Текст книги "Стон дикой долины"

Автор книги: Алибек Аскаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Не зная, что на это сказать, Нургали смущенно замялся. Что же касается библиотекаря, тот вдруг стал изливать поток таких красивых и возвышенных слов, которые Нурекен сроду, с тех пор как помнит себя, не слыхивал:

– Вас восхищают не только пышные сенокосные луга, этот девственный лес и сверкающие гладью озера; как оказалось, вы еще способны получать восторженное впечатление от неприглядного облика сиротливо торчащей скалы и в этой голой черной громадине черпать духовное вдохновение! Похоже, даже в черном камне вы видите Божье творение и ищете поэзию. Такого качества у других наших земляков и в помине нет... Жаль, Нуреке, что вы не стали членом общества защиты природы, а то бы таких успехов на этом поприще добились... Искренне жаль... Я бы тогда включил вас в «Энциклопедию аула Мукур», которую собираю, как незаурядную личность, то есть в качестве одного из выдающихся представителей аула. Тем не менее, я о вас все равно напишу... да-да, дам отдельную биографическую колонку под названием «Нургали Тлеубаев», где будут такие строки: «Преданный друг природы. Человек с чуткой душой, под чьим неусыпным вниманием находятся все природные богатства аула, вплоть до камней и скал».

– Даулет, голубчик, а может, не стоит этого писать... именно вот так, а? Неудобно как-то, – сказал, окончательно смутившись, Нурекен.

– Не-ет, так и напишу! – возразил библиотекарь, настаивая на своем. – Я считаю, это замечательная идея!

– Стыдно же! Как я после этого людям на глаза покажусь?..

– А что тут стыдного? Ничего стыдного нет... Ни одна яркая новость, ни одно заметное явление в этом ауле не должны остаться без пристального внимания. Мой же долг – все это абсолютно правдиво отразить в своей энциклопедии. Только в этом случае моя цель создания истории аула Мукур будет достигнута, а книга действительно обретет истинно художественный уровень.

– А что еще там про меня есть? – робко спросил Нургали и виновато посмотрел на Даулетхана, точно совершил воровство.

– Все есть, – не моргнув глазом, ответил библиотекарь. – Все есть, Нуреке. Вся ваша биография, весь ваш жизненный путь описан... И не только ваш, там собраны биографии всех жителей этого аула. Отражены характеры и нравы аулчан, их профессии и происхождение, трудовой и жизненный путь, рассказывается об их семьях и детях, дана прочая интересная информация – все это собрано и в систематическом виде зафиксировано. Без этого фактического материала энциклопедия теряет цену и свое значение... К сожалению, я пока не успеваю отразить в ней все, о чем сказал. Нет такой возможности – душа, как говорится, соловьем поет, а вот времени, проклятого, не хватает.

– А почему ты не прочтешь людям, ну... то, что уже написал?

– Нет, сейчас читать ее нельзя.

– Отчего же?

– Энциклопедия – это вещь священная. Она создается не для нас с вами, это – носитель памяти, который пишется ради будущих поколений. И поэтому все три тома должны увидеть свет только тогда, когда мы с вами благополучно умрем.

– Надо же... Выходит, книга в обязательном порядке должна дожидаться нашей смерти?

– Непременно, Нуреке... Так всегда происходит с бесценной вещью, с духовным наследием, которое обретает статус завета отцов грядущим поколениям.

– И все же, Даулет, дорогой, как бы не закралось в твою родословную что-нибудь неприличное и постыдное о нас, стариках...

– А я, Нуреке, излагаю только безоговорочную правду... Это главный принцип мировых энциклопедистов.

«Такого умника, пожалуй, ни за что не уговоришь – знай себе тарахтит, а толком ничего не скажет, ну вылитый хитрец Тазшабала*», – подумал Нургали, тяжко вздохнул и, скособочившись, встал с места. Попрощавшись с библиотекарем, пошел своей дорогой, понурив голову точно обиженный ребенок.

– Агай, вы не обижайтесь, – крикнул ему вдогонку Даулетхан. – У меня нет права на ложь, я пишу одну только правду, без всяких прикрас.

«Правду», говорит, а правда – это, очевидно, события, пережитые в том числе и им самим, предположил он. А какие такие события произошли с Нургали на глазах у Даулетхана, чтобы он мог стыдиться за них?

Как бы Нурекен ни размышлял по этому поводу, но никаких позорных поступков, которые могли бы запятнать память о нем в глазах будущих потомков, он вспомнить так и не сумел.

* * *

К стыду Нургали, такой неприличный поступок, случай, о котором даже вспоминать неудобно и который вполне может лечь на память о нем пятном позора, в жизни Нурекена, оказывается, все-таки был.

Это происшествие, случившееся давным-давно, он совершенно неожиданно воскресил в памяти в тот же день, вечером, когда улеглась дневная суета, и семья устроилась за дастарханом поужинать...

Стоило только Нургали вспомнить о своем легкомысленном бесстыдстве, как руки затряслись, будто пораженные током, и он пролил чай из протянутой Бибиш фарфоровой пиалы на стоящую в центре сковороду с картошкой.

Сгрудившиеся за столом внучата, которые только что дрались за хрустящие ломтики жареной картошки, прилипшие ко дну сковороды, разочарованно посмотрели на деда и нехотя встали из-за стола, заявив, что не станут есть картошку, залитую чаем. А самая младшая из них – Манар, зажмурив глазки и скривив обиженно ротик, расплакалась навзрыд, из-за того что вкусная картошка «испортилась».

– Эй, Нуреке, да что это с тобой? – выразила досаду и Бибиш.

Всякая охота пить чай у Нурекена напрочь исчезла. Настроение моментально упало, а душу охватило смятение.

Не напрасно он с некоторым подозрением отнесся к тому, как этот джигит-библиотекарь с бегающими, точно у зайца, глазками морочил ему мозги, стараясь умаслить лестью и вскружить голову, сердце-то, будь оно неладно, все равно беспокоилось, словно предчувствовало что-то.

Ну и ну, и как только этот умник докопался до поросшего быльем случая, который даже из его собственной головы вылетел в незапамятные времена? Не иначе как люди «добрые» постарались – донесли все-таки! Стыд-то какой, не зря говорят: на воре шапка горит!

Выйдя за калитку, Нургали вольготно расположился на скамейке, стоявшей за плетнем и удобно вытянул ногу с протезом.

Уже стемнело, но балбес Рахман все еще не подключил свет. Видимо, никак не может добраться до мотора, шатается, как обычно, где-нибудь на другом конце аула.

– Ассалау, коке!

Когда прямо перед ним внезапно, точно из-под земли, выросла чья-то громадная фигура и прокричала ему в самое ухо это приветствие, Нурекен от неожиданности вздрогнул.

– Как вы, отец, поживаете? Как здоровье, все ли благополучно? Как семья, дети, внуки да правнуки? Что, наслаждаетесь теперь отдыхом да тратите заслуженную пенсию? А какие вести от вашего курносого... ну, того, что моряком служит?..

Он пристально вгляделся в лицо стоявшего перед ним парня, пытаясь понять, что за беспардонный болтун закидал его вопросами, – оказалось, балбес Рахман собственной персоной. Вот легок на помине, только о нем подумал, а он тут как тут, шайтан!

– Что, отец... не признали? Я же Рахман, – представился балбес, согнувшись к старику коромыслом.

– Узнаю... – успокоил его Нургали. – Но никогда не думал, что ты, балбес, так много болтаешь. Я даже ответить на твое приветствие не успел, а ты уже меня своими вопросами с головой засыпал!

Рахман удивленно уставился на Нурекена, постоял немного в изогнутом положении, потом передернул плечами и буркнул:

– Не поймешь этих стариков: поздороваешься – плохо, не поздороваешься – опять не угодишь! – Выпрямившись, он тут же развернулся и, разбрызгивая ботинками грязную воду из луж, скрылся за углом изгороди.

«Наверно, пошел запустить мотор да зажечь наконец-то свет, – предположил Нургали. – Только вот почему молодежь вечно глотает концовку приветствия? Тот, с бегающими заячьими глазками, тоже лишь “ассалау” сказал, а куда они оба “магалейкум” дели?»

Прозвище «балбес» присвоил Рахману именно Нургали. А вслед за ним и все аулчане, и старшие, и младшие, стали звать Рахмана «балбесом». Если не считать того, что он отпустил длинные, распущенные космы по подобию юных аульных хохотушек, Рахман, вообще-то, парень неплохой, симпатичный и стройный джигит, крепкий, как ветвистое дерево.

– Ата, его прозвище не «балбес», а «борзый», – когда-то давно поправил отца тот самый курносый сынок, что служит теперь в армии.

– Прекрати, что еще за «борзый» такой? Разве это не порода собаки? – удивился Нурекен.

– Не знаю, ата, во всяком случае, все друзья зовут его «борзым».

– Заслужил, видать...

Этот самый балбес Рахман – всемогущий моторист Мукура, то бишь «бог» электрического света. Всем известно, что в теперешнее время без электрического тока большинство дел просто невозможно осуществить. Поэтому специальность моториста в любом из аулов здешней округи весьма престижна.

В этом смысле и Рахман в Мукуре человек очень уважаемый и авторитетный. Будет он подавать освещение до двенадцати ночи или до самого утра, а может, и вовсе не станет его подключать, сославшись на «простуду», – это полностью зависит от «царского» настроения «его величества».

В особенности авторитет моториста возвышается до небес, так что кажется, будто даже его плевок засохнет прежде, чем долетит до земли, в те немногочисленные дни, когда в ауле происходят разного рода празднества и торжества. В таких случаях хозяева тоя заранее предупреждают Рахмана о предстоящем празднике, три дня к ряду умасливают и в знак уважения вдоволь потчуют и поят его. Если Рахман удовлетворен оказанной честью, то в день тоя его мотор тарахтит всю ночь, расцвечивая торжество ослепительными огнями, а бывает и такое, что ток подается даже средь бела дня.

...Спустя немного времени со стороны МТС послышался рев рахмановского мотора, а следом мгновенно ожил и ярко засиял светящимися окнами аул.

Вместе с загоревшимся электрическим освещением Нурекена внезапно озарила подходящая идея. Он с опаской огляделся по сторонам, словно испугался, что кто-то может догадаться, какие нехорошие мысли вертятся в его голове. На улице было безлюдно и тихо, если не считать того, что на другом ее конце, у дома Мырзахме-та, заливалась лаем собака, а со стороны клуба доносились веселые и шумные голоса молодежи, распевавшей песни под аккомпанемент гармошки.

«Кого же мне уговорить на столь сомнительное дело?.. Кто для этого сгодится?» – опять задумался Нургали, ломая голову в поисках подходящей кандидатуры. Мысленно перебрав несколько молодых парней, которые, на его взгляд, согласились бы выполнить поручение, он в конце концов остановился на мотористе. Более ловкого, более шустрого и осторожного, чем Рахман, кому вполне по силам справиться с его щекотливым заданием, среди других парней Нурекен так и не нашел.

Как говорится, на ласковый зов даже коварная змея откликнется и из норы выползет – пускай Рахман и дурень, но, если расположить его к себе, дать что потребует, то, возможно, и его зацепит сказанное. Только вот не обидел ли он парня недавней строгостью? Рахман ведь с характером, такой упрямый, упертый, ну точь-в-точь как строптивый вол, которого еще никогда не запрягали... Но и к нему ключик можно подобрать – куда он денется!

Да простит его Всевышний, «дело», что замыслил втайне Нурекен, было по сути обыкновенной кражей. Воровство – оно, конечно, и есть воровство, но даже мимолетной мысли о том, что при этом придется разбить кому-то голову или украсить «фонарем» глаз, у Нургали, конечно, не было. Да и от подлых намерений украсть чей-то скот либо обчистить чужой дом он тоже был далек. Просто хотел стащить тайком энциклопедию, которую пишет библиотекарь, чтобы та бесследно исчезла...

А разве представляет собой какую-то ценность рукописная книга? Хотя кража книги, в сущности, тоже является воровством, на уголовное преступление она вряд ли тянет. В доме Нургали книг тоже полно – вон они, повсюду валяются. Даже если кто-то перетаскает их все до одной, ясное дело, благополучию его семьи это не нанесет большого урона.

Неожиданно пришедшее и такое логичное решение волновавшей Нурекена проблемы способствовало тому, что тучи, сгустившиеся в его душе, понемногу рассеялись.

...Что поделаешь, всему виной его прежнее легкомыслие. Ветреность и необузданная энергия молодости и толкнули Нургали слепо в огонь, заставили пойти на необдуманный риск, совершить глупость, угрожающую теперь его репутации.

Когда он ныне вспоминает ту злополучную историю, до сих пор испытывает ужасный стыд и невольно съеживается, как жалкий воробышек, замерзший в студеный зимний день. Поэтому Нурекен и постарался выбросить этот неловкий случай из своей памяти.

Забыть-то действительно забыл, а толку мало. И какой только шустряк наплел о нем Даулетхану?..

Казалось бы, старая история давным-давно канула в Лету, даже его собственная память ее стерла, но, стоило только мальчишке-библиотекарю рассказать о том, что он пишет правдивую историю жизни каждого жителя аула Мукур, как настроение у Нурекена мигом сникло, видать, и в самом деле шапка на воре горит. Бдительная душа как будто сразу заподозрила неладное... А когда за столом в голову внезапно пришел тот случай, у него так затряслась рука, что не смог удержать протянутую Бибиш пиалу и пролил чай в сковороду.

Да черт с ним, с чаем, плевать на сковороду с поджаристой картошкой, главное, о чем он подумал в тот момент, – как сохранить свой нажитый годами авторитет...

Давным-давно, в начале пятидесятых годов, в местечке под названием Кокколь открылся рудник. Нургали вместе с другими мужчинами отправился туда на заработки и лет пять-шесть добывал руду.

Рудник есть рудник, работа тяжелая и вредная, так что многие лишились там здоровья, вернулись совершенно высохшими и изможденными – одна кожа да кости. Даже те, кто остался вроде бы здоров, впоследствии сплошь заболели силикозом и из жизни частенько уходили раньше срока.

Похоже, не миновал этой беды и сам Нургали: временами на него нападает такой удушающий кашель, что грудь будто тисками сдавливает; он начинает задыхаться от нехватки воздуха, краснеет до самых кончиков ушей и едва не теряет сознание.

В ту пору на Кокколе добывали очень редкий и цен-ный металл – вольфрам. На каждом из склонов округлой, словно горб нара, горы было пробурено множество глубоких, узких проходов, так называемых «штолен». Рабочие-горняки спускались в эти штольни и круглые сутки вручную, кайлом, до седьмого пота долбили породу. Затем добытую руду складывали в мешки и на спинах тащили к подножию.

Второй участок, на котором работал Нургали, находился в центральной части, ближе к вершине.

Подобно другим горнякам, он тоже уходил в горы еще засветло, зажав под мышкой узелок с завернутым женой нехитрым завтраком – тормозком. Возвращался с рудника, когда уже начинало темнеть, весь сверху донизу пыльный, грязный, чумазый и замученный настолько, что ему едва хватало сил дотащиться до дома.

Однажды – если он не запамятовал, это произошло в конце февраля или в начале марта – Нургали вместе с группой товарищей, как обычно спозаранку, взбирался к центру горы, направляясь к своей штольне. Одного из джигитов, простудившегося накануне на сквозняке, неожиданно охватил приступ сильного кашля. Это и спровоцировало беду: земля вдруг дрогнула, загудела с ужасающим ревом, словно взбесившийся дракон, и предательски задвигалась под ногами.

В мгновение ока горы и камни смешались, и всё куда-то понеслось... Во всяком случае, Нургали успел понять лишь одно: из глотки горы сорвалась гигантская лавина, и он, задыхась от снежной пыли, покатился вниз, точно невесомая шапчонка, вместе со стремительно несущимся по склону снегом.

Пришел в себя лишь в районной больнице. Стал расспрашивать о случившемся; оказалось, с горы действительно сошла лавина, из восьми шедших на смену горнорабочих в живых осталось лишь двое, причем один из них – он сам. Кого-то из горняков до сих пор не нашли, поговаривают, что его, видимо, снесло в узкое ущелье у подножия, поэтому нынешние поиски вряд ли дадут результат. Скорее всего, когда потеплеет и растает снег, тело само покажется.

Нурекен же пролежал под толщей снега около суток, пока подоспевшие на помощь его не откопали. А разве это просто – провести сутки под снегом; в результате ему ампутировали отмороженную ногу, сделав калекой на всю оставшуюся жизнь, и до самого лета он провалялся на больничной койке.

Выписавшись в начале июня, когда все вокруг уже буйно зеленело, Нургали, худой, как отощавшая за зиму овца, с трудом, припадая на здоровую ногу, дотащился до Ореля, где в то время находилось управление рудника. Целый день впустую он провел возле конторы, карауля попутный транспорт до Кокколя. В конце концов, поскольку так и не появился повод отправить туда машину, сжалившийся начальник выпросил для него в местном колхозе какую-то заезженную клячу.

Если утром отправиться в путь от управления вольфрамового рудника в Ореле, то, проведя ночевку посреди дороги, можно добраться до Кокколя в лучшем случае к вечеру следующего дня. А середина дороги – это просторное ущелье Сейсембай с пышными лугами, расположенное у подножия горы Музтау. Учитывая это обстоятельство, руководство рудника построило в Сей-сембае рубленный из сосны сторожевой домик, чтобы ехавшие в Кокколь и обратно рабочие могли здесь переночевать.

Когда Нургали, взгромоздившись на выданную колхозом клячу, дотащился до этого невзрачного домика в Сейсембае, уже совсем стемнело.

Подъехав ближе, он увидел, что перед входом стоит на привязи лошадь, а внутри сторожки, подметая пол и протирая окна, хлопочет какая-то незнакомая женщина. Не похожа ни на одну из тех, кто живет в Кокколе либо в окрестностях рудника.

Спешившись, он поздоровался с незнакомкой и, задав пару вопросов, выяснил, что женщину зовут Хади-шой, едет она со стороны Жазатыра и направляется в Катон, где живут ее родственники.

В общем, половина той короткой летней ночи прошла в обоюдной беседе. Разговор незаметно переходил от одного к другому, и в итоге Нурекен узнал, что Ха-диша сейчас женщина свободная, вдова, ее муж несколько лет назад погиб под снежной лавиной.

– Я тоже под лавину попал, на волосок от смерти был, – поделился своей бедой и Нургали. – Три месяца в больнице провалялся, вот только сейчас выписался. Но мне еще повезло – большинство из моих товарищей погибли...

Когда Хадиша услышала о случившейся трагедии, то сразу расчувствовалась, ведь и ей пришлось пережить такое же горе, глаза ее наполнились слезами. Нурекен принялся ее успокаивать, ласково погладил по волосам и неожиданно для себя самого проворно притянул женщину и крепко обнял...

Они были одни в самом сердце этой глубокой, сумрачной ночи, посреди вздымающихся громадой гор, заросших густым черным лесом. Только вдвоем... Боже мой, неужели и в этой короткой серой жизни бывают настолько счастливые мгновенья! И почему только Нургали не ощущал никогда раньше такого чарующе радостного волненья, от которого его бедное сердце то замирало, то начинало бешено колотиться, а на глаза наворачивались слезы?!.

Прежде Нурекен даже не знал ни одной строчки какого-нибудь стихотворения, а в эту ночь под наплывом доселе не изведанных чувств вдруг сам стал поэтом. Каких только стихов он не сложил в те волшебные часы, каких только возвышенных слов не посвятил Хадише! Ему хотелось обрести за спиной крылья и птицей воспарить в небеса. Хотелось взять за руку Хадишу и, громко крича от восторга, пуститься бегом в эту лунную ночь. Он мечтал взойти на покрытые вечными снегами гордые алтайские вершины. Он тосковал по ледяной воде строптивой речки Акбулкак, вьющейся по дну узкого ущелья. Ему хотелось, прижав к себе Хадишу, умчаться в неведомую даль...

Что ни говори, а эта незабываемая ночь стала для Нургали особенной. Неповторимая, полная сладкого наслаждения и потрясающих впечатлений, разбередивших самые потаенные уголки его души...

Ближе к полудню следующего дня оба сели на лошадей и, окинув друг друга долгим, пристальным взглядом, тепло попрощались.

– Я теперь в здешних местах, в Катоне останусь. Говорят, половина жизни женщины проходит в ожидании. Вот и я, видимо, буду отныне жить, ожидая вас, – тихо и грустно сказала Хадиша.

– Жди, Хадиша, жди, родная, буду жив – обязательно тебя найду! – как человек порядочный твердо пообещал Нурекен.

В тот миг он и сам искренне верил, что данное им слово крепко как камень, что он и вправду разыщет Хадишу хоть на краю света, если только сердце его не перестанет биться. Но что поделаешь... Когда навстречу добравшемуся до Кокколя Нурекену с шумом и гамом высыпали детишки, когда к нему в объятья бросилась всхлипывающая жена, он обо всем напрочь забыл.

Минутой позже он все-таки вспомнил о своем вчерашнем поступке и ощутил такое раскаяние, что не знал, куда деться от стыда. Даже не выдержал, расплакался и крепко прижал к себе детей. Уж лучше бы он сквозь землю провалился, чем являться с позором к семье, с которой так бесчестно поступил. Ей-богу, лучше провалился бы!

Мучившийся от стыда, Нурекен той же ночью дал себе еще одно обещание. Он поклялся, что отныне не поступится верностью, никогда не поддастся бесовскому искушению и ни разу больше не изменит своей жене. И постарался навсегда забыть происшедшее с ним вчерашней ночью.

Что таить правду, в своей дальнейшей жизни Нурекен твердо придерживался данной себе клятвы. Ни разу больше не допустил он легкомысленных ошибок, нежно заботился о семье, о детях, всех, как и полагается, выучил, поднял на ноги. Сыну помог построить собственный дом, дочь благополучно выдал замуж. И вот теперь вдвоем с байбише они досыта наслаждаются долгожданной радостью, пестуя любимых внучат.

Помимо всего прочего, Нургали мастер на все руки – он и плотник, он и кузнец. Благодаря этому, когда Кок-кольский рудник был закрыт как «неперспективный», Нурекен, подобно другим горнякам, не остался без работы. Руки у него мастеровые, на вес золота, поэтому он сразу устроился в кузницу.

Вся его последующая жизнь и прошла в кузне, где он выполнял всевозможные заказы совхоза и соседних хозяйств: подковывал лошадей, чинил сельский инструментарий, а кроме того, латал женщинам необходимую в доме железную утварь. Из кузницы и ушел с честью на заслуженный отдых.

Словом, всю свою долгую жизнь Нургали честно работал, ни разу не запятнал своей совести, ни разу не уронил чести. Увы, если бы не тот один-единственный случай...

Откуда, интересно, библиотекарю стало все-таки известно об этом событии? Кто ему натрепал? Сам Нурекен, вроде бы, ни одной живой душе ни о чем не рассказывал...

Не-ет, напрасно он считает, что не говорил. Давным-давно, кажется, еще в тот год, когда они вернулись из Кокколя в Мукур, Нурекен, делясь с Лексеем впечатлениями о жизни на руднике, невзначай проболтался и о своей встрече с Хадишой... Или не проболтался? Нет, точно сказал...

Вдвоем, укрывшись от жен в бане, они попивали бражку и задушевно беседовали. Много лет с соседом не виделись, соскучились друг по другу, а поскольку наконец встретились, гулянка, естественно, затянулась надолго. Говорили о многом. Вот, вероятно, и слетела ненароком с языка эта история.

Понятно теперь, откуда ноги растут... Нургали уже не сомневался, от кого Даулетхан прослышал о его позорном поступке.

А если уж в скандальном разглашении тайны и в самом деле повинен Лексей, то ничего хорошего ждать не стоит. Он на этом не остановится, поди, уже донес в красках библиотекарю и историю, случившуюся после того, как Нурекен купил ишака...

Какое вообще до него дело этому чужаку Лексею, суюнши, что ли, хочет заработать?

Вспомнив свои злоключения с ослом, Нургали так разнервничался, что у него даже давление подскочило. Закинул в рот таблетку – предусмотрительная Бибиш всегда заставляла его носить лекарство с собой, и, прихрамывая, поплелся домой.

* * *

Это случилось в ту пору, когда Нургали работал в кузне.

Слава Богу, репутация у него тогда была неплохая. Если кому требовалось подковать лошадь, починить серп или косу, голову не ломали, а сразу шли к Нурекену. Несли к нему и всю сломавшуюся домашнюю утварь – от самоваров и чайников до поварешек и подставок под котлы. Просьбы так и сыпались со всех сторон: «Нуреке, сделай то, Нуреке, сделай это!» А разве сложно кузнецу что-то припаять, подремонтировать, наложить где требуется заплату – запросто! Довольные заказчики осыпали Нургали благодарностями, совали деньги. Но он ведь не тронулся умом, чтобы брать с односельчан плату, – со словами «мне ничего не нужно» возвращал все до копейки, засовывая обратно в карманы хозяев.

Так как Нургали категорически не брал денег, в следующий раз, когда возникала необходимость в его помощи, люди, выбрав иной способ признательности, стали прихватывать под мышкой бутылку. От такой платы за труды Нурекен не отказывался.

Принесенную бутылку вместе с дарителем и небольшой компанией они распивали прямо в кузне. Если же бутылочных даров набиралось сверх меры и что-то оставалось нетронутым, Нургали уносил одну-другую домой, и, уединившись с Лексеем в баньке, они опорожняли содержимое на пару, что постепенно превратилось в привычку.

С тех пор как Нурекен подружился с бутылкой, его авторитет и в собственном доме, и за его пределами пошатнулся и стал понемногу падать. Правда, к чести Нургали, он вовремя заметил скандальный позор и сразу прекратил гулянки. Не сделай он этого, шайтан и вовсе совратил бы его, довел до потери человеческого облика.

Припрятанную в ту пору в окрестностях бани бутылку Нурекен нежданно-негаданно обнаружил позднее, когда прошло уже пять или шесть лед. Помнится, он схоронил ее в огороде, чтобы утаить от зорких глаз жены: вырыл ямку глубиной с лезвие лопаты и закопал. А когда по прошествии времени вскапывал грядки, чтобы посадить картошку, и наткнулся нечаянно на забытый припас.

– Боже мой, и какая же, интересно, крепость у этой водки, ведь она столько лет в земле выдерживалась? – сразу прилип Лексей, явно намекая на то, что находку надо бы продегустировать.

– А какая у нее крепость, оценить способен только ты, – весело рассмеялся Нургали и щедро протянул соседу обнаруженное «сокровище».

– Смотри не отравись, бедняга! Сначала дай собаке попробовать! – жалостливо посоветовала Бибиш.

Однако Лексей и ухом не повел – Наполнил с бульканьем граненый стакан до краев и, зажмурившись, опрокинул в глотку.

– Ух ты! – восхищенно воскликнул он и прицокнул языком. – Крепкая! Правда, до самогона ей все равно далеко...

Эх, жизнь, и с того памятного дня минуло уже четверть века!..

Приблизительно в тот же период Нурекен, словно его бес подстегивал, впал в лихорадочное возбуждение, решившись воплотить в жизнь одну потрясающую мысль – купить для хозяйственных нужд ишака...

Да-а, забавное было времечко!

Однажды Нургали осенила поразительная идея, никому другому такое и в голову прийти не могло. Развивая свое удивительное открытие, Нурекен размышлял три дня и три ночи. Наконец пришел к определенным выводам и решил действовать.

Чтобы осуществить задуманное, сел в одну из машин, вывозивших овечью шерсть из совхоза в город, и двинул в расположенный на приличном отдалении Семипалатинск.

Работая кузнецом, Нургали ежедневно общался со множеством односельчан, однако своей необыкновенной идеей делиться ни с кем не стал. С одной стороны, сомневался, что его неожиданное открытие люди одобрят. А с другой – проявил эгоизм: он ведь тоже самый обычный человек, подвластный всякого рода чувствам, поэтому и в его душу могла закрасться легкая ревность. А вдруг его план воодушевит сородичей, а вдруг все они побросают дела и скопом двинутся в Семипалатинск? Откуда взять на всех готовый транспорт?..

Если уж ты обитаешь в ауле, без скота твоя жизнь пропащая. А взялся выращивать скот, будь добр, обеспечь его сеном и кормами. Коли не заготовишь сена впрок, то рискуешь в алтайские морозы, которые растягиваются на целых шесть месяцев, понапрасну сгубить свою живность.

Держать скотину в этих местах – дело трудное. Особенно это касается лошадей. Сена едят много, да еще и привередливы. Если сено скошено не с открытого солнечным лучам лужка на возвышенности, нос от малопитательной травы, выросшей во влажной низине, лошади с презрением воротят. Кроме того, в окрестностях Мукура обильные снегопады явление частое, поэтому пастбищ для тебеневки не то что личному, даже совхозному скоту не хватает.

Ну а в каждом домашнем подворье должна быть под седлом хотя бы одна лошадь, иначе возможности сельчанина ограничены, он просто связан по рукам и ногам, так как выбраться из аула на достаточно приличное расстояние уже не в состоянии. Ведь в те времена не то, что сейчас: народ и в помине не знал такого, чтобы можно было купить собственный мотоцикл или машину, сесть с важным видом за руль личного транспорта и прокатиться с ветерком куда потребуется.

Что же касается Нургали, он долго размышлял над тем, как вызволить односельчан-мукурцев из этого сложного, тупикового положения. И наконец нашел самый простой и самый логичный способ избавления от всех этих трудностей.

Он настолько воодушевился своим свежим, выношенным в долгих раздумьях открытием, что невольно размечтался: эх, жаль, что он не получил образования, а иначе из него наверняка вышел бы выдающийся ученый...

Все великие открытия вообще всегда бывают простыми. Решение, к которому мысленно пришел Нургали, тоже было самым обыкновенным, лежало, что называется, на поверхности. Однако, несмотря на свою простоту, оно почему-то никому в голову до этого не приходило.

А выход из сложной ситуации Нурекен увидел в том, чтобы попросту обменять часть имеющихся в пользовании лошадей на ослов... Да-да, на самых обычных длинноухих ишаков. Что касается общественных табунов, они Нургали не заботили: пусть совхоз их выращивает, коли есть такая возможность, что ни говори, но мукурцам все-таки нужны и кумыс, и конина. А вот единоличникам с небольшим хозяйством, особенно тем, у кого ограниченные возможности, когда и сено сложно заготовить в достаточном количестве, и за лошадьми как следует ухаживать некому, и места для тебеневки нет поблизости, совет Нургали обернется таким благом, что подобного люди, возможно, и от отцов родных не знавали.

...Ишак, в точности как старик Амир, животное неприхотливое и крайне терпеливое, содержать его в хозяйстве не составляет большого труда. Пускай у бедняги мясо негодное, зато как трудяга осел по-настоящему предан хозяину – вытянет любую возложенную на него работу. А поэтому он куда больше подходит для хозяйственных надобностей в такой, как Мукур, местности с суровыми зимами, нежели лошадь с ее капризным норовом и привередливым аппетитом. Факт бесспорный!