Текст книги "Папа (не) в разводе. Курс молодого папаши (СИ)"

Автор книги: Алена Скиф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

25. Он смешной... как и все дедушки.

Юля

Через три дня после поездки в Москву зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала вежливый женский голос:

– Юлия Викторовна? Вас беспокоят из «Московского Центра экспериментальной медицины». Мы получили перевод на лечение вашего свёкра. Романа Ивановича, можно госпитализировать в пятницу. Начнём с диагностики, потом курс подготовки.

Я выдохнула. Сначала нам говорили про Германию. Три миллиона – это была предоперационная диагностика и первый этап. Мы уже начали собирать документы на визу, искали переводчика, клинику в Мюнхене. А потом выяснилось, что в Москве, в новом центре, запустили аналогичную программу. Те же протоколы, те же препараты, те же врачи – только что из немецкой стажировки. Но дешевле и без виз, без перелетов, без языкового барьера.

Андрей тогда сказал: «Я хочу, чтобы папа был рядом. Если что, мы сможем его навещать каждый день». И я согласилась.

– В пятницу, – повторила я. – Во сколько?

– К десяти утра. С собой: паспорт, полис, сменную одежду, тапочки. Остальное выдадим.

Я положила трубку и посмотрела на Романа Ивановича. Он сидел в кресле, гладил Жужу и делал вид, что не слушает.

– В пятницу, – сказала я. – В Москву.

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Сколько?

– Первая госпитализация на две недели. Потом перерыв, потом еще.

– Две недели, – повторил он. – Немного.

– Роман Иванович, – я подошла, села рядом. – Это только начало. Потом вернётесь, отдохнёте, поедете снова. И так пока не вылечитесь.

– А если не вылечусь?

– Вылечитесь. – Я взяла его за руку. – Деньги есть. Врачи в клинике хорошие да и мы рядом.

Он поднял глаза. В них была та самая смесь страха и надежды, которую я уже научилась узнавать.

– Ладно, – сказал он. – Поеду. Раз надо.

– Надо, Роман Иванович. Очень надо.

В этот момент в комнату вбежали девочки. Вера с рисунком в руках, Варя – с карандашами.

– Дедушка! – закричала Вера. – Мы тебе налисовали!

– Что там, внученьки? – он улыбнулся.

– Это ты! – Вера показала рисунок. На нем был нарисован старик с палкой, с большой улыбкой и с чемоданом. – Ты уезжаешь к доктолу, а потом возвлащаешься. И мы тебя встлечаем с воздушными шаликами.

– Красиво, – сказал он.

– А я Жужу налисовала! – Варя протянула свой рисунок. Там было непонятно что, но Роман Иванович кивнул серьёзно.

– Очень похоже, – сказал он, погладив собаку. – Тоже буду скучать по этой проказнице.

Жужа гавкнула. Кажется, согласилась.

Вечером того же дня позвонил мой отец.

Я взяла трубку, услышала его голос и сначала замерла. Он не звонил мне двадцать пять лет, а теперь позвонил и я, честное слово, опешила.

– Юля? – голос был уверенным, с лёгкой хрипотцой. – Это я. Твой отец – Виктор Сергеевич.

– Я поняла, – сказала я сухо.

– Я... – он замолчал, подбирая слова. – Я хотел бы приехать и увидеть внучек. Можно?

Я вышла на кухню, чтобы Андрей не слышал. Смотрела в окно на темнеющее небо и чувствовала, как внутри всё кипит.

– Зачем? – спросила я.

– Потому что они мои внучки. Потому что я хочу их знать. Потому что время идёт, и я не хочу больше ждать.

– Ты уже ждал двадцать пять лет. Мог бы подождать ещё.

Он промолчал. Я слышала его дыхание в трубке – тяжёлое, прерывистое.

– Пожалуйста, – сказал он наконец. – Один раз. Я не буду навязываться. Если ты не захочешь меня больше видеть, я уйду.

Я закрыла глаза. Перед глазами стояла картинка: мне пять лет, я стою у окна и жду, когда папа вернётся. Он не вернулся. Ни в тот день, ни в следующий. Никогда.

– Завтра, – сказала я. – В городском парке в одиннадцать. Я позвоню.

Я положила трубку и вернулась в гостиную. Андрей сидел на диване, листал что-то в телефоне, но я знала, что он слушал.

– Он хочет приехать, – сказала я, садясь рядом. – Увидеть девочек.

– А ты?

– Не знаю, – я вздохнула. – Мне страшно.

– Чего ты боишься?

– Всего. Что они его не примут. Что я не выдержу. Что мама устроит скандал. Что он снова исчезнет.

– Юль, – Андрей обнял меня. – Я знаю, как это больно. Поверь, знаю. Мой отец исчезал на восемь лет, и я ненавидел его за это. Но если бы он не вернулся, если бы я не дал ему шанса... я бы не простил себе. Никогда.

Я молчала.

– Решай сама, – сказал он. – Хочешь – пусть приезжает. Не хочешь, скажи, я передам. Но я с тобой в любом случае. Что бы ты ни решила.

Я долго сидела молча. Потом выпрямилась, вытерла глаза.

– Пусть приезжает, – сказала я. – В парк. Завтра в одиннадцать.

– Ты уверена?

– Нет. Но я хочу попробовать.

Андрей поцеловал меня в лоб.

– Ты смелая.

– Или дура.

– Не говори так о моей жене, – улыбнулся он. – А то покусаю.

На следующий день в одиннадцать мы были в городском парке.

Андрей взял выходной, сказал на работе, что нужно сопровождать отца по больницам. Начальник не возражал – после повышения ему многое прощалось.

Девочки бегали по дорожкам, собирали листья, кормили голубей. Я сидела на скамейке, вцепившись в Андрея так, что у него побелели пальцы.

– Он опаздывает, – сказала я.

– Всего на пять минут.

– А вдруг не придет?

– Придет, – Андрей посмотрел на аллею. – Вон он.

Отец шёл по дорожке. Высокий, седой, в дорогом пальто. В руках нес большой пакет. Он остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.

Девочки его заметили. Вера первая.

– Мам, – дернула она меня за рукав. – Там дядя стоит. Гвустный.

– Это... – я сглотнула. – Это ваш дедушка, заюш. Мой папа.

– А у тебя есть папа? – удивилась Варя. – Ты же говолила, что нет.

– Я говорила, что он далеко. А теперь вот вернулся.

Девочки переглянулись.

Потом посмотрели на отца. Он стоял, не зная, что делать, и выглядел при этом таким потерянным, что у меня самого защемило сердце.

– Иди, – тихо сказал Андрей. – Мы с девочками здесь.

Я покачала головой.

– Не могу.

– Тогда позови его.

Я глубоко вздохнула и помахала рукой. Отец сделал шаг, другой. Подошёл, остановился в метре.

– Здравствуй, дочка, – сказал он хрипло.

– Здравствуй, – ответила я. – Садись.

Он сел на скамейку рядом. Положил пакет на колени. Девочки подошли ближе, разглядывая его с любопытством.

– А вы кто? – спросила Вера.

– Я... – он посмотрел на меня, я кивнула. – Я ваш дедушка. Вашей мамы папа.

– А почему мы тебя ваньше не видели? – Варя нахмурилась.

– Я был далеко, – тихо сказал он. – Очень далеко. Но теперь вернулся.

– А почему ты гвустный? – спросила Вера. – У тебя тоже животик болит? Как у нашего дедушки?

Отец растерянно посмотрел на меня.

– У Романа Ивановича, – пояснила я. – Свёкра. Помнишь, ты ему деньги дал на лечение.

Он кивнул и вновь посмотрел на девочек.

– Нет, у меня не болит. Я просто... давно не видел вашу маму. И вас. И переживаю, понравлюсь ли я вам.

– А что у тебя в пакете? – спросила Варя, теряя интерес к его грусти.

– Это вам. – Он достал две большие коробки. – Куклы. Одна – в розовом платье, вторая – в голубом. Я не знал, кто какую любит, но...

– Я люблю лозовое! – закричала Вера.

– А я голубое! – подхватила Варя. – Можно посвотреть?

– Конечно.

Он открыл коробки. Девочки ахнули. Куклы были красивые, дорогие, с настоящими волосами и платьями, как у принцесс.

– Спасибо! – хором сказали они и тут же принялись распаковывать.

Я смотрела на эту сцену. Моё лицо было напряжённым, но в груди уже не было той острой боли, что раньше.

– Ты как? – спросил Андрей тихо.

– Не знаю, – ответила я. – Смотрю и не понимаю, как можно было двадцать пять лет не видеть этого. Как можно было пропустить, как они растут.

– Он понял. И теперь пытается наверстать.

– Не поздновато? – съязвила я.

– Лучше поздно, чем никогда, – сказал Андрей. – Я своего отца восемь лет не видел. И жалею о каждом дне.

Я посмотрела на него. Потом на отца, который сидел на корточках перед внучками и помогал Вере расчёсывать кукле волосы.

– Он смешной, – сказала я.

– Как и все дедушки, – улыбнулся Андрей.

Я усмехнулась. Первый раз за день.

Отец пробыл с нами около часа.

Погулял с девочками, покатал их на карусели, купил мороженое. Я почти не разговаривала с ним, но и не уходила. Смотрела со стороны, держа Андрея за руку.

Когда пришло время прощаться, он подошёл ко мне.

– Спасибо, – сказал он. – За этот час.

– Не за что, – ответила я.

– Можно я приеду ещё?

Я молчала.

– Пожалуйста, – попросил он.

– Да, – сказала я наконец. – Можно.

Он кивнул, погладил девочек по головам, развернулся и пошёл к выходу из парка. Не оборачивался. Но я видела, как он вытирает глаза.

– Поехали домой, – сказала я. – Что-то я устала.

– Поехали.

Девочки уже засыпали в машине, прижимая к себе новых кукол. Я смотрела в окно.

– Андрей, – позвала я любимого.

– М-м-м?

– Спасибо, что был сегодня со мной. Я бы не справилась без тебя.

– Справилась бы, но лучше, что мы были вместе. Я хоть посмотрел на твоего отца. Видный мужик.

Вечером, когда девочки уснули, я спустилась на кухню, где мама пила чай.

– Мам, – сказала я, садясь напротив. – Я хочу тебе кое-что сказать.

– Я знаю, – мама отставила чашку. – Он приезжал.

– Ты откуда…?

– Варя проболталась. С куклой забежала, кричит: «Бабушка, смотри, какой нам дедушка подарил подарок!»

Я усмехнулась.

– Вечно они все растреплют.

– Это дети, – мама вздохнула. – Они не умеют врать. И не должны.

– Мам, – я посмотрела на неё. – Я не могу его простить. Не могу забыть, как он ушёл, как не звонил, как не пришёл ни на один мой праздник. Ни на свадьбу, ни на рождение детей.

– Я и не прошу, – тихо сказала мама.

– Но я могу перестать ненавидеть. – Я замолчала. – Этого достаточно?

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, обошла стол и обняла меня.

– Это больше, чем я смогла, – сказала она. – Я носила эту ненависть двадцать лет. И она меня съела. А ты... ты сильнее.

Я прижалась к матери.

– Мам, а ты его простила?

Мама помолчала.

– Нет, – сказала она. – Но я перестала его ждать. Это другое. А ты... ты дала ему шанс. И себе. Это правильно.

– Ты не злишься?

– Злюсь, конечно, – мама усмехнулась. – Но я злюсь всегда и на всех. Это моё обычное состояние. А ты делай, как считаешь нужным. Я тебя научу кашу варить, но жить своей жизнью – ты должна сама.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

– Спасибо, мама.

– За что?

– За то, что ты есть.

– Дурында, – мама погладила меня по голове. – Иди спать. Завтра у Романа Ивановича госпитализация. Будем провожать.

Мы посидели ещё немного, молча, а потом разошлись по комнатам.

26. Ты сильная, просто забыла об этом.

Юля

Пятница наступила быстрее, чем я ожидала.

Я проснулась в пять утра от того, что Жужа возилась в ногах. Обычно она спала до семи, но сегодня, кажется, чувствовала – что-то происходит. Она перебирала лапами, вздыхала и то и дело поднимала голову, прислушиваясь к голосам из коридора.

Роман Иванович встал рано. Я слышала, как он ходит по комнате, открывает и закрывает шкаф. Андрей помогал ему собираться – тихо, почти без слов.

Я лежала, смотрела в потолок и думала. Две недели. Всего две недели отца мужа не будет с нами.

В семь утра зашуршали девочки.

– Мам, а дедушка уже уехал? – Вера заглянула в спальню, сонная, растрепанная, с зайцем под мышкой.

– Нет, – я села на кровати. – Собирается. Пойдемте провожать.

Варя уже бежала по коридору в одной пижаме, на ходу крича:

– Дедушка! Дедушка, не уезжай без нас!

Мы вошли в комнату Романа Ивановича. Он стоял у окна, одетый, при галстуке. Чемодан стоял у двери, рядом – пакет с книгами и маленькая подушка, которую девочки заставили взять «чтобы не скучал».

– Ну что, хулиганки, – он присел на корточки. – Провожать будете?

– А ты сколо велнешься? – спросила Вера, глядя на него снизу вверх.

– Через две недели. Это... как четырнадцать раз поспать.

– Много, – вздохнула Варя.

– Много, – согласился он. – Но я буду стараться быстрее.

– А ты будешь слушаться влачей? – строго спросила Вера. – Они же плохого не посоветуют.

– Буду, – серьёзно ответил Роман Иванович. – Обещаю.

Девочки обняли его – обе сразу, с двух сторон. Я смотрела и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Этот человек пришел в нашу жизнь всего месяц назад. А теперь он был частью нашей семьи и мы боялись его потерять.

– Ну всё, – сказал Андрей, поднимая чемодан. – Поехали, пап. Врачи ждут.

Роман Иванович поднялся, погладил девочек по головам, потрепал Жужу, которая терлась о его ноги. Потом посмотрел на меня.

– Юля...

– Всё будет хорошо, – сказала я. – Мы вас ждём.

Он кивнул и вышел в коридор. Андрей пошел следом, бросив на меня короткий взгляд:

– Я позвоню.

– Хорошо.

Дверь закрылась. Девочки прилипли к окну, глядя, как папа с дедушкой садятся в машину и уезжают. Варя махала рукой, хотя они уже не могли её видеть. Вера молчала, прижимая к себе зайца.

Жужа села у двери и тихонько заскулила.

– Мам, – сказала Варя, отходя от окна. – А почему Жужа плачет?

– Она скучает, – я присела, погладила собаку. – Она же любит дедушку.

– И мы любим, – вздохнула Вера. – Он хороший.

– Хороший, – согласилась я.

Мы стояли в коридоре втроём и одной маленькой грустной собакой. За окном светало. Где-то на трассе Андрей вёз отца в больницу. А мы остались дома.

– Мам, – вдруг сказала Варя. – А давай печь пивог?

– Какой?

– С яблоками. Дедушка говолил, что он любит с яблоками.

Я посмотрела на неё. На Веру, которая уже кивала. На Жужу, которая перестала выть и навострила уши.

– Давайте, – сказала я. – Будем печь пирог.

Кухня быстро наполнилась запахом муки, корицы и яблок.

Девочки стояли на табуретках, мешали тесто, пачкались в муке и пытались стащить кусочки яблок, пока я не вижу. Жужа сидела в углу и ждала, когда что-нибудь упадет на пол.

– Мам, – спросила Вера, высыпая сахар в миску (половина, рассыпалась мимо). – А дедушка Ома выздоловеет?

– Должен, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– А если нет?

– Вела, не надо так говолить, – Варя строго посмотрела на сестру. – Дедушка обещал. Он слово девжит.

– Откуда ты знаешь?

– Он мой дедушка. Я знаю.

Я слушала их и улыбалась. Такие маленькие, а уже верят. Уже умеют любить и умеют ждать.

На кухню вошла мама – в халате, непричесанная, с заспанными глазами.

– Чего это вы в такую рань? – она остановилась на пороге, оглядывая кухню. – Пироги печёте?

– Дедушке в больницу, – объяснила Варя. – Чтобы он не гвустил.

– А, – мама кивнула. – Понятно. Ну, давайте, я помогу. А то вы тут всё взорвете без меня.

Она закатала рукава, забрала у Веры венчик и принялась взбивать тесто. Я смотрела на это волшебство и улыбалась мамочке-кудеснице.

– Мам, – тихо сказала я. – Спасибо тебе.

– За что? – не поворачиваясь, спросила она.

– За то, что ты есть. За то, что не ушла. За то, что ждала.

Она замерла на секунду, потом продолжила взбивать.

– Дурында, – сказала она. – Куда я уйду? Вы – моя семья.

Я подошла, обняла её со спины, прижалась щекой к плечу.

– Я люблю тебя, мама.

– И я тебя, – она вздохнула. – Даже когда вы все меня бесите.

– Это взаимно, – усмехнулась я.

Девочки захихикали. Жужа гавкнула, выпрашивая какую-нибудь вкусняшку.

Через час перед нами стоял пирог.

Румяный, рассыпчатый, с яблочными дольками, которые таяли во рту. Девочки сами вырезали из остатков теста сердечки и прилепили сверху. Варя сказала, что это «чтобы дедушка знал, что мы его любим». Вера добавила, что «сердечек должно быть много, потому что любви много».

Я сфотографировала пирог и отправила Андрею.

«Передай Роману Ивановичу. Девочки пекли. С любовью».

Через десять минут пришёл ответ. Фото отца в больничной палате. Он сидел на кровати, держал телефон в руках, и улыбался. Впервые за долгое время – по-настоящему, без боли, без страха.

«Сказал, что это лучший пирог в его жизни. И что очень вас любит».

Я показала фото девочкам.

– Смотрите, дедушка улыбается.

– Дедушка квасисый, – сказала Вера. – Как папа.

– Папа молодой, а дедушка ставый, – возразила Варя.

– Наши мужчины, все красивые и молодые, примирила их мама. – А теперь давайте дружно есть пирог, пока горячий.

Мы сидели на кухне вчетвером (и Жужа в компании), пили чай с пирогом, и жизнь казалась почти нормальной. Почти. Потому что одного человека не хватало. А быть может двоих.

Двоих отцов, которые снова вернулись в нашу жизнь и теперь нам придётся с этим жить.

Вечером, когда девочки уснули, я вышла на крыльцо.

Андрей еще не вернулся – он хотел дождаться, пока отца устроят, подпишут все бумаги. Я смотрела на звезды и думала. О том, как быстро всё меняется. Еще месяц назад я хотела развода. А теперь мы лечили одного отца, мирились с другим и пекли пироги для свекра в московскую больницу.

За спиной зашуршало. Мама вышла, кутаясь в шаль.

– Не спишь?

– Не могу, – я покачала головой. – Думаю.

– О чём же?

– О том, как странно устроена жизнь. Всё переплетается. Боль, любовь, прощение. И ты никогда не знаешь, что будет завтра.

– А завтра будет новый день, – мама села рядом. – И новый пирог. И новый звонок из больницы. И новые рисунки от внучек. И так – до бесконечности..

– Значит, это и есть жизнь?

– Мы сами строим жизнь такой, какой она будет. Мы архитекторы, как ты захочешь так и будет. Главное – не наломать дров, как твой биологический отец, потому что потом очень сложно бывает все собрать по крупицам. А прощения порой бывает можно и не дождаться.

Я прижалась к маминому плечу. Она поцеловала меня в висок и обняла.

– Ты сильная и мудрая, мама.

– Нет, – она погладила меня по голове. – Я просто старая и упрямая. Это ты сильная и всегда такой была. Просто забыла.

– Спасибо.

– Не за что, дочка. Не за что.

Мы сидели на крыльце, смотрели на звезды и молчали. А в доме спали наши девочки и Жужа.

А где-то далеко, в Москве, в белой палате, лежал Роман Иванович и, наверное, тоже смотрел на небо.

И думал о том же.

О семье.

Первая неделя госпитализации пролетела быстро. Мы звонили каждый день.

Девочки передавали рисунки, я – пироги (теперь уже с разными начинками), Андрей – новости с работы.

Роман Иванович проходил обследования, сдавал анализы, привыкал к палате и соседям. Врачи говорили, что динамика положительная. Что организм отвечает на терапию.

Что есть надежда.

А мы ждали и верили, потому что это всё, что нам оставалось.

27. Самый любимый мой дурачок!

Две недели спустя.

Я стоял у выхода из больницы и боялся дышать.

Он вышел не сразу. Сначала дверь долго не открывалась, и я успел придумать сотню страшных сценариев. А потом стеклянная дверь разъехалась в стороны, и я увидел его. Худого, бледного, с тем самым чемоданом и подушкой, которую девочки заставили взять «чтобы не скучал». Живого.

– Ну, сынок, – сказал он, подходя. – Принимай обратно.

Я обнял его и не мог разжать руки. Он был живой. Он вернулся.

– Как ты? – спросил я в его плечо.

– Жить буду, – он похлопал меня по спине. – Врачи сказали, болезнь отступила. Не до конца. Но я получил годы. Может, пять, может, десять. А это, сынок, целая жизнь.

– Не жизнь, – поправил я, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза. – Подарок.

Он кивнул, и я увидел, как блеснули его глаза.

– Поехали домой, – сказал я. – Тебя там заждались.

Дома был праздник.

Девочки нарисовали плакат, Жужа носилась по коридору с его тапком в зубах, Юля пекла тот самый яблочный пирог.

– Дедушка! – закричали Вера и Варя, когда он переступил порог. – Ты велнулся!

Они повисли на нём с двух сторон. А я смотрел и думал: вот оно, счастье. Простое, человеческое. То, за что не нужно платить миллионы. То, что можно только заслужить. И сохранить.

Мы сели за стол. Все вместе. Пили чай, ели пирог, говорили о пустяках. И это было важнее любых слов.

Ночью, когда девочки уснули, а отец ушёл в свою комнату, мы с Юлей остались на кухне.

Я смотрел на неё. На свою жену, которая полтора месяца назад хотела развода. Которая устала, вымоталась, потеряла надежду. Которая поехала к отцу, которого не видела двадцать пять лет, ради чужого человека. Ради моего отца.

– Юль, – сказал я. – Можно я тебе кое-что скажу?

– Говори, – она отпила чай.

– Две недели, которые ты мне дала, изменили всё. Я научился быть отцом. Я не путаю Веру с Варькой. Я умею варить кашу – не идеально, но хотя бы не убегает. Я знаю, во сколько у них тихий час и какие книжки они любят.

– Я заметила, – она улыбнулась.

– Я вернул отца, – продолжал я. – Потерял работу, но нашёл лучшую. Я понял, что деньги это не главное. Главное – это вы, ты и девочки. И наши родители, которые снова с нами.

– Ты не потерял работу, – напомнила она. – Тебя повысили.

– А, точно, – я усмехнулся. – Ну, значит, просто стал богаче и счастливее.

Она поставила чашку, посмотрела на меня.

– Андрей, к чему ты ведёшь?

Я глубоко вздохнул и достал конверт. Протянул ей.

– Я хочу тебя кое о чём спросить.

Она взяла конверт, открыла. Вытащила билеты. Два. На Мальдивы. На три недели.

– Что это? – она подняла на меня глаза.

– Это наш медовый месяц, – сказал я. – Тот, который мы не провели десять лет назад. Три недели. Только ты и я. Без детей, без собак, без родителей, без больниц. Только море, солнце и наша любовь.

– Андрей... – она смотрела на билеты, и я видел, как в её глазах появляются слёзы. – А как же девочки? Как же твой отец? Как же...

– Девочки останутся с папой и твоей мамой, – перебил я. – Они справятся. Мы будем на связи каждый день. Мы заслужили этот отпуск, Юль. Ты заслужила. Я заслужил. Наша семья заслужила.

Она молчала. Я смотрел на неё и боялся, что она скажет «нет».

– А что, если я скажу «да»? – тихо спросила она.

– Тогда я буду самым счастливым человеком на свете, – ответил я.

Она усмехнулась, вытерла глаза.

– Ты дурачок, Андрей.

– Знаю.

– Самый любимый мой дурачок.

– Это я тоже знаю.

Она встала, подошла, села ко мне на колени и обняла за шею. Прижалась и меня накрыло теплом и ее ароматом.

– Я согласна, – сказала она. – Поехали. На наш второй медовый месяц.

Я поцеловал её. Долго, как в тот раз, когда мы только поженились.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Я знаю, – ответила она. – И я тебя люблю. Даже когда ты такой несносный.

Мы сидели на кухне, обнявшись, а за окном смеркалось. Где-то в комнате спали наши дочери. И Жужа с любимой тещей. И мой отец. И наша семья, которая наконец-то стала целой.

Утром выходного дня я проснулся раньше всех и пошёл варить манную кашу. Ту самую, которая когда-то убежала. Теперь она не убегала. Я помешивал, смотрел, как она пузырится, и чувствовал себя почти профессионалом.

– О, смотрю, ты освоился, – раздался голос из коридора.

Отец стоял на пороге, в пижаме, с Жужей на руках.

– Учусь у лучших, – улыбнулся я.

На кухню спустилась Юля. Сонная, растрепанная в моей футболке. Чмокнула меня в щеку и мягко прижалась. Моя… моя.

– Пахнет вкусно.

Вбежали девочки. В пижамах, с зайцами под мышками.

– Дедушка! – закричала Вера. – Мы тебе новый лисунок налисовали!

Они протянули ему лист. Большой дом, много человечков, солнце. И подпись: «МОЯ СЕМЬЯ».

– Повесим на стену? – спросил отец.

– Облизательно! – хором ответили девочки.

Я снял кашу с плиты. Юля разлила кофе. Теща поливала цветы. Жужа сидела на коленях у отца и смотрела на всех с высоты своего маленького величия

И в этот момент раздался звонок в дверь.

– Я отквою! – крикнула Вера и побежала в прихожую.

Я пошёл за ней. На всякий случай.

На пороге стоял Виктор Сергеевич. С двумя коробками кукол и коробкой конфет. Растерянный, неловкий.

– Мам! – закричала Вера. – К нам пвишел еще один дедушка!

Из кухни вышла Юля. Увидела отца, замерла.

– Проходи, – сказала она тихо. – Мы как раз завтракаем.

Из кухни вышел отец. Они встретились взглядами. Два отца. Два человека, которые когда-то исчезли из жизни своих детей. И которые теперь вернулись.

– Проходите, Виктор Сергеевич, – сказал отец и протянул руку. – Места всем хватит.

Виктор Сергеевич пожал ему руку.

– Идём, – сказала она. – Андрей сегодня в ударе. Научился варить кашу.

– Неужели? – усмехнулся Виктор Сергеевич.

– Не без труда, – ответил я.

Мы пошли на кухню. Все вместе. Два отца за одним столом. Девочки с новыми куклами. Жужа, стащившая печенье. И мы с Юлей.

Я смотрел на них и думал: вот она, моя семья. Сумасшедшая, шумная, неидеальная, но моя.

Перед отъездом я зашёл в гостиную.

На стене висели рисунки. Старые и новые. Зебра с моим лицом в галстуке, под которой детским почерком было подписано: «ПАПА ТЫ ЗЕБРА». И рядом – большой дом, много человечков, солнце. И надпись: «МОЯ СЕМЬЯ».

– Это мы, – сказала Вера, подойдя сзади.

– Вижу, – я присел на корточки. – А кто тут кто?

– Вот это ты. Это мама. Это я. Это Валя. Это дедушка Вома. Это дедушка Витя. А это Жужа.

– А где бабушка?

– Бабушка цветы поливает, – серьёзно сказала Варя, подходя ко мне. – Она на улице.

Я засмеялся и прижал девчонок к себе.

– Пап, – спросила Вера. – А вы с мамой плавда уедете?

– Правда, – я вздохнул. – Но мы вернемся. Обещаю. Время пролетит очень быстро, вы даже глазом моргнуть не успеете.

– Молгнули! – одновременно крикнули дочки и засмеялись.

– Это слишком быстро. Надо моргать медленнее.

– Вот так, вот так? – спрашивали они поочередно и жмурили глазки.

Я поцеловал их крепко-крепко, а они продолжая смеяться и моргать, убежали во двор играть.

А я остался стоять перед рисунками. И смотрел на полосатую лошадь.

Папа ты ЗЕБРА. По-моему, это самое чудесное и смешное, что я видел в жизни.

Через неделю мы с Юлей летели на Мальдивы. В самолёте Юля взяла меня за руку.

– Спасибо тебе, – сказала она.

– За что?

– За то, что не сдался. За то, что поверил. За то, что дал мне шанс.

– Это ты мне дала шанс, – ответил я.

Она покачала головой.

– Мы дали шанс друг другу. И теперь у нас есть всё.

– Что?

– Будущее. Наше общее будущее.

Самолёт взлетел. За окном проплывали облака. А я держал её за руку и знал: это только начало.

Нашей новой жизни.

Нашей семьи.

Нашего счастья.