Текст книги "Стон дикой долины"

Автор книги: Алибек Аскаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Вы же мои земляки, сородичи, можно сказать, старшие братья, вот я, специально ради вас, и привез его сюда, – объявил повеселевший балбес, когда увидел толпу перед домом. – Но разве вы оцените по достоинству мою доброту? Завтра же обо всем забудете...

– Не забудем! – ответила толпа, собравшаяся поглазеть на экстрасенса.

– А почему же тогда не волновались обо мне, не организовали поиски, даже не поинтересовались, куда, мол, пропал Рахман на целых четыре месяца?

– Светик наш, да где же было тебя искать – в какой степи, в каком городе, если ты исчез бесследно?

– Ладно... В таком случае вы мне сейчас добром отплатите: поговорите с начальством, попросите открыть медпункт. Пускай мой друг устроится там удобно и начнет прием пациентов.

Мукурцы уже давно мыкались без лекарств и врачебной помощи, поэтому Рахману не пришлось повторять свою просьбу дважды: в тот же день аулчане добились, чтобы оставшийся без хозяйки медпункт открыли.

Рахман устроил долговязого спутника в основном помещении, а в предбаннике поставил стол и усадил за него Марфугу. Рядом повесил табличку с надписью «касса».

– Марфуга будет собирать с клиентов деньги. А я в качестве начальника буду следить за очередностью и гасить конфликты, – разъяснил людям порядок приема Рахман.

Кое-кто из аулчан, которым даже в городе никогда не приходилось бывать, несказанно удивились:

– Деньги, говорит?.. Значит, он лечит за деньги?

– А ты что... думал все, как Магрипа, даром лечат?

– Да-а, как говорится, подивился мудрец невиданному...

– Ради здоровья никаких денег не жалко! Помрешь завтра – все это дерьмо пропадет.

– А по сколько?

– Вроде, по 50 рублей...

Вопросов со стороны стариков по поводу платы за вход к экстрасенсу становилось все больше, поэтому Рахман решил дать подробные разъяснения:

– С каждого клиента в городе мы берем по 10 рублей. В ближайшем к нему Самарском районе – по 20 рублей, в Зыряновске – по 30 рублей. В Большенарын-ском районе брали по 40 рублей. Ну а здесь, в Катонкарагае, как в самом отдаленном районе решили установить ставку по 50 рублей с человека.

– А не слишком ли много, Рахман, голубчик?

– Вовсе не много... Мукур и от райцентра на приличном отдалении расположен – за 100 километров... Словом, у черта на куличках. Так что мы с вас, наоборот, очень мало берем. Учитывая, что вы мои земляки и сородичи, я делаю большую скидку. Мукур ведь даже не Катонкарагай, а Богом проклятая глухомань. Поэтому, если взять с вас по 60 рублей, это тоже не будет дорого. Точно, пусть так и будет – по 60 рублей!

– Ты же говорил, по 50?

– Не-ет... Добавим десятку, так будет более логично и справедливо!

– Тьфу, хотела безрогая коза выпросить рога, да ушей лишилась!..

Прошло уже четыре месяца – для тех, кто что-то и знал, довольно большой период времени. За эти четыре месяца все успели забыть, что Рахман украл овцу. Даже вдовушка Жамал, лишившаяся своей единственной, откормленной на убой овцы, давно его простила.

– Как бы ни прыгал град, вдребезги не разобьется... Уж коли Рахман дурень, уже не исправится. Не стоит моя дерьмовая овца репутации человека! – сказала как-то она.

Похоже, Рахман вообще напрасно смылся из аула. Уже через три дня после его отъезда освободившееся место моториста занял джигит по имени Сарсен, переехавший в Мукур из закрывшегося Четвертого аула.

Вскоре возле дома Казтая установили новый столб, и на дальней улице за речкой снова зажегся свет. Каждый день с семи вечера до одиннадцати часов ночи аул ярко сияет огнями. Иногда Сарсен не выключает мотор даже до двенадцати, если в клубе, например, показывают какое-нибудь интересное двухсерийное кино.

Хорошие новости никогда не залеживаются. Судя по охватившим аул слухам, примерно через два-три года ток Бухтарминской ГЭС дойдет и до Мукура.

– Если это произойдет, каждая семья сможет купить по холодильнику! – прогнозируя будущее аула, заявил библиотекарь Даулетхан.

– Что с ними делать-то? – недоуменно пожали плечами мукурские невежды.

– Мясо будете хранить, молоко...

– А какая еще нам польза от этого тока?

– Какая... да если мы получим энергию ГЭС, сможем смотреть кино в любое время – хоть днем, хоть ночью. Включай телевизор и наслаждайся!

– Да-а, впереди нас прямо райские блага ждут!

– Тьфу! Как бы к этому времени вообще не разбрестись по белу свету бродягами...

Кстати о Даулетхане, про «Энциклопедию аула Мукур», которую он издавна пишет, ходят разные разговоры. Никто не знает точно, что из этого правда, а что – ложь. Кто-то считает, будто бы в прошлом месяце Даулетхан все-таки дописал свою «энциклопедию» и почтой отправил в Алма-Ату. Другие утверждают: «Ничего подобного! Даулетхан – врунишка, его обещания вилами на воде писаны! В действительности к родословной он только сейчас приступает». А третьи вообще сомневаются в реальности его неустанных трудов: «Все слова библиотекаря об этой родословной – сплошная ложь. Это попросту пустые фантазии, сокровенные мечты мальчишки, которым не суждено сбыться».

Недавно смутьян Канапия, ставший с осени охранником и теперь такой же надутый, как его безмерно раздувшееся пузо, высказал на этот счет свое мнение.

– Разве на земле мало таких захудалых аулов, как Мукур? Если о каждом писать родословную, книги девать некуда будет! – презрительно сказал он.

– Человек не плюет в колодец, из которого пьет! – проявив невиданный патриотизм, заступился за свой аул Нургали.

– А ты не старайся, Нурекен, не пытайся выловить в казане то, чего там и в помине нет... Люди даже не знают о существовании твоего жалкого аула! – резанул Канапия.

–Ну и пусть не знают! Наш Мукур все равно благодатное место! – заупрямился, настаивая на своем, Нургали.

– И что ты так нахваливаешь свой Мукур? Осел не станет краше, если на него перья филина нацепить! – съязвил Канапия. – Да что там Мукур, когда сам райцентр уже опозорился в глазах общественности страны!

– А что случилось?

– Недавно управляющий из Береля Калиахмет Сатанов бессовестным образом обманул почетных гостей из столицы.

– Боже мой, какой стыд!

– Пообещал приезжим показать, как срезают панты у маралов, а сам на следующий день спрятался. Столичные гости в ожидании Калиахмета полдня провели на жарком солнцепеке. А когда наконец поняли, что их обманули, страшно, говорят, оскорбились. Объявили, что ноги их больше не будет в Катонкарагае, и, плюнув напоследок, тут же укатили обратно в Алма-Ату. С тех пор в столице и бытует о нашем районе отвратительное мнение.

– Бесстыдник Калиахмет, да он же всех опозорил, на нас теперь несмываемое пятно! – устыдились за земляка аулчане.

– Не впутывай сюда Калиахмета! – пробурчал Нургали. – Наш Мукур здесь ни при чем.

Канапия ехидно поддел сверстника за упрямство:

– Ты, Нургали, сначала освежи память и вспомни, сколько вершин было у Тасшокы, а уж потом спорь со мной! – и вскинул вверх свою куцую камчу.

– Знаю я... одна была! – стал напирать в ответ Нургали.

– Не одна, а две было!

– Нет, одна!..

– А я говорю, две... две было, понял?!

Черт с ним, с кем бы ни спорил жирный Канапия, суть одна, и она всем известна – пустомеля, смутьян и болтун. Возможно, именно в силу своей сущности Канапия и отзывается так нелестно о библиотекаре Даулет-хане – завидует.

Другие пусть сами решают, как им думать, а вот Нургали абсолютно уверен в том, что у библиотекаря есть та самая родословная.

Человек, которому он доверился, – балбес Рахман, посадил его в лужу. Не зря Нурекен с самого начала сомневался в этом дурне без тормозов – как в воду глядел... Несмотря на сомнения, он все-таки поручил осуществить щекотливый замысел Рахману, так как выхода у него не было и другой кандидатуры он не нашел. А этот «молодец» вместо родословной Мукура, которую пишет Даулетхан, стащил из библиотеки все 12 томов «Казахской советской энциклопедии».

«Отец, простите, но другой энциклопедии я не нашел», – черкнул Рахман короткую записку и оставил ее у Бибиш перед тем, как сбежать в город.

Боже мой, неужели нельзя было отличить рукопись от книги, напечатанной типографским способом? Неужто балбесу нужно было все разжевать, как малому ребенку?.. По выражению его лица Нурекену показалось, что Рахман вроде бы все понял. Тогда почему он притащил совсем другие книги? Таким, похоже, и бывает итог любого дела, если к нему отнеслись как попало, без всякого старания. Да-а, чужую потерю человек посторонний ищет не слезая с верблюда; видно, это действительно так.

Как бы там ни было, но застарелая проблема по-прежнему не давала душе Нургали покоя, изводила нервы, мучила бессонницей...

* * *

Слава Богу, о сокровенной тайне, связывающей Казтая с Акдаулетом, люди до сего дня ничего не знают.

Дархан с Дидаром учатся в одном классе, оба озорники-мальчишки, не удивительно; что они стали близкими друзьями. Нурлытай, уже давно заметившая это, как-то перед сном предложила мужу:

– А что если мы пригласим Акгуль с Акдаулетом в гости, а потом... ну это... начнем общаться поближе?

Вообще-то, в первую секунду Казтай был не против предложения жены. Но как раз в эту пору скандал между каргалдаками и камаями дошел до своего пика, назревала опасность, что он вот-вот взорвется беспощадной войной. В такой сложный период у него, конечно, не хватит мужества пойти на столь безрассудный шаг. Да весь род камаев ополчится против него, посчитает такие отношения с каргалдаком Акдаулетом неслыханным предательством!

Потом в его голову закралось невольное подозрение: «Не иначе, как Нурлытай, помня о своем каргалдакском происхождении, сочувствует рыжему умнику – пусть и дальний, но все-таки родич!» Это привело Казтая в тоску.

– Не нужно! – гаркнул он.

– Почему? – и Нурлытай ласково погладила мужа по волосам. – Дети у нас на два дома общие, как было бы хорошо общаться семьями, по-родственному, мирно жить сообща! Тогда наши души обретут наконец покой...

– Не нужно! – опять рявкнул Казтай.

Только и сказал, но Нурлытай как ужаленная пулей вскочила с места.

– У иду к черту! – крикнула она и стала медленно надвигаться на Казтая, словно пытаясь его уничтожить. – Уйду, понял?! Оставайся один и сдохни в одиночестве!.. Ему дело говорят, а он гавкает как кобель...

Хлопнула дверью и выскочила наружу. Зря я «гавкал», подумал Казтай и так загрустил, что хоть под землю от тоски провались...

Благодаря счастливо найденному решению школьного вопроса, наделавшего столько шума в народе, огонь вражды, полыхавший долгое время между камаями и каргалдаками, угас. Если установившийся между двумя родами мир упрочится, Казтаю и в самом деле можно будет пригласить Акдаулета к себе в гости – это уже никого не удивит. А потом они, возможно, и вправду станут близкими друзьями, будут общаться семьями, вероятно, даже по-родственному...

Все это пока только пустые мечты, теснящиеся в груди Казтая. А в реальности дальнейшая судьба их двух сыновей и будущее взаимоотношений двух домов, похоже, зависят лишь от духовного согласия и мира в ауле.

В последнее время в народе ходят слухи, будто Акдаулет изменился в худшую сторону. Говорят, он частенько ругается с Акгуль и понемногу пристрастился к горькой, хотя раньше к спиртному вообще не притрагивался. Такие перемены в облике учителя, бесспорно, не добавляют чести мукурцам.

– Уеду я отсюда! – говорит, оказывается, Акдаулет каждый раз, когда выпьет. – Ни дня больше не останусь в Мукуре! Мир большой, наверно, где-то и мое счастье бродит... Уеду в самую даль! А иначе, вся моя жизнь пройдет впустую. Умру я от тоски в этой Богом забытой глухомани...

– Почему это, впустую? Разве ты не пестуешь учеников, не готовишь будущих граждан нашей страны? – успокаивает его жена.

– Все это болтовня, пустые слова, сплошная демагогия! – возражает Акдаулет. – Эпоха учителей давно ушла. Сегодня бедного учителя не только другие, даже сами ученики не слушают. А за глаза насмехаются, губы в издевке кривят...

– Перестань, Акас, отчего совсем уж так киснуть?

– Моего оклада едва на еду хватает, да и тот вовремя не выдают. Ничего себе позволить не можешь – ни щегольнуть красивым костюмом, ни повеселиться от души... Ради дров, ради несчастного сена, чтобы просто выжить, унижаешься перед другими, зависишь во всем от аульного начальства, гнешься перед каждым встречным, словно раб какой-то...

– Брось, не надеется только шайтан, Акас...

– Вся жизнь коту под хвост! Сколько было в груди надежд и мечтаний, но все давным-давно сгинуло. Задыхаюсь я здесь, в этой глуши, страдаю, ведь так и не сумел достичь того, что хотел. И во всем виноват этот

чертов Мукур, да будь он проклят! – говорит в отчаянии Акдаулет, когда здорово напьется.

Он был в числе самых передовых, образцовых педагогов не только аула Мукур, но и всего Катонкарагайского района. Поэтому мрачная тень, которая так внезапно заволокла прежде светлую и безупречно чистую душу лучшего мукурского учителя, для его односельчан стала неразрешимой загадкой. Говорят, и стригунок порой встает на дыбы, но от родного косяка не отбивается. Вот и Акда улет – никуда он не денется, не бросит же, в самом деле, семью, детей, собственный дом, да и родной аул тоже...

Теплилась надежда, что учитель рано или поздно образумится, умерит себя по части спиртного и вернется к прежнему облику – учтивому и скромному.

* * *

Старик Амир простыл и уже несколько дней хворал, не вставая с постели, однако в то утро, когда выпал первый ноябрьский снег, ему полегчало. Он встал, вышел впервые на свежий воздух, но вскоре вернулся в дом и стал спешно собираться – решил наведаться на гребень холма, чтобы обновить и покрасить сделанный несколько лет назад собственными руками деревянный памятник.

Вчера вечером к Аужекену приехала погостить вместе с семьей его младшая дочь Канипа, которая живет сейчас в Усть-Каменогорске. Правда, ненадолго. Говорит, отпросилась с работы всего на пару дней, чтобы проведать отца с матерью.

Заметив, что старик куда-то собирается, Разия обиженно буркнула:

– Эй, контуженый, дочь твоя не каждый день из города приезжает... Не суетись, сиди-ка дома!

Аужекен не услышал, поэтому и бровью не повел... Разию это вконец разозлило, и она подняла крик:

– Лежал-лежал себе как свернувшийся кот, куда тебя теперь-то, в самую непогоду, из дому несет? Хочешь, чтобы кашель окончательно доконал?!

Только тут Аужекен обратил внимание, что жена кричит на него, и, сообразив, по какой причине, грустно сказал ей хриплым из-за пересохшего горла голосом:

– Ты, Разия, не ругай меня! Одного я прошу у Бога: чтобы не оставлял меня под присмотром невестки, а забрал к себе вперед тебя... Я уже давно к этому готов...

– Боже сохрани, сплюнь, скажи «бисмилля»!

– Сегодня во сне мне привиделись фронтовые друзья, видно, зовут к себе... Пойду-ка памятник покрашу...

Напуганная его словами, Разия больше не стала удерживать мужа.

Волоча мешок с кистью и банкой краски, Аужекен поднялся на вершину сопки и опешил, не найдя памятника на месте.

Веселившаяся внизу ватага аульных ребятишек заметила растерянно застывшего наверху, согнувшегося вопросительным знаком деда Амира и дружно бросилась к нему. Подбежав гурьбой, ребята, перебивая друг друга, засыпали старика новостями:

– Ата, памятник недавно бригадир трактором снес...

– Накинул на шею солдата аркан и одним рывком свалил его с помощью трактора...

– А потом толкнул, и солдат кубарем покатился вон в тот овраг...

Аужекен понимал трещавших наперебой пацанят через слово, тем не менее, суть случившегося уловил прекрасно. Покачал огорченно головой, вздохнул и, перебирая пальцами жидкую бороденку, погрузился в невеселые размышления.

– А когда выдернул, сказал: «Кому он нужен без руки и автомата – это же одно издевательство!»

– Бибиш-аже просила его не трогать, но бригадир не послушался...

Аужекен ласково потрепал мальчишек по чубчикам, а потом, тихонько ступая, спустился к оврагу. На его дне плашмя лежал грязный, изувеченный деревянный солдат, вырванный трактором вместе с корнями и скатившийся кубарем вниз. Кто-то вымазал ему лицо дегтем, а на груди нацарапал неприличные слова.

Домой от холма Аужекен вернулся опустошенным и удрученным, мрачно волоча все тот же мешок с кистью и банкой краски...

Услышав, что из города приехала Канипа, в дом Аужекена вечером того же дня, шаркая сапогами, приплелся Кайсар.

– Канипа, милая, будет возможность, вышли мне, пожалуйста, из города слуховой аппарат, – высказал он за чаем просьбу, с которой пришел к дочери Амира.

– Если найду, обязательно вышлю! – пообещала Канипа.

Кайсар смущенно и еле слышно спросил:

– Дать тебе денег?

– Не надо... потом отдадите.

Кайсар выставил вперед ухо, как бы давая понять, что не расслышал.

– Денег, говорю, не надо, – громче повторила Канипа.

– Пусть исполнятся все твои желания, милая! – пожелал Кайсар в явно повеселевшем настроении.

Аужекен тоже пребывал в хорошем расположении духа, довольный тем, что наведался сверстник и приобщился к их со старухой радости.

– Нынче я что-то частенько хвораю, – повернувшись к Кайсару, сказал он, когда дастархан был убран. – Чувствую, эту зиму я не переживу. Наверно, следующий день Победы вы будете праздновать уже без меня...

Глуховатый Кайсар не слышал слов Аужекена, но на всякий случай согласно кивал головой, то и дело понюхивая насыбай.

– Как бы там ни случилось, но лежит на душе камень – одна мечта, которую я лелеял в сердце, осталась неосуществленной, – продолжал откровенничать Аужекен. – Забыл я имя своего фронтового командира, замечательного человека, который погиб на войне... Гнетет меня это, а теперь так и придется с грехом на душе отойти в мир иной...

Кайсар снова одобрительно замахал головой.

Аужекен встал, подошел к стоявшему в углу сундуку, порылся, согнувшись над ним, и достал с самого дна завернутую в кусок красной материи стопку бумаг. Потом разложил на столе перед Кайсаром эти пожелтевшие от времени, истрепавшиеся по краям листы.

– Дружище, это же воинские бумаги, да? – подняв один из множества потрепанных листов, спросил Кайсар.

– Это грамоты, которыми меня отмечали на фронте, – объяснил Аужекен. – Эту, например, подписал лично Сталин... и этот похвальный лист тоже. Вот грамота, которую мне выдал командующий... эту тоже вручал он. А вот этой медалью меня наградили после боев за город Прагу...

Хотя слов Аужекена Кайсар не слышал, но, о чем говорит его сверстник, на этот раз он догадывался.

– Да ты, оказывается, настоящий герой! – искренне восхитился он. Затем бережно погладил блестящую медаль и посоветовал: – Ты не прячь бумаги в сундук – там они только зря желтеют. Ты лучше вставь их в рамки и повесь в красном углу! Пусть все видят и знают... что ты не какой-нибудь там никчемный человек...

Аужекен промолчал, собрал бумаги опять в стопку, положил сверху медаль, быстро завернул в красный лоскут и отодвинул в сторонку.

Они еще некоторое время посидели, пытаясь вести беседу, однако разговор у двух глухих стариков не очень-то клеился, потому как каждый говорил о своем.

Когда немного распогодилось, Макан, наблюдавший за ними со стороны, поддерживая гостя под руку, проводил старика Кайсара до самого дома.

Вернувшись, он с ужасом обнаружил, что отец, стоя на коленях перед печкой, одну за другой бросает в огонь грамоты и похвальные листы, на протяжении долгих лет бережно хранимые им в качестве главной ценности. Бумага сгорела почти мгновенно, на раскаленных углях поблескивала металлом лишь покореженная огнем единственная медаль Аужекена.

– Отец, ты что натворил? – всполошился Макан.

Устремившись вперед, он схватил его в охапку. Усохшая, худая грудь Аужекена судорожно сотрясалась – отец беззвучно плакал.

Макан не понимал, что произошло, он только крепко прижал отца к груди, а тот, худой, плачущий, страдающий, больше напоминал ему в это мгновение маленького ребенка, осиротевшего и бесприютного...

* * *

Прямо у истока Мятного ключа совхоз этой осенью начал строительство керолиновой мойки-купальни для скота.

Начиная со следующей весны здесь намеревались купать перед стрижкой овец, однако, судя по распространившимся в последнее время разговорам, неизвестно, будет совхоз существовать в дальнейшем или не будет, его судьба вроде бы под большим вопросом. Хотя на сооружение купальни затратили уже приличные средства, стройку пришлось свернуть, ведь ее будущее тоже представлялось теперь сомнительным.

Недостроенная мойка не только принесла сплошные убытки совхозу, но и нанесла непоправимый вред окружающей природе. Особенно пострадал родник Жангали, который сначала сильно обмелел, а потом и вовсе оболотился.

В день первого ноябрьского снегопада бывший директор Мырзахмет утром, как обычно, бегал трусцой по окрестностям аула. Неподалеку от Мятного ключа бедняга поскользнулся и скатился прямиком в вырытый под купальню котлован. Упав, он поранил до крови висок, провалился по пояс в ледяную воду, откуда с трудом выбрался, и, мокрый, грязный, трясясь от холода, еле-еле доплелся домой.

Когда Злиха увидела, в каком ужасающем виде вернулся ее старик, в панике подняла крик, но потом, успокоившись, решила отблагодарить Всевышнего за благополучное спасение мужа, зарезала барашка и ближе к вечеру пригласила на жертвенную трапезу ровесников и друзей Мырзекена, соседей и знакомых. Поинтересоваться состоянием Мырзахмета пришел даже директор совхоза Тусипбеков – как-никак, у человека, который и сам когда-то был начальником, авторитет огромный...

Все бы хорошо, однако Нургали, приглашенный вместе с другими стариками, в душе был крайне огорчен тем, что к этому богоугодному дастархану Злиха позвала и Канапию, ставшего недавно охранником и теперь расхаживавшего по аулу с надутым от важности лицом. Сердце словно чуяло – быть неприятностям. Так и случилось: за столом между стариками снова произошла стычка...

Канапия сразу заметил, что Нургали сидит молчаливый и насупленный, будто у него кость в горле застряла, поэтому не преминул кинуть язвительную шутку:

– Байбише, что это с твоим стариком, жвачкой, что ли, подавился?

– У Нурекена весной и осенью обычно суставы ноют... ты и сам об этом наверняка знаешь, – ответила Бибиш. И тут же отвернулась, демонстрируя свое неодобрительное отношение к склочному характеру мукур-ского смутьяна.

Но Канапия и бровью не повел, бросив поочередно хитроватый взгляд на Нургали и Бибиш, он внезапно прыснул и сказал:

– Говорят, живешь кобчиком, а чувствуешь себя соколом...

– Эх, Канапия, тело твое с каждым днем жиреет, а вот душонка скудеет! – с огорчением заключил Нургали. Затем, обращаясь к директору, сидящему на почетном месте рядом с муллой Бектемиром, произнес: – Мои прадеды-казахи говорили: «Народ, у которого есть будущее, полон мечтаний; народ, которому суждено угаснуть, погрязает в склоках». Если верить этим словам, люди в Мукуре, очевидно, вырождаются...

Директор ничего не сказал, лишь смущенно опустил голову и потупил взор. Воспользовавшись его молчанием, в разговор снова встрял Канапия:

– И это до тебя только дошло?! Я уже давно... давным-давно это понял. А когда понял, наплевал на всю эту бестолковую и бесполезную жизнь...

– Сохрани Аллах, что он мелет?!

– Сорок лет живу с тобой рядом, а характера твоего так и не узнал, – заметил печально Нургали, поняв, что Канапию ничем не пронять.

– А я все нарочно делаю. Ради забавы... – расхохотался Канапия. – Если не будет время от времени склок и скандалов, то чем еще может привлечь эта скучная и блеклая жизнь? По крови ведь я не казах, может, поэтому мне и нравится сталкивать вас лбами, а потом, с высоты своего положения, с любопытством наблюдать, как вы ссоритесь и ругаетесь друг с другом.

– Упаси Аллах, да что несет этот пустомеля?

– Скрывал всю жизнь, таился, а теперь вот и сам признался, что чужак нам...

– Да я же просто растормошить вас хотел, породить обмен мнениями, Нуреке, – сказал Канапия и опять издевательски расхохотался.

– Говорят, в доме лицемерного муллы обнаружились свиные головы... Ты, Канапия, не «обмен мнениями» хотел породить, у тебя попросту душа черная, – оборвала его Бибиш.

Канапия впился в нее пристальным взглядом, точно хотел просверлить глазами. Язык у него чесался ляпнуть очередную колкость, но в этот момент директор совхоза кашлянул, привлекая всеобщее внимание, и иронично спросил:

– А куда подевались наши аксакалы, которые раньше всегда служили примером для младших? Неужели осталось лишь сожалеть, что и они канули в прошлое?

Сидящие за дастарханом старики растерянно затихли, не зная, что сказать в ответ на вопрос с таким явным подтекстом.

– Мед бы в твои уста, Тусипхан. Ты прав, дорогой... В стариках не осталось сегодня былого величия, а младшие забыли о почтении. То ли народ оскудел, то ли время людей доконало, во всяком случае, мы действительно погрязли в мышиной возне, измельчали сильно... – грустно изрек Бектемир, беспокойно заерзал и, приподняв брови, оглядел собравшихся сверстников.

– Да разве остались в этом ауле младшие?.. Молодые скопом бегут в город, презирают здешнюю жизнь, как куланы, которые брезгливо обходят грязные лужи. Все ищут счастья на стороне... Помимо десяти, от силы пятнадцати человек, все остальные – дряхлые старики, что на ногах едва держатся, разве не так? – тихо пробормотал под нос Орынбай.

– Это правда, в Мукуре почти не осталось настоящих мужчин, у кого хватило бы сил сделать любую работу и постоять за народ, – поддержал Орекена Нургали.

– Если так и дальше будет, боюсь, у казахского аула нет будущего, – снова пробубнил Орынбай.

Старики на некоторое время умолкли, мрачно наблюдая друг за другом исподлобья.

– Сегодня мне приснился тяжелый сон, – вдруг оживился, нарушив тишину, Нургали.

Собравшиеся тут же с любопытством повернули головы в его сторону, будто впервые увидели. Хотя разговор он завел сам, но это внезапное всеобщее внимание немного смутило Нурекена.

– И что? – хмуро спросил Бектемир, окинув ровесника неодобрительным взглядом.

– Сон, говорю, видел.

– Это мы слышали... Я тоже сон видел. Ну и что... к чему ты об этом вспомнил?

Нургали кашлянул, прочистив горло, и продолжил:

– Во сне привиделся мне плодоносный тополь с густой листвой. Стал он внезапно раскачиваться, а потом на моих глазах раскололся и рухнул...

– Но ты-то, во всяком случае, жив остался?

– Смотрю, а корни тополя кишмя кишат червями...

– Вот так сон... – задумался Канапия и, прищурив глаза, стал почесывать висок.

– Нехороший...

– Перестаньте... «Умный верит в свои дела, дурак надеется на силу, а трус доверяет снам». Слышали такую пословицу?

– Верно, но этот сон все равно мне кажется вещим...

Старики, ожидавшие от Нургали любопытного рассказа, разочарованно поникли и вновь обратили взоры на начальника.

– Мы слышали, что совхоз расформируют, поделят на части и распределят между частниками. Как жить дальше, если впереди нет будущего? – спросил Бектемир.

– Говорят, судьбу совхоза будут решать вскоре на собрании?

– Все уладится, аксакалы, только бы мир был!

– Есть одна известная и поучительная истина: сурки не роют нору всей колонией, а если все-таки сделают это – она ни на что не сгодится, – напомнил молдекен. – Если Мукур останется без такого вожака, как Тусеке, мы ведь окончательно пропадем, не выберемся из трудностей...

– Такого не должно быть, – возразил директор. – Просто время изменилось, и общество сейчас уже другое, новое. Поэтому и нам нужно жить по-новому, так, как этого требует время.

Канапия, повернувшись к Бектемиру, попросил:

– Беке, если позволите, и я хотел бы высказать свое мнение...

– Говори, если есть что! – разрешил Бектемир.

Канапия не торопился высказаться. Бережно поглаживая свое выпиравшее пузо, он многозначительно посмотрел на окружающих, горделиво вздернул нос и наконец, повернув толстую шею к директору, заговорил:

– Тусеке, я вас насквозь вижу: своими речами вы стараетесь втянуть стариков в политику. На что вы рассчитываете? Мы всего лишь нерадивые телята, болтающиеся на привязи у народа, который и сам находится в неволе. Что касается вас, начальников, вы, в силу своего положения, имеете какую-то власть, понукаете людьми, а простой народ лишь скандирует послушно ваши лозунги. Мы верили им и с энтузиазмом строили счастливое будущее, только все наши мечты и надежды оказались пустыми. Кое-кто считает, что наша жизнь не была напрасной. Возможно, в чем-то они правы, но нельзя отрицать и того, что все ее цели оказались миражом. Мы, старики, действительно то поколение, которое десятилетиями жило в обмане, с затуманенным сознанием... А если это так, почему нынешняя жизнь этого поколения не должна уподобиться мышиной возне?..

– Любопытное, однако, выделаете заключение! – не скрыл своего удивления директор Тусипбеков.

– Вообще-то, в словах Канапии-агая есть доля истины, – вмешался в разговор старших сидевший на другом краю библиотекарь Даулетхан. – Недавно я прочел в журнале «Парасат» одну статью, в которой тоже прослеживается похожая мысль... Ученые пришли к выводу, что за семьдесят лет советской власти национальный генофонд казахского народа доведен до деградации.

– Куда доведен?

– То есть сильно ослаблен, дошел до крайности...

– Кто это дошел до крайности?

Начальник усмехнулся словам Даулетхана:

– Такого я еще не слышал! – и, покачав головой, задумался.

– Как бы ни критиковали, но нас уже не изменить – таков характер! – вмешалась в разговор и Бибиш. – Все мы одинаковые, живем как можем, тем и счастливы, милый... Поздно уже исправлять нас...

Никому из сидящих в доме Мырзекена мукурцев не доводилось прежде быть свидетелями такого странного и таинственного разговора. Кто-то уразумел его суть, а кто-то ни черта не понял. Загадочный разговор поверг присутствовавших в не менее загадочное состояние, крепко завязал всем языки и вселил надолго сумятицу в настроения.

Беседа уже не клеилась, поэтому гости, пришедшие в тот день на трапезу во здравие Мырзахмета, не стали, как обычно, засиживаться и под разными предлогами довольно рано разбрелись по домам.

* * *

В условленный день, когда из райцентра должно было прибыть начальство и провести важное собрание, в Мукуре снова повалил снег, на этот раз истинно зимний.

Густой ноябрьский снегопад быстро укрыл землю пушистой и толстой белой периной. Это был явный знак того, что во владения поседевшего Алтая пришла настоящая зима, долгая и суровая.

У зимы, как у любого времени года, своя неповторимая красота. Обильно выпавший снег преобразил Мукур до неузнаваемости: белоснежный, праздничный, чистый, он своим обновленным обликом напоминал юную красавицу-невесту в ослепительно-белом свадебном платье.

К полудню в старый, ветшающий клуб, расположенный в центре Мукура, куда аулчане уже давненько не захаживали, стал со всех концов селения стекаться народ. Спешили на собрание, чтобы послушать речи говорливых районных начальников и из первых уст узнать судьбоносные вести...