Текст книги "Стон дикой долины"

Автор книги: Алибек Аскаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

В самом конце он подозвал свою Пелагею и, прощаясь, перед лицом вечности исповедался ей.

– Глаша, если я обидел тебя, прости! – сказал дед Метрей, едва не плача.

– Прощаю, Митя, прощаю! – ответила матушка Пелагея, прикладывая к глазам платочек.

– Глаша, если я, бывало, бедокурил, ты и за это прости, – молвил дед, обессиленно закрыв глаза.

– И за это прощаю, – всхлипнула матушка.

– Глаша, я любил тебя больше жизни, лелеял, – признался Метрей.

– Знаю, Митя, я все знаю, – кивнула Пелагея.

– Глаша, я старался никогда тебе не изменять.

– И это знаю, Митя, я всегда верила в твою преданность.

– Не-ет, Глаша, я не такой уж верный, как ты считаешь...

– Ничего страшного, Митя, чего с мужиком не бывает...

– Глаша, я тебя только раз в жизни обманул. Прости за это!

– Прощаю, Митя, прощаю!

– Ты помнишь дочку хромого Матвея, что в городе живет?

– Не помню, Митя.

– Не-ет, ты все же попробуй вспомнить... Это случилось в шумное время, когда народ целину поднимал.

– Не помню, Митя, я не знала дочерей Матвея.

– А ту, что в городе живет, Глаша?

– Хорошо, допустим, знала...

– Если можешь, прости, Глаша. Как-то я надрался водки и переспал с ней в степи.

– ?!

– Почему ты молчишь, Глаша?

– ?!

– Не можешь простить, Глаша? Я тебе перед смертью всю правду говорю... чтобы на том свете облегчить свои прегрешения. Прости меня, Глаша, прости! Честно, после этого я даже не смотрел в сторону женщин.

– Что мне остается, Митя, так уж и быть, прощаю... И я ведь вышла за тебя не девушкой.

– Но то был законный муж... Ты ведь состояла в законном браке.

– Это правда. Но после смерти Гриши ко мне захаживал парень по имени Степан...

– ?!

– Ты знал Степана?

– Не знал, Глаша.

– Нет, ты должен был его знать, ведь я говорю о пасечнике из Ботапского ущелья, о Степане Колмогорове, помнишь его?

– Нет, Глаша. Я не знаю и знать не хочу никакого Колмогорова... Боже мой, задыхаюсь... Приподнимите меня!

Кто-то моментально подлетел и подложил под голову деда еще одну подушку. Но ему не стало лучше, не хватало воздуха.

– Наверно, отхожу... Вынесите меня наружу, хочу перед смертью в последний раз посмотреть на этот светлый мир! – запричитал дед.

Мужчины подняли Метрея вместе с кроватью, а поскольку она не пролезла в дверь, пинком вышибли окно и вытащили во двор через проем.

Оказавшись на чистом воздухе, дед, как и хотел, бросил последний взгляд на этот светлый мир и, прощаясь с ним, стал обозревать окрестности...

Глядь, а неподалеку, весело задрав хвост, носится Манька – та самая, что, по его мнению, околела.

Радость деда Метрея была столь неописуемой, что он от всего сердца ругнулся по-русски:

– Вот с-с-сука! – пулей вскочил с кровати и стремглав бросился вслед за Манькой.

Таким образом, дед Метрей, оставшись жив-здоров, и сегодня вместе с матушкой Пелагеей проживает на той стороне речки, на улице, которой сам дал название Заречной. Они по-прежнему обитают в одном из семи домов, оставшихся на месте бывшего Четвертого аула.

* * *

Несколько лет назад учитель Мелс пригласил ветеранов войны и труда в школу на встречу с учащимися. Остановившись на жизненном пути каждого из приглашенных стариков – чьих-то дедушек и бабушек, Мелекен представил ученикам и глухого Карима:

– Это наш ветеран-аксакал, который непрерывно на протяжении сорока лет работал чабаном.

Видимо, трудную жизнь чабана, без передышки пасущего овец сорок лет, осознали и школьники, потому что сразу дружно зааплодировали.

Карим, который еще никогда не удосуживался подобной чести и которого на протяжении всей его долгой жизни прозывали просто «глухим», сильно растрогался и по-настоящему возгордился. Видно, под впечатлением этих чувств он и решился поправить учителя, вскочил с места и выпалил:

– Мелс, светик, я овец пятьдесят два года пас!

Выступавший с речью Мелс, естественно, не мог с легкостью примириться с такой внушительной «поправкой».

– Не-ет, аксакал, вы пасли овец сор-р-рок лет! – возразил он.

– Милый, пятьдесят два года! – заупрямился и Карим.

– Не-ет, сорок лет, дорогие ученики!

– Говорю же, пятьдесят два...

– Хорошо, будь по-вашему.

После встречи он высказал Карекену обиду за то, что тот его перебил.

– Да я ведь только поправить хотел насчет «сорока лет», – признал вину Карекен и попросил прощения.

– Честно признаюсь, – сказал и учитель Мелс, поскольку обида сразу улетучилась, – сперва я даже не понял вашу поправку, из-за того что выступал в этот момент. Мне показалось, пятьдесят два меньше сорока.

– Пятьдесят два или сорок – не все ли равно? – вставил Байгоныс, не понимая сути их спора.

– Не все равно, Байеке, – не согласился с ним учитель. – Если взять с численной стороны, то пятьдесят два все-таки больше сорока на целых двенадцать лет. Ну а по произношению, что касается впечатления на аудиторию, то «сорок» звучит значительнее. Потому что «пятьдесят два» произносится лишь краешком губ, а «сорок» по звучанию более весомо, так как исходит из глубины и слышится более звучно и значимо.

После этого разговора версия учителя о «весомости числа сорок», по-видимому, крепко запала и в душу глухого Карима. Потому как сегодня, если кто-нибудь спросит его о том, сколько же лет он пас овец, Карекен, делая акцент на «р», непременно ответит:

– Сор-р-рок лет, милый!

Глухой Карим – еще один из обитателей сиротливо торчащих на месте прежнего аула семи домов. Его избушка притулилась в самом конце бывшей Центральной улицы, на обрывистом, подмываемом водой берегу речки Талдыбулак. Это невзрачная, приземистая лачуга с крохотными подслеповатыми оконцами, в которых местами треснуло стекло. Передней в доме нет, переступив порог, сразу попадаешь в жилые комнаты.

– Недотепа ты, Карим, ох и недотепа! – каждый раз, бросив взгляд на дом Карекена, говорит плотник Байгоныс. – Ты и барана наверняка завалить не сумеешь!

Пусть народ болтает себе, но им с байбише Наршой этих двух комнатушек вполне хватает. Детей у них нет, чтобы беспокоиться об оставляемом потомству наследстве, да и что делать старику со старухой в просторном, как ханский дворец, доме?!

– Вот не везет тебе с жильем! – проел ему плешь Метрей, когда нынешней весной прибыла вода, и берег начал обваливаться. – Банька твоя уже оседает набок, смотри, как бы в один прекрасный день не перевернулись вы вместе с домом вверх тормашками!

Слова Метрея про «невезение с жильем» небезосновательны.

Много лет назад Карим, выпасая яловых совхозных овец, жил в полном одиночестве на заимке в Ботапском ущелье. Богом проклятое место, где и зимой и летом воют свирепые ветра.

Как будто мало ему одинокой суровой жизни в этих неприветливых местах, в один прекрасный весенний день неласковое ущелье, выказав свой жестокий и дикий нрав, вообще оставило Карекена бездомным!

Но начнем все по порядку...

Отец Карима всю жизнь пас овец. По словам покойного родителя, и его отец на протяжении всей своей жизни был пастухом. Похоже, этим же занимались весь свой век и отец его деда, и отец прадеда. А чем жили более дальние предки, ни сам Карим, ни другие не знают. Пусть он и не знает наверняка, но порой, погрузившись в безмолвные размышления, предполагает, что со дня сотворения мира их роду суждено, видимо, пасти овец.

Сам Карим в чабанах с десятилетнего возраста...

Когда от нежданной болезни внезапно скончался отец, Карим по его стопам нанялся в батраки к всесильному баю Утесину, который жил здесь, в Айдарлы.

Позднее, вслед за приходом советской власти, У тесин спешно бежал за кордон. Байский скот был конфискован в пользу новой власти. Вместе со скотом отошел к Советам и Карим. Раньше был пастухом, и при новой власти им остался. Так, плетясь за овцами с зимовья на джайляу, а с джайляу опять на зимовье, он и провел свою жизнь.

Время промелькнуло будто выстреленная пуля. Даже не заметил, как промчались беспокойные, полные смуты годы, а когда заметил, понял, что ничего не успел. Даже жениться и создать семью, будучи стеснительным, так и не рискнул. Незаметно волосы тронула проседь, а виски вообще засыпал белый снег.

Кто знает, возможно, после выхода на пенсию Карим так и ушел бы в мир иной одиноким, если б его заимку в горах не смыло водой...

Половину своей жизни Карекен провел в бесприютном Ботапском ущелье, но никогда не ощущал никакой особой опасности. И вот...

Сначала от вершины скалы отломился огромный кусок, который на протяжении тысячелетий оставался недвижным, и с грохотом упал вниз.

Карекен в этот момент пребывал в объятьях сладкого предутреннего сна. От страшного оглушающего звука, словно это разверзлась земля или треснула пополам гора, он в ужасе проснулся. Держась за подштанники, пулей выскочил из дому и обнаружил лежащий неподаеку в туче поднятой пыли гигантский камень величиной с дом.

Прибывший вскоре управляющий, увидев рухнувшую со скалы громадину, посоветовал Карекену: «Вы бы лучше куда-нибудь повыше перебрались». Поблагодарив за совет, Карим, тем не менее, остался на дне ущелья, решив про себя: «Бог сбережет!»

Возможно, он бы и переехал, если бы дом «повыше», куда указало начальство, стоял готовый. Не только дома, вообще никакой помощи не оказали – как всегда, ограничились лживыми обещаниями да пустыми советами. Кто поверит, что начальство построит Кариму дом на возвышенности, если даже прохудившуюся кошару хотя бы раз в год подлатать не могут?!

Надеялся на Бога, но он так и не уберег жалкий домишко Карекена в Ботапском ущелье...

В тот год зима выдалась необычайно морозной, выпало много снега, а весна пришла раньше обычного. Скопившийся за зиму обильный снег быстро стал сплошь ноздреватым, и со склонов с шумом хлынула ручьями талая вода, соединяясь в тесных ущельях в бурные реки. Один из таких необузданных потоков с грохотом ворвался и в Ботапское ущелье. Все это Карим видел собственными глазами.

Выгнав скот пастись на полуоголившемся солнечном склоне, он в полудреме распластался на плоском валуне... Неожиданно из-под земли раздался устрашающий рев. Карим мгновенно вскочил на ноги, решив, что с горы свалился еще один кусок скалы. Приставив к глазам ладонь, посмотрел на покрытые льдом вершины Алтая. Но, сколько бы ни вглядывался, никакой опасности сверху не заметил.

А рев тем временем все усиливался, закладывая уши. Более того, задрожала земля, и Карим подошвами ног ощутил грозную мощь стихии.

В следующий момент он уже лицезрел черное чудовище хлынувшего по дну ущелья селя, который сметал и переворачивал все на своем пути. Словно это был грозно рычащий, роняющий изо рта пену, взметающий ввысь свой грязный язык гигантский дракон, беснующийся в клубке дикой схватки.

– Сель! – испуганно заорал Карим.

Он и произнести это не успел, как ненасытный черный зверь, мчащий по ущелью на своем длинном хвосте вперемешку с водой, грязью и снегом деревья и валуны, поглотил и овечью кошару, и его убогую избушку.

Это было пугающее зрелище, совсем не для слабонервных, от которого у Карима сердце ушло в пятки.

Когда вода наконец спала, он сбил в кучу овец и спустился вниз. От заимки, которая еще утром спокойно стояла на месте, и следа не осталось. Сель срезал ее как бритвой, слизал, словно ничего тут и вовсе не было.

Дурную весть не скроешь. До аула мгновенно долетел слух, что Карим остался без жилья.

То ли сжалилась и решила протянуть руку помощи в трудный момент, то ли уже давно симпатизировала Карекену, только тетушка Нарша на следующий же день, потуже обвязав поясницу платком, решительно направилась в сторону Ботапского ущелья.

Когда добралась, увидела, что ущелье уже заполнили любопытные аулчане и начальники всех уровней.

– Эй, Какантай! – сердито окликнула управляющего отделением Нарша, едва подошла к толпе. – Ты из кожи вон лезешь ради благополучия скота. Почему же ни разу не вспомнил о положении пастуха? Сколько лет несчастный Карим ютился в прохудившемся домишке, честно пас твой скот, но разве ты считал его человеком?! Не считал! Это раз. А что бы ты делал, если б беднягу унесло вчерашним наводнением и он бы погиб? Да у тебя ни один волосок на голове не дрогнул бы, ясно?! Это два. Зря ты так, дорогой наш начальничек, пусть он и глухой, но мужики в наше время на дороге не валяются... Можешь сегодня же забрать свой скот под отчет обратно!

– Погоди, Наршеке, успокойся... – ничего не понимая, сказал Какантай.

– Не с чего мне успокаиваться! – задыхаясь от гнева, откликнулась Нарша. – Сегодня я забираю Карима к себе, понятно?

Люди, собравшиеся на крик Нарши, застыли, пораженные ее словами. Но тетушке не было никакого дела до них, в следующий миг она, махнув рукой, позвала одиноко стоявшего поблизости на валуне Карекена:

– Эй, Карим, иди сюда! Ты вовсе не такой горемыка, как считают некоторые. Какой еще мужик сумеет, как ты, сорок лет без потерь пасти совхозных овец? Ну-ка, скажи, кто?! Они презирают тебя за кротость, насмехаются над твоей глухотой. Пусть! Ты половинка, и я половинка. Давай оставшиеся годы проведем вместе, соединим свои жизни и станем друг другу опорой. Идем за мной!

Услышав слова Наршы, расчувствовавшийся Карим заплакал. Увидев плачущего Карекена, разревелась и Нарша. А собравшиеся, заметив, как льют слезы два старика, мигом согнали застрявшие в уголках губ улыбки.

Вот так Карекен в шестьдесят три года, в возрасте пророка, сдал государству подотчетный скот и сразу переехал в дом Нарши. Криком и угрозами она выхлопотала у начальства причитающуюся Кариму пенсию.

С тех пор прошло уже больше десяти лет, и, как тетушка Нарша и говорила, служа друг другу опорой, живут теперь старики вместе в ветхом домике на краю обрывистого берега речки.

Хотя в любой работе руками Карим был неуклюж, что касается скота, тут он был непревзойденным пастухом и себя не щадил.

Последние лет пятнадцать-двадцать начальство, проявив жалость в связи с его одиночеством, поручало ему пасти лишь яловый скот. Приняв по осени свыше ста голов нагулявших жирок ягнят и овечек, Карим уже через один-два месяца мог узнать любую свою овцу и успевал каждой дать прозвище...

Карекен всей душой любил подопечных, замечал их повадки, любовался норовом. Бывало, сидит и разговаривает сам с собой:

– Да я про ту пугливую Козочку говорю...

– А вчера Бурый Кабден копытце разбил...

– Ну поглядите-ка вы на Метрея – норовом вылитый дед!..

– Опять Серый Касиман шалит...

– Как Артист с камня-то скатился, похоже, сплясать вздумал...

Что любопытно, меняя отары, он не менял кличек, которые присваивал овцам. Распределяя понятные только ему самому прозвища, он учитывал норов и внешний вид животного, особенности копыт и рогов, масть и манеру блеять. Те же клички распространял и на новую отару.

Первое время по приезде в аул Карим, вся жизнь которого прошла в горах рядом с овцами, мучился, не в силах усидеть в четырех стенах. Не находя себе места в доме, он долгие дни проводил прохаживаясь по улице, а когда надоедала и она, взбирался на ближайший пригорок и наблюдал сверху за аулом.

Однажды, когда он вот так сидел на взгорке, наслаждаясь солнечными лучами, к нему не спеша взобрался учитель Мелс.

– Кареке, ужас какой-то! – придвинув рот к уху Карима, прокричал он. – Я вчера услышал про вас такое, что человеку просто поверить невозможно. Очевидно, шутки у ваших ровесников чересчур крепкие!

– Этих остряков уже не исправить, любят почесать языками...

– Всю ночь о вас думал, покой потерял. Но все равно их словам не поверил. Потом решил собственными ушами услышать, правда это или ложь, поэтому специально пришел сюда к вам.

– Так что же тебя так взволновало?

– Ваши ровесники наговаривают на вас, будто бы вы такой, дескать, темный старик, что ни на шаг отсюда не удалялись, даже Мукура никогда в своей жизни не видели.

– Да пусть они сгинут, черти, врут безбожно...

– Вот как, я и сам предполагал, что это, скорее всего, шутка.

– Слава Богу, Мукур твой я не раз видел с вершины Акшокы, когда пас там овец. В низине раскинулся, а дома в нем один к другому прилеплены – тесновато...

Услышав ответ Карима, учитель Мелс и последующую ночь провел беспокойно, погрузившись в глубокие размышления.

Одинокая жизнь сделала Карима абсолютно неприхотливым. Он мог провести ночь на ногах, мог свернуться калачиком на голой земле, подложив под голову руку и расправив под собою подол чапана.

Привыкший ко всему, он как-то, собрав скотину в кучу под скалистым обрывом, сам заночевал под маза-ром стоящей у обочины дороги могилы.

Наутро, хорошенько выспавшись, вышел, потягиваясь, из мавзолея в одних белых подштанниках, и в этот момент Карекена заметил проезжавший мимо Кабден. Откуда ему было знать, что белеющий в предрассветных сумерках силуэт над могилой – это Карим; конечно же, он принял видение за явление аруаха*, испуганно прошептал «бисмилля!» и что было мочи помчался прочь.

– Кабден... Ай, Кабден! – окликнув Кабекена, неуклюже погнался за ним Карим.

Увидев, как «аруах» с криком его нагоняет, Кабден, говорят, так струхнул, что чуть было не влетел вихрем в свой дом вместе с конем.

Естественно, это байка, скорее всего, немного приправленная «острым соусом», однако истинная правда в том, что на следующий день после происшествия Кабекен, собрав родню и соседей, зарезал барана и дал жертвенный обед.

– Аруах ведь меня по имени позвал... Ай, видать, долго не протяну! – грустно поделился с людьми Кабекен и еще долго ходил как в воду опущенный.

– Никакой это не аруах, а глухой Карим, оказывается. Народ над тобой смеется, – заявила ему байбише Нуржамал.

– Да пусть они сгинут вместе со своим Каримом!.. Я лучше знаю, кого видел! – не стал даже слушать ее Кабден.

Старик Карим, которому по-прежнему было тесно в ауле, в последние годы стал охотником и с удовольствием бродит по лесам. Чем сидеть без дела дома, куда более интересным и увлекательным занятием оказалась охота, она приносила покой и утешение его мятущейся душе.

Как-то из района нагрянули три милиционера, которые за день изъяли и вывезли из аула все ружья. Еще во времена своего пастушества Карим обзавелся ружьем шестнадцатого калибра, его тоже конфисковали. Оставшись без ружья, охотник Карим теперь раскидывает силки и ставит капканы.

Прошлой зимой случилось странное – в расставленные у речки силки на зайца попалась норка. Карекен так обрадовался неожиданной добыче, что со всех ног помчался в аул и, едва влетев в дом, выпалил своей старухе, показывая тушку зверька:

– Выделаю хорошенько – и будет тебе воротник!

– Мне ли щеголять норковым воротником? – смутилась Нарша. – Лучше уж я сошью для тебя красивый треух!

– Пусть и плохая, но шапка у меня есть, Наршажан. Давай лучше тебе воротник сделаем!

–Куда мне ходить в таком воротнике?.. Правильнее все-таки пустить шкурку тебе на треух... Ты ведь как-никак мужчина, а люди сейчас обращают внимание, что на голове у мужчины.

– Нет, Наршажан, одной шкурки на треух не хватит, лучше воротник сделать!

– Не хватит, так добавим снизу крашеного сурка...

– Не надо мне треуха, Наршажан...

– Пошьем, Каримжан!

Препираясь, так и не придя к согласию, старик со старухой в итоге решили продать шкурку норки.

– Добавим денег и купим себе телевизор, как у учителя Мелса! – предложила Нарша.

– Откуда добавим? – удивился Карим.

– Козу продадим.

– Но ведь учительский телевизор не работает.

– Заработает... Он его заставит работать, а иначе бы не покупал.

Карим аккуратно снял с тушки норки шкурку, стараясь не замарать мех кровью, и тщательно ее выделал. Когда шкурка была готова, они опять чуть не сломали голову, размышляя о том, кому и каким образом ее продать.

Как раз в это время в аул приехал по делам какой-то уполномоченный. Договорившись с заезжим джигитом, Карекен аккуратно завернул шкурку, сунул сверток парню под мышку и попросил:

– Отвези, пожалуйста, в город, продай, а деньги мне переводом вышли.

– Все сделаем, аксакал! – твердо пообещал уполномоченный.

– Расти по службе и дальше, светик мой, да сопутствует тебе удача! – с благодарностью пожелал Карим и дружески помахал вслед джигиту рукой.

О той шкурке, отправленной еще в прошлом году, до сих пор нет никаких вестей. Карекен не теряет надежды и дважды в неделю караулит Салиму с почтой.

* * *

Оставшиеся на месте прежнего аула семь домов и восемь семей, которые проживают в них, тихо влачат сиротскую жизнь на отшибе от остального мира, каждая по-своему копошась в личном хозяйстве, решая собственные проблемы и занимаясь своими будничными делами.

А остальной мир как будто совершенно забыл и об этих семи домах, и о людях, которые в них живут. Лишь вьющаяся от аула к западу узкая разбитая проселочная дорога напоминает тоненькую нить, по-прежнему связывающую эти дома, этих людей с расположенным по соседству большим миром.

Среди жителей семи домов ныне осталось только два законных, штатных работника – Салима да Сарсен.

Учитель Мелс на службу все еще не устроился, по-прежнему надеется, что нынешним летом в огороженные частоколом вольеры на Акшокы запустят маралов и оленей, а пока он неусыпно занят строительством дачи в горах.

Из молодух в ауле остались лишь Зайра с Алипой – обе поглощены домашним хозяйством.

Остальной народ – старики да старухи, все получают пенсию. В сравнении с Мелсом, их положение куда приличнее, ведь они, пусть и с опозданием, но получают с почтой пенсию, так что деньгами, пускай и небольшими, обеспечены, а потому и не мучаются в поисках работы, подобно учителю.

Недавно главы восьми семейств, устроив общий совет, договорились нынешней весной собрать весь немногочисленный личный скот аулчан вместе и отдать под присмотр двух людей: Кабден согласился пасти овец, а дед Метрей – коров. По договоренности, им ежемесячно будут платить определенную «ставку», в соответствии с количеством выпасаемого скота. Таким образом, еще два человека трудоустроены.

В последнее время Байгоныс стал придерживаться молитвенного распорядка, совершая положенный пятикратный намаз. Вместе с тем он не оставил своего плотницкого ремесла и по-прежнему занимается изготовлением саней, с раннего утра до позднего вечера постукивая молотком и орудуя долотом. В начале этого месяца он, как обычно, обновил, покрасив и начистив до блеска, алую звездочку, прикрепленную на его воротах.

А директор совхоза «Жамбыл», видимо, закрутился с делами и уже совершенно неприлично запаздывает за своим заказом. Черная краска на ожидающей хозяина кошевке местами сморщилась и растрескалась, а кое-где стала даже блекнуть.

Глухой Карим, как всегда, бродит по лесам да по берегу речки, время от времени расставляя там свои силки и капканы. Его старания не проходят даром: этой зимой он поймал пару зайцев, пригласил обитателей семи домов аула в гости и напоил всех свежим бульоном из зайчатины. Правда, о прошлогодней шкурке норки все еще нет вестей, но Карекен верит, что безнадежным слывет лишь шайтан, а потому всегда с нетерпением ждет почту.

Четыре дня назад Сарсен, оседлав гнедую кобылицу Кабдена, отправился в Мукур, чтобы уладить вопрос с горючим. Вернулся только вчерашней ночью.

Восемь семей, на четыре дня оставшиеся без электрического освещения, вынуждены были в темное время суток сидеть при свечах. Керосиновые лампы сохранились лишь у плотника Байгоныса и деда Метрея.

– Совсем мы избаловались, попривыкли к электрическому свету, – заметив, как суетится народ в поисках свечей, буркнул Байгоныс и смачно сплюнул. – А ведь сколько дел могли переделать в прошлом при тусклом свете масляных фитилей!

За эти четыре дня в ауле успел даже произойти ряд перемен.

Сначала вышел из берегов разделяющий аул Талды-булак, и прибывшая вода унесла единственный мост, соединявший с улицей Заречной. Из-за этого дом деда Метрея, отколовшись от остального селения, оказался на отшибе. А на следующий день Гнедого Захара Салимы, пасшегося на взгорке у окраины аула, задрал волк.

Люди особенно приуныли, услышав о последнем происшествии.

– Ой-ой-ой, что же теперь с ней будет? – переживали женщины за Салиму.

– И зачем она выпустила Захара на волю на ночь глядя, нет бы во дворе закрыть...

– Бедная, несчастная девчонка, ну надо же случиться такой беде!

– Вот что значит, когда в доме нет старших, иначе такого бы не произошло!

– Наверно, ее заставят возместить стоимость коня...

– А может, простят, учитывая молодость?

Мужчины тоже собрались вместе, в мастерской, где

Байгоныс делал сани. И на их «повестке» – эта из ряда вон выходящая ситуация.

– Волки совсем обнаглели. Не к добру это! – заговорил первым Байгоныс.

Остальные, возбужденно шумя, тут же один за другим подхватили его слова:

– С чего это серый напал на скотину по соседству с аулом?

– Видать, почуял, что у нас ружей нет...

– Не поэтому... Просто заметного, горящего, как прежде, огнями аула уже нет – лишь несколько жалких домов торчат. Правильно говорит Байеке, нас уже и волки презирают...

– А по-моему, если б был свет, хищники не посмели бы сюда приблизиться.

– Точно, думаю, их вдобавок отпугивал громкий шум сарсеновского мотора.

– Свет волков пугает, а людям ума прибавляет.

– Да, лишь бы работал наш драгоценный мотор!

– Долгой жизни Сарсену!

На следующий день, когда подошло время укладываться в постель, Байгоныс, услышавший о том, что вернулся Сарсен, прямо среди ночи отправился в дом моториста.

Сарсен, расседлав лошадь, умывшись и ополоснувшись по пояс, как раз сел за стол, чтобы выпить чаю.

– Голубчик, ну, как съездил? – спросил Байгоныс, причем не привычным издавна тоном, а с каким-то особым, умилительным вниманием к мотористу.

– Все в порядке, Байеке! – последовал ответ Сарсена. – Добрался нормально. А у вас тут, похоже, не все благополучно?.. Как же так, коня под седлом на растерзание волку отдали?

– Ничего не поделаешь, так вышло... Когда нет света, оказывается, и волки наглеют.

– Правильные слова, аксакал, – поддержал старика моторист с веселым видом. – Электричество – признак цивилизации... Когда у нас есть свет, радио и газеты с журналами, мы ничем не хуже других.

– Ты прав, Сарсен, светик ты наш...

– Однако... некоторые ведь этого не понимают... – нахмурился Сарсен, сбавив мажорный тон.

– Какой-то ты неуверенный... что случилось, впустую съездил? Неужели мы без горючего остались?

– Ситуация и того сложнее, Байеке. Не только солярку не дают, так еще твердят, будто вообще закроют, а мотор увезут.

– Как это, закроют?

– Горючее, говорят, следует экономить. Начальство оправдывается, мол, у них нет возможности содержать отдельный мотор и ставку моториста ради семи домов.

– Что, они нас за собак считают?

– Хозяйство полностью переходит на хозрасчет. Вот и твердят, дескать, не хотим терпеть убытки, сажать вас на шею как обузу.

– Да, положение и в самом деле усложнилось, – огорченно заключил Байгоныс и встал с места. – В таком случае вызовем учителя и остальное обговорим завтра вместе.

Наутро Байгоныса разбудил чей-то крик. Вышел наружу, а на том берегу речки стоит Метрей, что-то кричит и машет рукой. На этой стороне – сгорбившийся Карим.

– Сарсен приехал, свет будет? – спрашивает Метрей.

– А-а? – не может расслышать Карим.

– Свет, говорю, будет?

– Я не слышу, Метрей, скажи погромче!

– Эй, Карим, Сарсен вернулся?

– А-а? Что ты говоришь?..

– Сарсен, говорю, приехал?

– Громче – ничего не слышно.

– Сарсен... Сарсен, говорю...

– Нет, я же Карим. Метрей, ты что, не узнаешь меня?

– Говорю, Сарсен приехал? Свет сегодня будет?

– Опять ничего не слышно, да говори же громче!

«Поздороваешься с глухим – сам не рад будешь! —

подумал Байгоныс. – Похоже, Карим слышит все хуже, совсем бестолковым стал!»

Вконец устав надрывать голос, Метрей махнул рукой и, развернувшись, поплелся к себе. Карим, стоявший на этом берегу, видимо, смущенный тем обстоятельством, что так и не смог толком поговорить, сам принялся орать.

– Эй, Метрей! – остановил он криком сверстника на противоположной стороне. – Коня Салимы волк задрал!

Метрей растерянно остановился и приподнял удивленно плечи, да что ты, дескать, за ерунду мелешь...

– Я говорю, коня Салимы волк задрал.

– Когда?

– Ты же знаешь нашу почтальоншу, Салиму, вот ее коня волк и задрал.

– Когда?

– Да коня почтальонши! Ну, Гнедого Захара, которого ей власть выделила! Его и задрал...

– Когда-а-а?! – Метрей, видать, настолько рассвирепел от отчаяния быть понятым, что даже шапку сорвал с головы и швырнул оземь.

– Что это с ним? – поразился выходке Метрея стоявший на этом берегу Карим. – Как он мог забыть единственного коня Салимы?..

Метрей больше кричать не стал, поднял с земли шапку, отряхнул о колени и поволокся домой.

– Меня еще глухим называют! Метрей сам, похоже, глохнет! – буркнул Карим, обидевшись на сверстника с того берега...

Вчера Салима с опухшими от слез глазами, выпросив у Байгоныса лошадь, уехала в Мукур, сегодня к полудню вернулась, притащив с собой ветеринара. Тот оказался почти мальчишкой, только недавно окончившим институт. Составил акт на погибшее животное, заручился подписями Байгоныса и учителя Мелса да, выпив впопыхах чашку чая, уехал.

– Парень на вид очень добрый, наверно, не заставит Салиму платить! – сделала вывод матушка Дильбар.

– А если заставит, я помогу – вместе заплатим, ведь я тоже пользовался Гнедым Захаром, – с готовностью откликнулся учитель Мелс.

– Конечно, уж Салиму-то ты ни за что в обиду не дашь! – ехидно поддела мужа Зайра.

Хотя не договаривались заранее, но живущие на этой стороне речки аулчане в полном составе собрались в доме Сарсена. Пришла даже Салима, исхудавшая от переживаний по поводу погибшего коня. Всех волновал один-единственный вопрос: «Почему хотят забрать мотор?». Собрались вместе, поскольку искали ответ на этот тревожный вопрос и нуждались в поддержке друг друга.

Прежде в такое раннее время могли по случаю встретиться вместе двое-трое мужчин или три-четыре женщины, а большие сходы обычно собирались всегда ближе к вечеру. Но сейчас ничье сердце, наверно, не справилось бы с таким длительным ожиданием, ведь нынешнее дело было безотлагательным и требовало срочных мер.

– Мотор собираются забрать, вы, наверное, все об этом слышали? – поинтересовался учитель Мелс.

– Мы-то слышали... А вот Метрей на том берегу до сих пор ни о чем не догадывается, – ответил Касиман.

– Не слышал, так еще узнает... Ну, что будем делать? Собравшиеся хмуро молчали.

– Подумать надо, – заметил Сарсен.

– Так думайте... Заберут мотор – не будет тока, тогда и телевизор не будет показывать. И дача тогда ни к чему... В общем, у нас многое связано со светом. Имейте это в виду!

– Говорят, летом и радиоточки отключат.

– Сарсен, дорогой, где ты об этом слышал?

– В Мукуре на радиоузле у меня есть знакомый парень, он и сказал.

– Чуял я, что так и будет, – вздохнул Байгоныс.

– «Транспорта» теперь нет, а что если и Салиме угрожает сокращение?