Текст книги "Стон дикой долины"

Автор книги: Алибек Аскаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

С этой мыслью Нургали, несмотря на вопли байбише, продал своего единственного коня и выехал в Семипалатинск. Отправился не в ближний Усть-Каменогорск, а именно в находящийся куда дальше Семипалатинск, и на то были веские причины... По слухам, самые породистые ослы водятся вовсе не в Усть-Каменогорске, где живет много русских, а именно в окрестностях Семипалатинска, сплошь заселенных в основном казахами. Кроме того, машина, на которой выехал Нурекен, направлялась не в Усть-Каменогорск, а именно в Семипалатинск, где водитель должен был сдать нагруженные тюки с шерстью.

К счастью, парнишка-шофер оказался одним из тех смугленьких аульных карапузов, которые выросли на глазах у Нургали, поэтому он, конечно, без лишних уговоров согласился повозить земляка по его делам.

Сдав благополучно груз, они весь день мотались по городу, объехали поочередно базар за базаром, а в завершение заглянули в ряд дворов, где держали ослов. Парень шофер, надо отдать ему должное, ни разу даже не пикнул. В конце концов на вечернем базаре выбрали вдвоем крупного, почти с быка, самца, погрузили в кузов машины, накрепко привязали поводом к борту и, проведя около двух суток в пути, вернулись в аул.

До этого момента живого ишака воочию не то что в Мукуре, во всем Катонкарагайском районе не видели. Новость разлетелась мгновенно, и все без исключения мукурцы собрались у дома Нургали и Бибиш, чтобы полюбоваться на диковинное животное. Нурекен с гордостью демонстрировал землякам своего здоровенного, как бык, осла, который прекрасно перенес двухдневную тряску в кузове грузовика.

Любопытство одолело не только мукурцев: немного спустя, взмылив коней, примчались даже добродушные аршатинские скотоводы, пасущие коров и овец на дальних отгонах.

– Бисмилля, эка невидаль! – воскликнула разочарованно Бибиш, только одна оставшаяся равнодушной к невиданному зрелищу. – И ради этого длинноухого урода ты столько дней пропадал?!

– Байбише, казахи его ишаком называют. И этот самый ишак считается вьючным животным! – задетый за живое, обиженно ответил Нургали.

Неожиданно один из мальчишек в собравшейся толпе поинтересовался:

– Ата, а как этого ишака зовут?

Нурекен поначалу не нашелся, что ответить пацану, замялся на пару секунд в нерешительности, погладил осла по хребту и наконец объявил:

– Тайкара!

Ляпнул первое, что пришло на язык, но кличка и самому понравилось. Да и ребятня тут же зашумела, оживилась, клича наперебой: «Тайкара, Тайкара!..»

Уже в сумерках, когда любопытствующий народ завершил «смотрины», Нургали отвел Тайкару в хлев и оставил там вместе с другой домашней скотиной.

Прошло какое-то время, выпал первый ноябрьский снег. К этой поре Нургали, смастерив для ишака подходящее седло, успел несколько раз верхом на Тайкаре съездить к своему братишке Жангали, пасущему овец в горах. Проезжая попутно через селения, он гордо восседал на осле, удивляя всех встречных.

Уважение земляков к Нурекену с приобретением редкого в этих местах животного заметно выросло, и все бы хорошо, только с того злополучного дня, когда выпал первый ноябрьский снег, начался для него сплошной кошмар.

Сначала посреди ночи, во время самого сладкого сна, Нургали с испугом проснулся от громкого рева. Прислушавшись, сообразил, что шум доносится со стороны хлева: к реву Тайкары примешался беспокойный хор мычащих коров и блеющих овец.

Набросив на плечи фуфайку, он тут же выскочил во двор и поспешил к скоту, подозревая, что в его владения забрался вор, а когда вошел в хлев, глазам своим не поверил: Тайкара – вот стыд-то какой! – пристроившись сзади, взгромоздился на телку. Несчастная телка, согнувшись от тяжести ишака, даже шелохнуться была не в силах, лишь страдальчески мычала.

Не всякому человеку хватит выдержки лицезреть подобный срам. Вышедшая следом за мужем Бибиш даже дар речи от смущения утратила, тут же закрыла лицо руками, развернулась и убежала в дом.

Нещадно колотя палкой прилипшего к телке осла, Нургали с трудом разъединил их. Поначалу, пораженный до глубины души бесстыдством Тайкары, он едва не задохнулся от охватившего его гнева. Но позднее, когда вернулся домой и растянулся в теплой постели, остыл, и его стал душить смех. Долго не мог потом успокоиться, пытаясь унять трясущиеся плечи и подавить безудержно рвущийся наружу хохот.

– Допрыгался! – беззлобно сказала Бибиш, не зная, плакать ей или смеяться. – Разве ты не слышал поговорку: «Сколько ни хвали ворона – соколом не станет, как ни корми осла – тулпар из него не получится»? Теперь и сам это поймешь. Попомни!..

Как в воду глядела Бибиш, будто чуяла что-то. Напрасно так веселился Нургали...

На рассвете Тайкара опять разбудил их – на этот раз он бессовестным образом набросился на корову. Поскольку дважды за ночь осел проявил подобное непотребство, Нургали наутро, взяв за недоуздок, отвел негодника в отдельный сарай и там запер.

В тот же день, когда он повел Тайкару на водопой, тот исхитрился вырвать из рук повод и помчался прямиком к телке соседа Лексея. Испуганная телка понеслась от него вскачь, но осел не отставал, преследуя ее по пятам, пока Нургали с Лексеем не удалось поймать его.

Через три дня слух о бесстыжих повадках Тайкары распространился по всему аулу. Нурекен, терпение которого вконец истощилось, решил больше не выводить осла за пределы своего двора, запер в отдельный загон, где и кормил, и поил его.

Вообще-то, пора гона у скота бывает лишь раз в году и начинается в определенное время, однако у ослов, похоже, такой благовидной «традиции» нет и в помине. Кто знает, от кого он наслушался, только Лексею было многое известно о повадках ишаков. Судя по его словам, эти животные, когда касается проявлений «любви», в чем-то сродни человеку. Зима на дворе, лето ли, им, вероятно, все равно: в любой момент они способны взбушеваться и с налитыми кровью глазами повиноваться напору мощного природного инстинкта.

– Ты совершил большую глупость, – сказал как-то Лексей, в очередной раз изображая из себя знатока. – Раз уж купил самца, нужно было в придачу и ослицу взять... А теперь вот мучайся, ведь подходящую пару ты ему вряд ли в нашей округе сыщешь. Что же прикажешь несчастному животному делать? Когда в нем кровь т раст, в глазах мутится, разве он способен что-нибудь соображать – ему тогда никакой разницы нет, пускай хоть корова, хоть теленок...

Кстати, о теленке... Простояв примерно с недельку взаперти в загоне, Тайкара сохранял спокойствие и как будто бы пришел в норму. Но в один прекрасный день прямо средь бела дня снова учудил: сломал жердь, огораживающую загон, перепрыгнул в соседний двор и накинулся на теленка.

Эта выходка ишака окончательно вывела из себя Нургали. Поскольку палки под рукой не оказалось, он снял проворно протез и со всего маху двинул им непристойное животное, пытавшееся совершить насилие над несчастным теленком. Проклятый протез разлетелся вдребезги. А ишак даже не дрогнул, лишь качнул слегка головой, в которую угодил протез, взмахнул, будто издеваясь, хвостом и спокойно отошел в сторонку.

– Продам! За десять рублей продам! – объявил в тот же день всему аулу расстроенный Нургали.

Осел, которого муж приобрел гораздо дороже, да еще за деньги, вырученные с продажи единственной лошади, которого он с такими хлопотами доставил аж из самого Семипалатинска, ни на что не сгодился, а средства, как оказалось, были пущены на ветер. От этих мыслей Бибиш не на шутку расстроилась и едва не разревелась от горя.

– Да лучше бы ты деньги за лошадь в сберкассу положил, а я бы потом детишкам новую одежду купила! – горько упрекнула она мужа.

– Не переживай, Бибиш! Будет твой старик здоров – деньги заработает, – успокоил старуху Нурекен. – Давай сначала подобру-поздорову избавимся от этого мерзавца!

Но, как бы громогласно ни оповещал Нургали народ о своем намерении продать осла, избавиться от него с легкостью не получилось. Люди, прослышав о небывалой распущенности Тайкары, даже за жалкую десятку не желали его покупать.

– Лексей, у тебя ведь язык хорошо подвешен, помоги продать паршивца, исхитрись и всучи кому-нибудь, а я уж в долгу не останусь, водочкой тебя задарма напою! – обратился он с мольбой к соседу.

Жалея измученного приятеля, Лексей обошел несколько домов в ауле. Но хозяева всюду, только заслышав о Тайкаре, страдальчески хватались за головы и наотрез отказывались. «Даром не возьмем, даже если приплатит сверху, брать не станем. Пусть отвезет его обратно туда, откуда взял», – отмахивались аулчане.

А привез-то ишака Нурекен издалека, спору нет, если б он снова отвез его в Семипалатинск, худо-бедно, да как-нибудь сбыл бы там. Однако когда теперь, как в прошлый раз, подвернется попутный транспорт, чтобы добраться в такую даль?..

– Пристрелю! – заявил Нургали, когда понял, что от осла ему не избавиться. – Отведу на край обрыва, с которого свалился Мырзахмет, и застрелю!

– Зря ты так, не бери грех на душу! – всполошился Лексей. – В чем повинна скотина? За что ее стрелять?

– Еще спрашиваешь! Будто не знаешь, каким блудливым негодяем он оказался!

– Ты его сам блудливым сделал... Надо было сразу в придачу к нему ослицу покупать. Что ж ему, бедняге, делать-то, он ведь, как-никак, тоже мужского роду-племени...

– Ай, и ты хорош! К чему мозги мне паришь?

– Ты, Нургали, потерпи чуть-чуть... Съезжу-ка я к Степану Колмогорову в Ботапское ущелье... Помнишь этого пасечника?.. Попробую переговорить с ним. Вполне возможно, если не станем требовать плату, а предложим даром, он согласится взять твоего осла.

– Какая плата?! Наоборот, если он вдруг заартачится, я готов ему сверху целых сто рублей приплатить. Уговори, придумай что-нибудь и уломай...

– Откуда ты собираешься взять деньги, бедолага, чтобы сверху приплачивать? – зароптала тут же Бибиш.

– Ради такого дела найду! По людям пойду, но обязательно найду! – уперся рассерженный Нургали.

К счастью, Лексей все-таки уговорил Колмогорова взять ишака даром. Надев на него новехонький недоуздок, навьючив на спину седло, Нурекен вручил повод Лексею и, попросив его передать пасечнику огромное спасибо, отправил Тайкару к новому хозяину.

Проводил и облегченно выдохнул «ух», словно гора с плеч свалилась. А на следующий день дрых без задних ног до самого полудня.

Да будь он проклят, этот осел, с того самого дня он его больше ни разу не видел...

Вот, и такую историю довелось пережить Нурекену за его долгую жизнь. Кому-то она, может быть, покажется комичной, ему же тогда было совсем не до смеха.

Лексей все связанное с этим происшествием знает наизусть. А раз так, разве не придет ему в голову поделиться с библиотекарем? Наверняка уже проболтался, поди, напел как легенду! Да еще приукрасил для пущего впечатления: добавил солененького, чтоб посочнее было, и враньем несусветным приправил! В этом он мастер – развесишь уши, не заметишь, как хромая нога Нурекена окажется здоровой. По части вранья и трёпа Лексей никому в Мукуре первенства не уступит...

А что если Даулетхан уже попался на удочку Лексея, что если он аккуратно, словно нанизывая на нить, запечатлел болтовню соседа письменно, и теперь эти россказни попадут в небезысвестную родословную? Да это же позорное клеймо на памяти о нем в последующих поколениях!

Не-ет, пока жив Нургали, он не позволит свершиться подобной несправедливости...

* * *

Начиная с той самой поры жизнь Нургали превратилась в непрерывную череду однообразных дней сплошного треволненья...

Как-то в вечерние сумерки к соседу Лексею прикатился жирный пустомеля Канапия. Они устроились во дворе и о чем-то задушевно беседовали.

Нургали, прихрамывая, подошел к ним, перекинулся парой фраз и посреди разговора как бы невзначай спросил:

– А что это за вещь, которую пишет парнишка-библиотекарь, не слыхали?

– Ты о Даулетхане говоришь?

– Да, о нем.

– Я слышал, что он энциклопедию пишет, – ответил на вопрос Лексей.

– А о чем она, интересно? – снова робко спросил Нургали.

– Да пес его знает... о чем этот мальчишка пишет...

– Все это трёп, – вмешался в разговор Канапия. – Вряд ли такой лгунишка что-нибудь и в самом деле сотворит, он ведь ничего, кроме как молоть языком воздух, не умеет. Он и мне в прошлом году заявлял, будто пишет историю нашего аула.

– Ну, а дальше?

– А что дальше...

– Что он от тебя-то хотел?

– Расскажите, говорит, о своем жизненном пути, чем, мол, занимались, чего добились... Прицепился, как какой-то дотошный зануда-прокурор! Потом он и про вас спросил...

– Про нас? – сразу забеспокоился Нургали.

– Да, про вас двоих... А еще про Мырзахмета с Кай-саром, про Амира... Ну, я и рассказал о том, что мне известно.

– А что ты про нас сказал? – спросил, нервно моргая, Нургали.

– Я сначала подумал, он статью в районную газету пишет. А он, оказывается...

– Что, он?

– А чего это ты пристал ко мне?

– Да просто так спрашиваю, любопытно...

– После нашего разговора прошел месяц, вот я и пошел к библиотекарю, чтобы он показал мне свою статью. А мальчишка на мою просьбу развел руками да говорит, что не статью он пишет, а родословную книгу.

– Наверно, он сказал, «энциклопедию», – поправил Канапию Лексей. – Задумка, вообще-то, хорошая...

– Да что там хорошего? Болтовня одна, сплошь пустопорожние слова! В честь чего писать родословную... или как там ее...

– Энциклопедию, – подсказал Лексей.

– Да, «енциклопет»... Кого это перещеголял Мукур, чтобы о нем писать «енциклопет»? Да наш аул плетется, точно полуживая овца, в самом хвосте районных хозяйств! И вообще, таких, как наш Мукур, аулов в Казахстане тьма-тьмущая. Ежели о каждом из них писать «енцикломет», то земля, заместо травы, сплошь книгами покроется.

– Кажется, писанина Даулетхана в одну книгу и не поместится. Он вроде бы собирается сделать три тома, – вставил Нургали.

– Вот видишь, целых три книги!.. Есть такая поговорка: глянет старик в зеркало и в себе разочаруется. Чтобы понять, что вы в действительности собой представляете, на худой конец, сравните себя с соседним Аршаты и хорошенько вникните... Копошитесь в самом низу и ничего выше собственной головы не видите!

– Это ты правильно сказал, мне твои слова по душе, – согласился с Канапией и Лексей.

– Так что все труды Даулетхана – попросту пустая трата времени. Какая там родословная – неровен час, и сам Мукур исчезнет, повторив судьбу верхнего аула.

– Типун тебе на язык, Канапия!

– А что, я не прав? Молодежь массово бежит в город. Рабочих рук не хватает. Если так пойдет и дальше, не уверен, что у Мукура есть будущее.

– Говорят, некто, восхитившись дворцом падишаха па чужбине, вернулся в родные края и спалил собственный дом... Ты, Канапия, не хули так Мукур! – сказал с укором Нургали.

– А я и не хулил, я толковые выводы сделал! – выставив вверх указательный палец, возразил Канапия.

Мнение Канапии как будто слегка рассеяло тревогу, поселившуюся в душе Нургали. Однако в то же время в сердце закралось и сомнение: когда это слова жирного болтуна оказывались истиной, что будет делать Нурекен, если Канапия заблуждается в пустословии библиотекаря? Говорят, в осторожности нет позора: прислушиваться к людям, вероятно, надо, только нельзя забывать, что у тебя и своя голова на плечах есть.

С этими мыслями Нургали, привычно отогнав поутру свою серую корову в стадо, возвращался домой. Со стороны картофельного поля кто-то громко окликнул его:

– Эй, Нуреке, повернись-ка сюда!

Оказалось, опять Канапия. Похоже, справлял нужду прямо на поле, не добежав до уборной, что на дальнем краю. Подняв штаны и натягивая их на свой белый трясущийся толстый живот, он беззастенчиво застегивал ширинку.

«Перевалил уже за возраст пророка, а ведет себя как мальчишка», – подумал Нургали, окинув ровесника неодобрительным взглядом.

– Нуреке, ты откуда в такую рань тащишься? – спросил Канапия, приблизившись к изгороди, у которой остановился Нургали.

– Корову вот в стадо отвел...

– Хозяйское дело, Нуреке. Знаешь, а ведь мы с тобой так и не закончили наш давний разговор, а?

– Какой такой разговор?

– Я Тасшокы имею в виду...

Нургали отвечать не стал, оглядел с ног до головы погрузневшее, как у вола, огромное тело Канапии и смачно сплюнул. Потом, осуждающе покачав головой, развернулся и пошел прочь.

– У Тасшокы две вершины было, понятно тебе?! – проорал вслед Канапия.

«Все мы, наверно, не ангелы, однако такого зануду, как Канапия, поди, и днем с огнем не сыскать», – подумал Нургали.

Поспешая по улице, он заметил сидящего во дворе собственного дома Кайсара. Решив поболтать со сверстником, направился прямо к нему.

В нижнем белье, согнувшись в три погибели, Кайсар сидел на пороге дома и ножницами для стрижки овец состригал ногти на пальцах ног. Было заметно, что это дается ему с большим трудом, поскольку огромные ножницы совершенно не подходили для такой тонкой работы, а старому телу, давно утратившему гибкость, нелегко было сгибаться.

Заметив подошедшего Нургали, который встал напротив, опершись на ворота, Кайсекен сильно смутился, оттого что его застали за подобным интимным занятием, и, как бы оправдываясь, сказал:

– Раньше-то ногти мне Иис стригла...

– Да-а, все мы теперь полукалеки, – молвил Нургали, стараясь ободрить сверстника. – Тому, кто не умер, и дохлая рыба видится по-прежнему живой...

Супруга Кайсара Иис умерла два года тому назад. Теперь Кайсекен живет вместе с сыном и невесткой.

В свое время он был симпатичным краснощеким муж-чиной с крупной и ладной фигурой, а за последние пару лет после смерти жены сильно сдал: лицо посерело, румянец напрочь исчез, сам здорово похудел, отчего некогда мощное тело как-то съежилось и уменьшилось в размерах. Кроме того, почти ничего не слышит, если не прокричишь в самое ухо, в ответ – никакой реакции, самый настоящий глухой...

В этой части величественного Алтая таких, как Кайсар, глухих можно встретить в каждом втором доме. Всю жизнь, хлопоча по нуждам общественного и личного хозяйства, они порой ночи напролет, не зная ни сна ни отдыха, проводят иод жестоким бураном и метельными снегопадами. А разве сжалится над людьми трескучий алтайский мороз, который лютует по шесть месяцев в году? Вот в итоге и страдают потом многие от болезней уха.

– Ты не знаешь, кто-нибудь не собирается в сторону Алма-Аты? – поинтересовался Кайсар, припрятав свои здоровенные ножницы под порог.

Нургали покачал головой, дескать, не знает.

– Хочу заказать себе слуховой аппарат... Тот, с которым я ходил раньше, еще в прошлом году сломался... Сначала батарейка села, пока ждал, когда мне привезут батарейку, аппарат и сам пришел в негодность.

«А как сломал-то?» – вскинув подбородок, знаком спросил Нургали.

– Наступил я на него... Захотел ночью по нужде... какой же пес знал, что он на полу валяется... Так и хрустнул под ногами... В пух и прах разлетелся, вдребезги...

– Ну, что поделаешь, не переживай... Наверняка подвернется случай, и закажешь себе новый аппарат!

– посочувствовал Нургали, показав жестом, что намеревается уйти.

– Ты что-то сказал?

– Я говорю, появится случай – закажешь!

– Кто, говоришь, появится? – напрягая слух, устремился вперед Кайсар.

– Случай, говорю!

– А кто это еще?..

Но Нургали больше повторять не стал, опустил глаза вниз и задумался. Бесполезно вот так переговариваться с глухим человеком, если у него на ухе нет аппарата... Кто-нибудь со стороны может, пожалуй, подумать, что два старика, ни свет ни заря надрывающие глотки, просто-напросто ругаются меж собой. От греха подальше он кивнул сверстнику на прощанье головой, дескать, бывай, Касеке, будь здоров, и потихоньку пошел по улице.

– Что же ты, а?.. Не сказал даже толком, кто приедет... – потирая ухо, огорченно крикнул вдогонку Кайсар.

* * *

Как известно Нургали, и в жизни самого Кайсара было достаточно ситуаций, от которых приличный человек предпочел бы отмежеваться. Это он только теперь, постаревший и немощный, сидит себе в исподнем на пороге да ногти на ногах стрижет, как будто ничего с ним такого не случалось. Вот, например, старика Амира все кличут «тронутым», а на самом деле тронутым, да просто воистину чокнутым был в свое время как раз Кайсар.

Давным-давно, в один из благодатных годов, когда выдался необычайно щедрый урожай кедровых орехов, Кайсекен отправился в горы. Залез на верхушку одного из кедров и принялся не спеша сбивать шишки. Сбивал, сбивал и вдруг заметил, что на соседнем дереве кто-то тоже с треском срывает кедровые шишки.

– Эй, ты кто такой? – громко спросил Кайсекен.

В ответ ни звука – гробовая тишина.

Очевидно, это Амир, решил Кайсекен, слух-то у него покалечен, вот и не слышит, наверное.

– Эй, Амир! – как можно громче окликнул он. – Ты yе жалей, сбивай побольше! У меня внизу вол есть, наdmчим мешки на него и запросто все увезем, ты понял?

Только он это сказал, как сосед с ближнего дерева с невероятным шумом и хрустом скатился вниз.

– Ойбай, Амир, что случилось?! Надо же быть поосторожнее – вот и свалился, бедняга!

Волнуясь за сверстника, он тоже стал быстро спускаться вниз. Глянул сверху на свалившийся с соседнего кедра живой «ком» и понял, что это вовсе не Амир, а здоровенный, как бык, медведь.

Косолапый же, едва только коснулся лапами земли, не оглядываясь и не разбирая дороги, неуклюже бросился наутек. Перепуганный Кайсекен тоже, не чуя под собой ног, что было сил помчался к находящемуся внизу аулу. А когда добежал до собственного двора, обнаружил, что вол, которого он привязал к кедру, прискакал домой даже раньше, чем сам Кайсар.

Его байбише – покойная Иис, была женщиной мудрой и смышленой. Именно она сделала из Кайсара человека. На протяжении сорока лет Кайсекен пас совхозных овец, но только благодаря жене за эти сорок лет ему удалось избежать потерь скота и задолженностей. Если бы не Иис, добродушный и открытый, наивный и доверчивый Кайсекен, который от рождения был легкомысленным и никогда не думал о последствиях своих поступков, давным-давно за неумолчной болтовней прошляпил бы весь скот и остался ни с чем.

Они ведь с Кайсаром с детства рядом, так что вся его жизнь прошла на глазах у Нургали. Происшествие, случившееся в тот год, когда родилась младшая дочь Кай-секена Дайке, что живет сейчас на дальнем отгоне, тоже сохранилось в памяти так явственно, словно произошло вчера...

Кайсар, у которого тогда была под присмотром одна отара, пас овец на плодородном джайляу Салкыншокы. Его беременная жена вот-вот должна была разродиться.

Подошел сентябрь, дети, приезжавшие к родителям на каникулы, уехали на учебу в аул, и в невзрачной походной юрте на просторном джайляу они остались только вдвоем с женой.

В один из дней дома кончился чай, делать нечего, пришлось Иис отправить Кайсара в магазин, что находился внизу, в Шубарагаше.

– Ты же знаешь о моем положении, смотри не загуляй, поскорей назад возвращайся! – предупредила Иис, прекрасно знавшая характер мужа.

– Да ты что говоришь! – обиделся на жену Кайсар. – Два часа туда, два часа обратно, так что часика через четыре я вернусь.

Но слова Кайсекен, естественно, не сдержал и надолго пропал: уехал на четыре часа, а вернулся только спустя четыре дня.

Иис же на следующий день в одиночестве родила, собственноручно перерезала новорожденной пуповину, завернула малышку в пеленки и в поисках помощи отправилась к ближайшему косу*, расположенному на берегу озера.

Когда Кайсекен через четыре дня явился наконец домой, причем в доску пьяный и почти ничего не соображающий, Иис подняла крик и отругала мужа на чем свет стоит.

– Заблудился я! – не моргнув глазом, заявил Кайсекен. – Бог свидетель, Иисжан, заплутал в лесу и спустился к Жуантобе.

Да будь он проклят, врал, конечно! Бедняжка Иис позднее узнала всю правду. Шубарагаш – аул, в котором Кайсар давненько не был, кто-то здесь ему родственник, кто-то друг, вот ее ветреный муж-недотепа и пошел кочевать гостем из дома в дом, чтобы угодить всем сородичам.

Надо сказать, Кайсекен по молодости был вольной птицей, любил погулять, развлечься, тем более, что овцы и так находились больше на попечении Иис. Хотя он не обладал ни мастерством заядлого охотника, ни меткостью мергена**, но занятие это любил, поскольку жил на природе. Навесит на себя важно ружье и бродит по горам, гоняя лягушек да развлекаясь стрельбой по суркам.

Еще большую страсть он питал к натуральному обмену. На этой почве переменял множество коней, на которых сам ездил верхом, кучу ружей и изрядное количество плеток. Одна связанная с этим история произошла, кажется, в конце пятидесятых годов, как раз накануне переезда с весеннего стойбища на джайляу.

Как-то Кайсекен опять обзавелся новеньким ружьем.

– Эй, Каким, я его в скальной расщелине нашел, – сказал он братишке, работавшему его помощником.

Удивленный Каким принялся разглядывать ружье со всех сторон.

– Видать, давным-давно, еще в те времена, когда белые бежали от красных, кто-то из них и припрятал его в расщелине, – предположил Кайсар.

– Ага, да это ружье только в прошлом году на заводе сделали, – вглядевшись в надпись, объявил братишка. – Смотри, здесь так и написано: «1958 год».

– Ну вот, ты мне не веришь... Я же говорю тебе, что нашел его в расщелине.

– В какой еще расщелине?

– Чего в горах полно – скал... Вот в расщелине одной из них я и обнаружил ружье.

– Агатай, ты что-то не договариваешь, я ведь чувствую это.

– Ну и чувствуй себе, а сейчас, когда придем в кос, подтвердишь мои слова как свидетель, если Иис вдруг спросит. Скажешь, что я и вправду нашел ружье в скальной расщелине. Хорошо?

– Ладно, – согласился братишка. – Но мне-то скажи правду, откуда ты его взял?

– Знаешь ведь Кабидоллу, что живет в Жулдузе? Я это ружье выменял у него на овцу, – признался Кайсекен.

Сияя как красноармеец, с гордым видом и новеньким ружьем за плечом, Кайсар к вечеру вместе с Какимом пришел на стоянку.

Перед входом в кос Иис собирала щепу и кипятила самовар. Она действительно первым делом спросила про ружье. Кайсекен, не моргнув глазом, сообщил, что нашел его в скальной расщелине. Однако Иис, знавшая мужа как пять своих пальцев, с сомнением покачала головой. И тогда слова старшего брата засвидетельствовал Каким, которому Иис поверила. На этом история происхождения ружья на какое-то время забылась.

Однажды Иис по одному делу отправилась в дом чабана Жангали. Приехав, сразу заметила в его отаре одну из собственных овец. Иис безошибочно узнала матку, которая ежегодно приносила по двойне.

– Эй, Жаке, так ведь это наша овца, – заявила она.

– С какой это стати ваша?

– Да ты что... думаешь, я из ума выжила, не могу признать собственную овцу?! – рассердилась Иис.

– Эту овцу привел в отару Кабидолла, когда заночевал у нас, – открыл ей правду тихоня Жангали.

– Какой еще Кабидолла?

– Да табунщик из Жулдуза.

– Ну надо же, он ведь, вроде бы, человек застенчивый и скромный, никогда бы не подумала, что окажется вором! – поразилась Иис, а следом, топнув ногой, возмущенно раскричалась: – Я этого так не оставлю! Я привлеку его к ответственности! Я покажу ему, как воровать чужих овец!

Разве тихоня Жангали устоит под натиском обвинений Иис? Он тут же вернул ей овцу, да еще парочку ягнят дал в придачу, лишь бы она успокоилась и не навлекла на них большей беды.

Посреди ночи к Иис во весь опор примчался Кабидолла.

– Эй, Иис, ты что творишь? Это же нечестно! – с ходу раскипятился он.

– Выходит, по-твоему, воровать овец честно? Не быть мне Иис, если я теперь не привлеку тебя к суду! – в тон ему ответила Иис, тоже налегая на крик.

– Это кто это овец ворует?!

– Ты, светик мой! Ты не просто овцу украл, а выбрал лучшую овцематку, которая каждый год котится двойней, ясно тебе?!

– Это нечестно, Иис, нечестно!

– Сам во всем виноват!

– А я говорю, это нечестно, и я не могу с этим мириться, Иис!

– Не можешь, так иди к черту! Понял?

– Все равно я этого так не оставлю... Вы нечестно поступаете!

– Чего ты разорался посреди ночи? Иди вон отсюда! – крикнула разгневанная Иис. – Я завтра с тобой разговаривать буду – в суде, понятно тебе?

– Боже мой, Иис, какой еще суд, какое воровство?! – испуганно завопил Кабидолла. – Мы ведь с Кайсаром по-человечески договорились. Произвели по обоюдному согласию обмен. Так что же вы теперь творите?!

– Какой такой обмен?

– Обмен как обмен.

– И на что же ты выменял нашу овцу? – сразу забеспокоилась, почувствовав неладное, Иис.

– На ружье... Я отдал ему новехонькое ружье. А он отобрал для меня из отары одну овцу. Мы ударили по рукам, договорились... Так где же наш уговор?

Услышав это, Иис обессиленно села как подкошенная...

Вот видите, Кайсар тоже в свое время был далеко не паинька. А в родословную Мукура он наверняка войдет как знатный чабан. Потому как до самого выхода на пенсию пас овец, и даже после выхода на заслуженный отдых несколько лет продолжал чабанить.

На самом же деле намного справедливее было бы все чабанские заслуги приписывать не Кайсару, а покойнице Иис. И орден с двумя медалями, полученные за сорокалетнюю работу пастухом, следовало цеплять не на грудь Кайсекена, а на грудь его покойной жены. Ведь сам Кайсар, в общем-то, всегда был невероятно легкомысленным и бестолковым. Жил по указке жены, еле справлялся с обязанностями чабана, всегда безропотно соглашался с тем, что скажет Иис, и шел туда, куда она пошлет его.

Что с ним поделаешь, гораздо больше, чем заниматься овцами, Кайсар любил шляться по гостям да бродяжничать в поисках праздных развлечений. Если до полудня он, выслеживая сурков, шатался на лысой вершине окрестной горы, то после обеда, волоча за собой курук, шел с удочкой к берегу какого-нибудь водоема и наслаждался рыбалкой. В крайнем случае, садился с важным видом на коня, объезжал соседние стойбища чабанов, встречавшие гостя отменным свежим мясом, и станы табунщиков, где рекой лился кумыс.

Кстати, о рыбалке. Как-то Нурекен сам стал свидетелем одной забавной истории, связанной с излюбленным занятием Кайсекена.

Однажды Нургали примкнул к группе косарей, отправлявшихся на джайляу, и приехал на летовку Кайса-ра в Салкыншокы. Когда они прибыли на стойбище, хозяина, как обычно, в окрестностях юрты не оказалось – ушел на речку ловить рыбу.

Расположившись за гостеприимным дастарханом Иис, косари напились вдоволь чаю, вкусили предложенного угощенья и уже собирались встать со своих мест, когда снизу, со стороны речки, появился Кайсекен. Сидя согнувшись на гнедом коне, с непонятным, белеющим за спиной тюком, он, распевая какую-то мелодичную песню, не спеша подъехал к косу.

– Сегодня был чудесный клев! – объявил Кайсекен, слезая с коня.

Настроение у него, чувствуется, на подъеме. С гордым видом сбросил на землю полную торбу рыбы. Потом, сняв с седла притороченный тюк, тоже скинул его наземь.