляя ее на поиск избранника, но дочь с ее доводами не соглашалась и завести семью не спешила.

Правда, если послушать досужие разговоры вездесущих аульных болтушек, в один из годов Салима, похоже, решилась сойтись с молодым зоотехником, приехавшим работать в аул по распределению. Парень, говорят, пообещал ей: «Как только закончу двухгодичную отработку, увезу тебя в город!»

Когда подошел условленный срок, о котором он говорил, Нурбикеш дала согласие на отъезд дочери: «Езжай, если сердце зовет». Однако Салима, обняв ее, разрыдалась в три ручья и никуда не поехала – она не смогла оставить больную мать одну. Что тут поделаешь, говорят, уезжая, молодой зоотехник долго еще оглядывался назад с влажными от слез глазами.

Кто знает, правда это или вранье, но болтали, будто бы учитель Мелс одно время тоже имел виды на Салиму.

– Стыд-то какой, он же ей в отцы годится! – удивились, услышав эту новость, женщины.

– А что тут такого? – парировала мужская сторона. – Подумаешь, всего-то лет на пятнадцать старше! Мужчине даже идет, когда у него с женой такая разница в возрасте.

По всей видимости, эта история произошла еще до случая с зоотехником. Взор Мелекена, за долгие годы так и не женившегося и считавшегося в ауле закоренелым холостяком, то и дело невольно обращался к Салиме. Да и как не обратить внимания на изящную, словно ивовый прутик, девушку, которая к тому же так ловко и проворно управляется и с домашним хозяйством, и со своими прямыми обязанностями на работе! Увлечься-то Мелс увлекся, а вот поговорить с Салимой с глазу на глаз никак не решался, смущаясь большой разницы в возрасте.

Но однажды Мелекен, голова которого всегда полна идей, нашел-таки выход из ситуации... Обманом, лестью и посулами уговорил одну из своих соседок выступить в роли посредницы. Та же, прежде чем довести предложение Мелса до Салимы, не успокоилась, пока не «посоветовалась» со всеми женщинами аула.

Ничего, казалось бы, не произошло, но в ауле поднялся такой невообразимый переполох, будто в хлеву, на который внезапно напали волки. Естественно, Салима, будучи девушкой скромной, перепугалась этой шумной молвы и впредь старалась держаться как можно дальше от учителя...

Покойная Нурбикеш слыла при жизни отменным пекарем. Когда приезжали почетные гости, даже мукурс-кое начальство специально снаряжало телегу за испеченным Нурбикеш хлебом. «Круглые сутки из ее дома исходил аромат свежей выпечки», – вспоминают теперешние старики. Говорят, от одного этого волшебного запаха любой прохожий начинал с наслаждением причмокивать губами, будто уже попробовал мягкого, воздушного каравая.

Искусство матери передалось и Салиме. Но сейчас все не как раньше – в дом к одинокой девушке люди нечасто заглядывают. Да и сама Салима, в отличие от прежнего, редко разжигает тандыр и печет хлеб.

Когда распустили бригаду, а коров передали в другой совхоз, Салима лишилась работы доярки. Где-то около месяца ходила без дела, а потом устроилась почтальоном.

Вообще-то, с тех пор как существует этот аул, учреждения под названием «почта» здесь и в помине не было. И в далекие годы «Коммуны», и в более поздние времена «Четвертой бригады» все письма, газеты, журна-л ы и почтовые отправления доставлялись сюда на коне из Мукура.