Текст книги "Стон дикой долины"

Автор книги: Алибек Аскаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Ой, дурень проклятый! – воскликнула Иис, едва завидев тюк. – Надо же, додумался!..

Джигиты один за другим устремились к ней, мол, что случилось-то, а спустя мгновение хором зашлись от неудержимого хохота.

Дело в том, что рыба в тот день действительно клевала отменно. Очень скоро заплечная торба, которую Кайсар захватил с собой, была полна-полнехонька. Тем не менее, он продолжал рыбачить. Стоило только закинуть удочку в воду, как рыба моментально хватала приманку. Как же не войти в азарт?! Да разве в такой ситуации он уйдет с берега только из-за того, что торба наполнилась? И Кайсекена неожиданно осенило: присел, стянул с себя кальсоны, накрепко завязал узлом каждую штанину и стал складывать пойманную рыбу туда.

Немного спустя и подштанники были доверху наполнены. Довольный удачной рыбалкой, он навьючил кальсоны на коня, так что штанины свешивались с обеих сторон, и с песней на устах вернулся домой.

– Ну как, съели ту рыбу? – не раз с ехидством спрашивали у Кайсекена сверстники.

– Да выбросила я ее подальше вместе с кальсонами, – говорила в таких случаях покойница Иис. – Ведь он же, ко всему прочему, такой неряха: если наденет что-нибудь, ни за что не снимет, пока вши не заведутся... вот и кальсоны пожелтели да провоняли насквозь.

– Эй, Кайсеке, а что дальше-то было?

– Бог ты мой, ну почистил я эту рыбу, сварил и съел сам. Что в этом такого? – отвечал, недоумевая, Кайсар.

Услышав такое собственными ушами, народ с наслаждением веселился.

– Поди, вкусной была? – шутливо интересовался кто-нибудь.

– Чего вы хохочете?.. Перед тем как складывать туда рыбу, я их в воде ополоснул.

–Что?

– Как, что?.. Кальсоны, конечно, – отвечал простодушный Кайсекен, рождая очередной взрыв хохота...

В общем, не только с Нургали, но и с тем же Кайсаром бывали разного рода нелепые случаи. Бесспорно, такие истории никого не красят и репутации не добавляют. Если порыться в памяти, выискивая схожие происшествия, случившиеся когда-то со стариками, близкими по возрасту Нургали, среди них ни одного незапятнанного не останется.

Аллах свидетель, нет на белом свете никого, кто был бы белее молока и чище воды. Таких не найти даже среди святош, исправно совершающих намаз. Так что потомки мукурцев, читая впоследствии родословную аула, которую строчит библиотекарь, наверно, засомневаются: а были ли вообще в Мукуре нормальные люди?

Знает ли, к примеру, сам Кайсар, что о нем тоже пишется в родословной? Знают ли другие аксакалы? Если знают, то почему все безмолвствуют, почему держат рты на замке? Почему молча наблюдают, даже не пытаясь предпринять какие-то действия в защиту собственного достоинства?

Озабоченный подобными мыслями, Нурекен не мог сидеть спокойно дома. Молча выпил из рук невестки несколько пиалушек утреннего чая и снова вышел наружу.

Поднявшись вверх по улице, не заметил, как опять оказался у дома Кайсара. Тот, мрачно сгорбившись, кружил по двору.

Прихрамывая, Нуреке подошел ближе.

Кайсекен, увидев Нургали, искренне обрадовался и напомнил:

– Слушай, ты ведь недавно начал говорить о том, что кто-то приедет, да так и сбежал, не сказав...

– Никто не приедет, – ответил Нургали, мотнув головой.

– Говоришь, не приедет?

– Да, не приедет.

– Так я и думал...

Оба направились к длинной скамейке, стоящей снаружи двора, и уселись. Достали свои кисеты с насыбаем, не спеша вдохнули носами по понюшке...

Нургали мялся, не зная, с чего начать разговор и как добиться того, чтобы глуховатый сверстник его понял. Он опасался, что, если им придется переговариваться криком, их секретные планы, старые тайны, которые они берегут как зеницу ока, станут известны всему аулу.

– Со вчерашнего дня кишки крутит, – пожаловался Кайсар, страдальчески поглаживая живот. – Всю ночь на двор бегал... Прямо от невестки стыдно.

– А что с твоим животом? – спросил Нургали, вздернув подбородок.

– Вчера мы с внуком выгнали домашний скот на солнечный склон и весь день пасли там. Прихватили с собой бидон с молоком, но почти не притронулись к нему. А на обратном пути внучек мне и говорит: дедушка, что же это мы, молоко понапрасну выльем, что ли, выпей-ка, говорит, его. Всучил мне бидон, а тот практически до краев еще полон. Решил не обижать пацана, вот и выдул все молоко... От него, проклятого, у меня и расстройство теперь.

– Зря ты так много выпил, – выразил досаду и Нургали.

– Да, разве пойдет на пользу целый бидон? Весь живот раздуло... – признался Кайсар, морщась от боли.

– Напрасно выпил, напрасно...

Кайсекен неуклюже повернулся к Нургали всем телом и спросил:

– Ты по делу пришел? Тогда выкладывай! А нет, так я пойду. В животе опять ураган, не могу больше терпеть.

Нургали, покачав головой, как бы говоря, что никаких дел у него нет, встал с места. Кайсар торопливо скрылся в глубине двора.

Не зная, что делать дальше, Нургали некоторое время нерешительно постоял в одиночестве. Понятно, что дожидаться толковых шагов от Кайсара – дело безнадежное. И в следующий момент он пришел к твердому убеждению, как бы там ни сложилось, а попробовать закинуть удочку в сторону Рахмана.

* * *

Говорят, один мудрый человек сказал когда-то: «Не станешь прихорашиваться – судья накажет, перестараешься – бабы засмеют». Именно в таком состоянии пребывал теперь Нургали. Ему не было никакого дела до разраставшихся в ауле грязных сплетен и шумно развивавшегося скандала между каргалдаками и камаями. Он полностью был захвачен собственной проблемой, а мысли его вертелись только вокруг того, как ее снять.

Перебрав в уме всех аульных стариков, примерно равных ему по возрасту, он каждого тщательно разобрал по косточкам. Проанализировал их биографии, вспомнил факты из жизненного пути. В конечном итоге ясно осознал, что среди этих глупцов нет ни одного по-настоящему преуспевшего человека.

По мнению Нургали, в это смутное время, когда нужно спасать себя от вечного позора, его мукурские сверстники совсем потеряли голову: отреклись от прежней дружбы и согласия, разбрелись неосмотрительно в разные стороны и затеяли никому не нужную мышиную возню. Ради какой-то крохотной, неприметной школы посмели потревожить имена аруахов, прах которых давным-давно порос быльем да бурьяном, разделились на два родовых лагеря и теперь вот бессовестным образом грызутся между собой.

И это происходит именно в тот решающий момент, когда любые земные дела бренны, мелочны и никчемны! Сегодня самое главное, самое важное, не терпящее отлагательства дело – это уничтожение пресловутой родословной. Она должна бесследно исчезнуть, чтобы память о них осталась незапятнанной, чтобы все они не выглядели бесстыдниками в глазах своих детей и внуков, правнуков и праправнуков.

Нурекен безмерно огорчался, что ни один из его ровесников даже не пытается вникнуть в суть этой очень серьезной по своим последствиям ситуации. В моменты бесконечных раздумий, которые не покидали его уже долгое время, он хорошо понял, что никакой помощи от своих сверстников не дождется. Но бой, как говорится, не терпит передышки, поэтому Нургали решился на риск – будь что будет, и, засучив рукава, приступил к щекотливому делу сам.

«Либо хребет сломаю, либо окончательно осрамлюсь», – подумал он, мысленно воодушевляя себя на отважный шаг в защиту собственной репутации.

– Не пожалею скота ради жизни, а жизнью пожертвую во имя чести! – пробормотал он себе под нос клятву.

И воистину – в тот момент Нурекен готов был отдать жизнь ради своей чести и сохранения достоинства.

* * *

Отогнав и присоединив к пасущемуся за аулом стаду свою серую корову, как он это делал каждый божий день, Нургали направился в дальний конец улицы, где располагался дом балбеса Рахмана.

По краешку леса в своей «олимпийке», на штанах которой пузырем отвисли колени, бегал трусцой Мырзахмет. Остановившись, он приступил к гимнастическим упражнениям: размахивал руками в разные стороны, наклонялся, приседал...

Мырзекен ведь уже в годах, молодость давно ушла, мог бы и не мучить себя так, подумал Нургали, жалея сверстника. Кто поверит, что этот пожилой человек, который в насмешку сторонним глазам чуть свет скачет и вертится тут, будто юный мальчишка, был в свое время руководителем и занимал такой высокий пост, что даже, как говорится, его плевок высыхал, не успев долететь до земли?..

Тем временем Мырзахмет вновь перешел на трусцу. Пробегая вдали наперерез Нурекену, поднял приветственно руку и, вклинившись в гущу деревьев, скрылся из виду. Этим жестом он поздоровался со сверстником. Хотя бы так.

На глаза Нургали попался и Бектемир-мулла, пересекавший двор с медным чайником в руках. Похоже, даже сам молдекен, избравший путь Аллаха, только что проснулся.

Со стороны лексеевского двора, расположенного ниже, доносился залихватский свист возносящейся ввысь мелодии раздольной русской песни «Ой, мороз, мороз». То ли гости к нему издалека пожаловали, то ли полуказаха Лексея навестили русские пасечники из соседнего села, во всяком случае, в его дворе с утра пораньше бушует веселая пирушка.

Рахман еще не встал. Его мать Зейнеп, склонившаяся над земляным очагом, чтобы разжечь огонь, поинтересовалась: может, ей разбудить сына? Однако Нургали мотнул головой, мол, не надо. Решил не рисковать – Рахман спросонья может завредничать и ответить отказом на его просьбу, из-за того что ему не дали выспаться, или вовсе разозлится и сделает все наоборот. От балбеса Рахмана всего можно ожидать, еще тот упрямец: подойдешь не с той стороны – сразу к черту пошлет.

Сон у этого крепкого парня, похоже, тоже крепкий – раскатистый храп, раздающийся из комнаты в глубине дома, слышен даже во дворе. Оно и понятно, ведь балбес привык шляться до глубокой ночи.

Какое-то время назад до Нургали долетел слух, будто лис Рахман любитель ночных свиданий... Есть в Мукуре одна молодуха по имени Марфуга. Много лет она жила в городе, стала истинной горожанкой, там же выскочила замуж, а потом разошлась и вернулась в аул. Говорят, Рахман давно уже сблизился с этой легкомысленной женщиной, которая резко отличается от аульных скромниц. И в трескучий январский мороз, и в непролазную осеннюю грязь, и в промозглую весеннюю слякоть Марфуга вызывающе нарядно одевается и кокетничает с каждым встречным.

Боже мой, это ведь совсем не та женщина, какая могла бы стать долгожданной невесткой в доме Рахмана, не та сноха, что соответствовала бы ожиданиям старухи Зейнеп, сразу подумал тогда Нургали. Правда, никому об этом не сказал, к тому же он понимал, что, даже если выскажется, ничего в их жизни не изменит. А потом и вовсе забыл и о Марфуге с Рахманом, и о своем отношении к их роману.

Теперь же, когда он увидел во дворе сгорбившуюся над очагом старую Зейнеп, давние слухи и размышления снова всплыли в его памяти.

Ее муж много лет назад погиб под лавиной в Кокколе. До появления Рахмана все рожденные Зейнеп дети – их было двое или трое, – не задерживаясь на этом свете, умирали в младенческом возрасте. Когда родился Рахман, покойный отец совершил, как полагается, традиционный обряд, а вдобавок, волнуясь за жизнь наследника, решил последовать и древнему суеверию – вдел в ухо ребенку серьгу. Бедняга, он так и не увидел, как взрослеет долгожданный сын, – ушел из жизни совсем молодым.

Матери Зейнеп оставшийся на руках единственный сынок радости и в детстве доставлял мало... Позднее и вовсе получил четырехлетний условный срок за драку. Сейчас Рахману уже за тридцать, а он все еще ходит в холостяках. Нисколько не озабочен тем, чтобы подумать о матери, сосватать ей невестку, окружить теплом, вниманием и заслуженным покоем. Судя по людской молве, его связь с Марфугой тоже, видать, временная.

Такому ветреному джигиту, что и слова-то своего держать не умеет, сложновато доверить какое-то поручение... Но что делать, хотя Нургали голову сломал, напряженно подыскивая подходящего для его затеи парня, как говорится, ни на земле, ни на небесах такого не нашел. По-видимому, только Рахман способен воплотить ее в реальность, если, конечно, соизволит.

– Ты не торопишься, Нуреке? Я сейчас гусятинки для тебя приготовлю, – оторвала его от дум Зейнеп.

– К чему хлопотать – обойдусь и просто чаем, – искренне ответил Нургали.

– Ладно, как знаешь... Чего в этом доме теперь навалом, так это гусятины, так что я ее все равно приготовлю.

– Откуда ж у тебя столько гусятины?

– Еще спрашиваешь... Я же позавчера всех своих гусей разом зарезала.

Наверно, опять Рахман что-нибудь натворил, подумал Нургали, и сердце у него ёкнуло.

– А зачем всех зарезала? – не подав, тем не менее, вида, спросил он.

– Сын у меня один, вот и пользуется: пристал как банный лист, проходу не давал, пришлось пойти у него на поводу и втайне от людей заквасить пиво. Он же втихомолку и выдул его постепенно. Когда пиво закончилось, я вытряхнула собравшийся на днище фляги осадок в сугроб в углу двора... Кто же знал, что такое случится... Глупые гуси склевали эту кашицу. К вечеру смотрю – лежат все вповалку дохлые... Ну, думаю, мясо пропало, так, на худой конец, хотя бы пуховые подушки сделаю. Ощипала всех, а тушки сбросила в ту котловину, куда когда-то Мырзахмет свалился... А наутро мои гуси оклемались и вразвалочку приплелись домой. Ощипанные, уродливые, человека своим видом могут до смерти напугать... Пришлось попросить сына, чтобы отрубил им головы.

– Ну надо же, какая забавная история! – подытожил Нургали рассказ Зейнеп, но улыбнулся лишь для приличия – его занимали совсем другие проблемы.

– Да что там, Нуреке, все равно от гусей нам мало проку было. Хорошо, хоть не сдохли, а на мясо пошли.

Говорят, один старик, кажется из Аршаты, у которого умерла старуха, несколько лет назад сватался к Зейнеп. Одному Богу известно, какой ответ дала ему сама Зейнец, только вот о притязаниях чужого старика догадался Рахман – выволок беднягу за бороду и выгнал прочь.

– Боже мой, какой неслыханный позор – волочь пожилого человека за бороду! – услышав об этом, как всегда, смутился Нургали.

Тогда он еще раз понял, что для балбеса Рахмана и борода, и пост начальника имеют грошовую цену, авторитет для него только один – сила кулаков. А в Мукуре, если поразмыслить, не найдется, пожалуй, такого силача, который мог бы усмирить и приструнить Рахмана. И если даже найдется, скорее всего, не захочет связываться с этим задирой. Либо проявит жалость к старухе Зейнеп, ведь он у нее единственный сын...

Как бы там ни случилось, это тоже одному Богу известно. Беда в другом: ребята помладше во всем подражают Рахману, берут с него дурной пример, обретая такие же грубые и неотесанные манеры.

Пока Зейнеп накрывала в передней дастархан, встал Рахман и, потягиваясь, вышел к ним.

– Здравствуйте, отец! – позевывая, приветствовал он гостя. – Какие дела привели вас в наш дом ни свет ни заря?

– Зорька в ауле уже давно занялась, – смиренно поглаживая усы, ответствовал Нургали.

– Занялась так занялась... У моториста все равно работа начинается только вечером, – напомнил Рахман, повесил на плечо полотенце и, широко шагая, направился к ручью, чтобы умыться.

Своими словами о мотористе он явно дал понять Нуре-кену, что волен спать хоть весь день напролет. «Боже мой, уж не обиделся ли он?» – вновь заволновался Нургали.

– Вот уже три дня до позднего вечера я чиню мотор... Так что, отец, это я еще раненько встал, – громко сообщил Рахман, устраиваясь за дастарханом.

– Чини, милый, чини, – стараясь угодить, ласково сказал Нургали.

Торопливо выпив единственную пиалу чая, Рахман, шебурша тканью, принялся натягивать рабочий комбинезон.

– Сынок, так ты же даже не почаевничал как следует? – заволновался Нурекен.

– А у него такая привычка – никогда по утрам чай не пьет, – пояснила Зейнеп.

– Башка гудит... Какой прок от чаю человеку, у которого трещит голова? – отмахнулся Рахман.

– Если выпьешь чаю покрепче, голова и отпустит, сынок.

– Ту-у, папаша... Сказки рассказываете!

– Правду говорю, светик мой.

– Мне не чай нужен, а водочка... грамм сто. Вот тогда голова действительно перестанет болеть.

– Да ты что... где ж ее взять-то в такую рань? – воскликнул Нургали и что-то невнятно забормотал, подбирая слова для главного, ради чего пришел.

Когда Рахман оделся и направился к выходу, Нургали, опершись на руку, встал из-за стола и наконец осмелился:

– Рахман, светик наш, у меня к тебе просьба есть...

– У вас... ко мне?! – поразился Рахман.

– Да, к тебе... Давай выйдем и поговорим наедине.

– Любопытно... Выходит, и ко мне у кого-то есть дело... Интересно!

А почему бы и нет... Разве не ты даешь всем в ауле свет, разве не благодаря тебе вечером наши дома ярко сияют окнами?

– За это мне зарплату платят.

– А нас не волнует, что там тебе платят, мы одно знаем: свет даешь нам ты, так и говорим – «свет Рахмана».

– Другими словами, хотите сказать, что лампочки Ильича – это свет Рахмана?.. Любопытно!

– Если в чьем-то доме намечается той, разве люди не к тебе с утра пораньше спешат, чтобы выпросить свет? Значит, и у них есть дело к тебе.

– Да какое там дело... На этих тоях я и сам до утра гуляю... Я вообще люблю праздники и пирушки.

– Знаю, Рахман, что тебе по душе развлечения. А если ты и в самом деле их так любишь, почему бы вам сообща с другими молодыми ребятами не организовать... как его там... ну этот... концерт?

– И это ваша просьба? Нет, отец, концерты не по моей части!

– Погоди, Рахман, выслушай. Я тебе, сынок, совсем не об этом хотел сказать...

– Я весь внимание... Пожалуйста, говорите!

Раздумывая, с чего начать, Нургали, поглаживая усы, на несколько мгновений замолчал, а потом совершенно неожиданно выложил напрямую:

– Я хочу поручить тебе совершить кражу.

– Кражу? – удивленно раскрыл свой губошлепый рот Рахман.

– Да, кражу, милый. Ты вот сказал, что концерт – это не по твоей части. Ну а такое дело только ты и сможешь провернуть.

– Выходит, вы считаете меня вором?

– Боже сохрани... Просто пришел к тебе, потому что никто другой на это не годится.

– А что за дело-то?.. Выкладывайте начистоту!

– Ну, как сказать... Ты ведь знаешь Даулета?

– А-а, того фантазера, что белены объелся?

– Уж не знаю, чего он там объелся... Так вот, у этого Даулетхана есть родословная нашего аула. Добыл бы ты мне эту родословную...

– Родословную, говорите?

– По-настоящему она не родословной, а по-другому как-то называется... Боже мой, ну как же... «енциклоп», что ли...

– Наверно, энциклопедия?

– Точно! Ты, оказывается, и сам знаешь.

Рахман чуть-чуть задумался и вдруг громко расхохотался.

– Светик мой, ты бы потише смеялся, а то люди про наше с тобой дело пронюхают, – испугался Нургали.

– Теперь я все понял! – продолжая смеяться, сказал Рахман. – Вы, вероятно, решили отомстить каргал-дакам!

Только сейчас, после слов Рахмана, Нургали вспомнил о том, что библиотекарь с вертлявыми заячьими глазками – каргалдак.

– Думай как хочешь, – кивнув головой, согласился он.

– В таком случае готов протянуть руку помощи ради мести недругам! – заявил, ликуя, Рахман. – Мы им покажем, отец!

– Удачи тебе, светик мой!

– А как выглядит эта энциклопедия? У нее есть название?

– Откуда мне, неграмотному, знать об этом, сынок?

– Вы же сказали, что видели ее?

– Не видел, а только слышал о ней, зато собственными ушами. Какая она... сам на месте разберешься. А как ее стащить, тебе лучше знать...

Рахман опять задумался. Нурекен, опасаясь, что парень внезапно заартачится, поспешно добавил:

– По моим сведениям, книга хранится в библиотеке.

– Ладно, отец, – согласился Рахман, протягивая ладонь. – Дайте пять, договорились!

– Милый, «пять» – это пять рублей, что ли?

– «Пять» – это ладонь. «Дайте пять» означает «давайте ударим по рукам», то есть договоримся. Но платой в пять рублей вы за такое дело не отделаетесь.

– Тогда сколько же?..

– Бадью пива или три бутылки водки... На ваш выбор.

– А не много? Не слишком ли крутая цена?

– А вы как хотели? Думаете это легко – совершить кражу? А вдруг меня поймают и снова в тюрьму засадят?

– Ну ладно, согласен... Договорились так договорились. С пивом сложнее будет, поэтому лучше уж три бутылки...

– В таком случае, отец, полагается выдать аванс.

– А это еще что?

– Одну из трех бутылок вам нужно принести заранее, а остальные две отдадите в качестве расчета после завершения дела. Я на МТС буду... Магазин открывается в два часа. Вы же сами знаете... Договорились?

– Куда ж деваться-то...

– Ну, тогда чао! Буду вас ждать, до встречи! – хитровато подмигнув глазом, попрощался Рахман и зашагал по улице, тихонько напевая: «Я буду ждать тебя возле пальмы у трех дорог...»

Обменявшись с Рахманом рукопожатием в знак закрепления договора, Нургали моментально ощутил, как спокойно и комфортно стало на душе.

Повеселевший, довольный, вернулся домой. Еще с порога крикнул жене:

– Эй, Бибиш, готовь меня в дорогу! Съезжу к дочери в Усть-Каменогорск!

Байбише, старательно латавшая лоскутное одеяло, от неожиданности уколола иголкой палец.

– Что на тебя нашло, Нуреке? – спросила удивленно она, слизывая выступившую на пальце кровь. – Уж не просквозило ли тебе мозги на ветру? С чего вдруг такое неожиданное заявление, ты что, с луны свалился?

– По дочке соскучился, – ответил Нургали, но уже не таким приподнятым тоном, поскольку слова жены слегка подпортили ему настроение. Уселся со скрипом на ближайший стул и вытянул ногу. – Просто хотел понюхать в лобик наших сладких внучат да вернуться. Давненько ведь их не видал...

– Да я о том, что ты так внезапно, с бухты-барахты...

– Может, Бибиш... ты тоже со мной поедешь? Прогуляемся вместе, настроение себе поднимем, город вдвоем посмотрим, а?

– Бог с тобой, зачем, старый, тебе со мной возиться? Сын с невесткой весь день на работе, а кто за их детьми здесь, дома, присмотрит? Кроме того, на носу сенокос...

– До сенокоса вернемся... Думаешь, будем век там разлеживать, детям на шею сядем? Съездим на пару дней да вернемся.

– Не принуждай меня, Нуреке! Если хочешь, сам езжай.

– В таком случае собирай меня в дорогу! Чего тянуть – завтра же утренним автобусом и уеду...

– Нуреке, с какого перепуга ты так торопишься?

– Надо, Бибиш! Если нет денег, найди хотя бы на дорогу в один конец. На обратный путь дети, поди, что-нибудь дадут.

В том, что Нургали так внезапно и спешно засобирался в дорогу, была известная только ему одному тайная причина. Требовалось исчезнуть из аула на то время, пока балбес Рахман стянет по его просьбе пресловутую родословную книгу. Если на следующий день после кражи поднимется шум, вызовут милицию и та начнет поиски воришки, отсутствие Нурекена в ауле спасет его от какой бы то ни было ответственности.

Купив бутылку водки на половину суммы, которую наскребла дома и заняла в долг Бибиш, Нургали в день отъезда вручил ее, согласно обещанию, балбесу Рахма-пу. И даже не подсчитывал, хватит ли ему оставшихся денег на билет до города.

Нурекен уже забыл, когда в последний раз садился на маршрутный автобус, да еще направляясь в такую даль. Оказалось, для участников войны предусмотрена скидка, так называемая «льгота» на проезд. Но Нургали узнал об этом слишком поздно, услышал ненароком уже в пути. А чтобы воспользоваться скидкой, нужно было предъявить удостоверение участника войны. У Нурекена его с собой, естественно, не было; давным-давно он положил эту книжицу на хранение под домашнее тряпье на самое дно сундука.

Короче говоря, выехал, взяв курс на адрес живущей в областном центре дочери, а все дальнейшее предоставил решать Богу...

С тех пор как Нургали уехал в город, прошло довольно много времени. Пообещав Бибиш, что вернется к сенокосу, он не только к сенокосу опоздал, но и позднее не вернулся, причем никаких вестей от него нет.

Вот так при ясной луне и ярком свете дня из аула Мукур бесследно пропал человек.

* * *

В аульный магазин поступил диковинный фрукт под названием «алмурт»*, такого жители здешних мест за всю свою жизнь в глаза не видывали, с тех пор как аул Мукур зовется Мукуром, а созданный на его базе совхоз – «Раздольным».

О том, что к ней в магазин завезли именно алмурты, знала не только девушка-продавец, об этом безошибочно догадались и все остальные мукурцы. Слава Богу, газеты и журналы они читают, кино и телевизор смотрят, так что различить по внешнему виду разные фрукты и ягоды вполне способны, хотя на вкус большинство из них и не пробовали.

Одна пожилая женщина из моментально собравшейся в магазине многолюдной очереди решила проявить собственную осведомленность и дать землякам представление о незнакомом чудо-фрукте.

– Вкусом они ничем от яблок не отличаются, – сообщила она. – Вообще, алмурт – это ближайший родственник яблока.

– С какой стороны? Он что, старший брат или, может быть, отец родной? – звонко рассмеялась другая стоявшая в очереди аулчанка.

– Миленькая, а когда ты будешь алмурты продавать? – поинтересовался кто-то у продавщицы.

– Сейчас директор придет, тогда и начну. Жду его указаний.

– Он что, запретил тебе торговать?

– Строго-настрого предупредил: «Без моих указаний ни одного алмурта даже не трогай!»

– Ну вот, всегда они так, как только в магазин поступает какой-нибудь приличный товар!

Пока люди нетерпеливо поджидали начальство, в дверь магазина, возвышаясь над всеми как журавль, вошел долговязый Лексей. И тут же испортил настроение всем собравшимся.

– Что поступило-то? – спросил он и, согнувшись вдвое, вытянул шею в сторону ящиков, аккуратно сложенных друг на друга в центре торгового помещения.

– Алмурт привезли...

– Алмурт, говоришь? Ну-ка, дай глянуть... Ой, да это же груша!

– Какая «груша»?! Это алмурт! – вытаращив глаза, возмущенно сказала девушка-продавец.

– Не-ет, говорю же тебе, груша. Я их видел, еще давным-давно, когда в Усть-Каменогорск ездил.

– Что еще за «груша» такая?

– Обыкновенная груша... ну, та, о которой в песне поется... Как же там... «Расцветали яблони и груши...» – вспомнив, напел Лексей. – Вот это и есть та самая груша из песни.

Очередь, выражая недовольство, вполголоса зашумела.

– Откуда нам знать, сказали «алмурт», мы и поверили...

– Не зря наши предки говорили, что простофилям и подлец кажется святошей. Надо же, решили, видно, обмануть дурачков и под видом «алмурта» сбагрить нам груши...

Пока в толпе спорили, пытаясь решить, что за фрукт все-таки поступил в магазин, подоспел директор, который привел с собой еще и председателя профкома. Войдя в магазин, Тусипбеков сразу же протянул руку к одному из ящиков и вытянул оттуда грушу. Оглядел с ног до головы любопытствующим взглядом стоящих в очереди людей, выждал немного и наконец сказал:

– В далеком прошлом, в те времена, когда я учился в Алма-Ате, мы такие фрукты часто ели, еще и по сортам выбирали! – и он с аппетитным хрустом куснул грушу.

– Пай-пай, и чего только не пробовал наш Тукен! – восхищенно глядя на жующего начальника, воскликнул «профком» и вытер носовым платком губы.

– Ситуация такая, товарищи! – не спеша доев грушу и пробежавшись взглядом по вытянувшейся гусиным выводком очереди, заговорил директор о главном. – Сами понимаете, груша относится к разряду дефицитных товаров. Поэтому мы решили продавать ее только передовикам производства, пенсионерам и ветеранам войны.

– Туке, давайте добавим еще матерей-героинь, – предложил «профком».

– Да, и матерям-героиням. На каждую семью – по гри килограмма. Иначе не хватит – сами видите, фруктов не так уж много.

Собравшийся народ недовольно зашумел, а кое-кто из стоявшей в конце очереди молодежи даже засвистел, однако все это не произвело на начальство никакого впечатления. Раз директор сказал, так тому и быть —решение отменять никто не собирался. А поскольку это решение засвидетельствовал, ко всему прочему, и профсоюз, то всем, кто не относился ни к передовикам производства, ни к пенсионерам, ни к ветеранам войны, ничего не оставалось, как, свесив головы, разойтись по домам. Женщины-домохозяйки, которые не были матеря-ми-героинями, тоже, спотыкаясь о длинные подолы, с сожалением разбрелись в разные стороны, досадуя на себя по поводу того, что нарожали так мало детей.

Таким образом, небольшое количество поступивших в аул груш мукурцы, едва ли не поштучно, разделили согласно составленному начальством списку.

Самое забавное в том, что на следующий день все до единого совхозные передовики производства не вышли на работу. Директор с председателем профкома растопили в тот день баньку и в районе совхозной конторы тоже не появились.

Передовики же, как оказалось, всю ночь, мучаясь животами, не сомкнули глаз и до самого утра курсировали между домом и нужником. Позднее выяснилось, что такая же участь постигла стариков-ветеранов, мате-рей-героинь, их детей, ближайших соседей и знакомых. Словом, ровно половина Мукура, лишившись сна, караулила двор...

Вот так впервые мукурцы познали вкус привезенной издалека диковинной для этих мест груши.

* * *

Беда всегда приходит неожиданно.

Когда на следующий день добрая половина населения Мукура занедужила, схватившись за животы и постанывая в постелях, смутьян Канапия тут же придал внезапной «грушовой эпидемии» политический окрас:

– Это настоящая диверсия!

Конечно, если бы сам Канапия не проспал, как обычно, до самого полудня, он тоже получил бы причитающуюся ему долю фруктов. И тогда оказался бы в незавидном положении слегших односельчан. Но теперь, когда он, благодаря своей привычке долго спать, груш не покупал и удачным образом избежал «эпидемии», сохранив бодрое самочувствие, Канапия мог позволить себе и посмеяться, и поиздеваться над другими.

– Все происшедшее – подлинная диверсия, нутром это чувствую, – повторил свой вывод Канапия, оказавшись в самой гуще аульных женщин, оживленно обсуждавших случившееся. – В конечном итоге такой диверсионный способ родовой борьбы не приведет ни к чему хорошему! Предупреждаю вас об этом!

– О какой еще родовой борьбе он мелет? – заподозрив неладное, навострили слух женщины.

– Как о какой... Между каргалдаками и камаями.

– А какое это отношение имеет к грушам?

– Самое прямое!..

– Ну, выкладывай... говори же!

– И скажу... Вы слышали, кому приходится дочкой продавщица Кабира, та, что грушами торговала?

– Кабира?.. Она дочь чабана Замана. Все об этом знают.

– А из какого рода Заман? Помните?

– Заман... он же камай...

– Вот-вот, земляки, вся суть беды – в этом. Поразмыслите, крепко подумайте!

Слова Канапии произвели на женщин такое сильное впечатление, будто их колотушкой отколошматили. Почувствовав неловкость друг перед другом, они растерянно, с дрожащими от волнения губами выжидали, не в силах сообразить, какой веский аргумент выдвинуть против заявления Канапии.

Все же и среди них нашлась одна, что оказалась посмелее. Выбралась из толпы и подошла к стоявшему в центре с высокомерным видом Канапие. Это была Бибиш – жена Нургали.