Текст книги "Папа (не) в разводе. Курс молодого папаши (СИ)"

Автор книги: Алена Скиф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Папа (не) в разводе. Курс молодого папаши
Алёна Скиф

1. Я полюбила другого.

– Женя, меня ни с кем не соединять? У меня сейчас будут переговоры с Китаем, – произнес я довольно спокойно по громкой связи и поднялся, чтобы надеть пиджак. Переговоры с важными поставщиками, которые могут обеспечить нас контрактами на весь будущий год.

– Хорошо, Андрей Романович, как скажете, – приятным голоском пропела моя помощница, и я в очередной раз хмыкнул от удовольствия. Какая же она лиса. Красивая, но хитрая жопа. Кстати, жопа у нее и правда красивая. Так бы и помял эти булки в перерыве. Хм… о чем это я? – Может быть кофе принести?

– Давай, но только быстро. У меня всего пять минут.

– Уже бегу, Андрей Романович, – она отключилась.

Я снова сел в кресло, посмотрел на яркую фотографию своей семьи. Жена и дочери-близняшки. Самые близкие и родные мне люди. Юлька улыбается так, что у меня до сих пор сердце заходится, хотя восемь лет вместе. А девчонки… Вера и Варя. Какие же они лапочки. Надо будет купить им по огромному плюшевому мишке, когда вернусь из командировки.

Люблю их больше жизни и обязательно в этом году буду чаще бывать дома и проводить с ними время. Вот съезжу еще в одну командировку в Китай, а потом еще в Казахстан и вроде как все. И точно… пойду в отпуск. Надоело.

Я откинулся на кресло и посмотрел на часы. До важного звонка оставалось десять минут. Я открыл ноут, настроил видео на проектор (на стене) и положил перед собой документы. Для солидности. На самом деле, я знал все от и до, что там написано. Сам составлял предложение для китайцев, но сейчас что-то нервничал. Может быть потому что контракт этот был на несколько сотен миллионов рублей. Хотя, я продажник от Бога, могу эскимосам лед зимой продать, а тут че-то распереживался.

И тут ни с того ни с сего дверь моего кабинета с грохотом раскрылась.

Обычно Женя стучалась и входила, словно плыла. Знаете, этот ансамбль "Березка", девушки там в платьях длинных движутся, словно парят над полом. Вот и Женька так же умела. А тут дверь как бабахнула об стену, что портрет президента всея Руси чуть не упал, а заодно и моя нервная система рухнула в тартарары.

А дальше начался какой-то ад!

Мои пуговки, мои кнопочки, девочки-близняшки ворвались в мой кабинет с воплем и начали носиться по нему, словно по детской площадке.

– Папа, папочка! Здлавствуй! – верещала одна моя дочь в розовом платье в горошек, бегая вокруг кресла и размахивая какой-то блестящей погремушкой. Откуда у нее погремушка? Ей четыре года!

– Папуля, а где у тебя шоколадные конфеты? – верещала вторая в таком же платье, только горошки были синие (или мне казалось?), запрыгнув на диван и начав подпрыгивать на нем, как на батуте.

Бля… как их различать? Я так и не научился. Просил же Юлю одевать их по-разному. Неееет! Как будто специально, как будто мне назло, всегда одевает их одинаково. Ты, мол, отец родной, так будь любезен, отличать своих детей.

– Паааап, а пап? А где у тебя тут иглушки? – спросила та, что прыгала на диване. Кажется, Варя. У Веры взгляд хитрее, а эта – ураган.

– Варюш, это рабочий кабинет отца, здесь нет игрушек, – ответил я максимально спокойным голосом, одним глазом поглядывая в раскрытую дверь, пытаясь увидеть хоть кого-нибудь, кто бы мог меня спасти. Но проем зиял пустотой.

И в этот момент та, что на диване, подпрыгнула особенно сильно и… диван жалобно скрипнул, накренился. У меня сердце в пятки ушло. Это же диван за сто тыщ евро, итальянский, ручная работа!

– Варя! Сядь нормально! – рявкнул я, но было поздно. Диван устоял, но мои нервы – нет.

Та, что в горошек, тем временем добралась до моего стола и схватила маркер для доски.

– Пап, а можно я на стене полисую? – спросила она, глядя на меня огромными невинными глазами. И, не дожидаясь ответа, начала выводить каракули прямо на моей презентации для китайцев, которая висела на стене рядом с проектором.

Я вскочил.

– Вера! Нет! Положи маркер! Это важные документы!

Вера? Варя? Какая разница!

Я метнулся к стене, пытаясь отнять маркер, но дочь с визгом увернулась и побежала к дивану, где вторая уже нашла пульт от телевизора и смотрела на меня с вопросом:

– Пап, а тут мультики можно? Я хочу Мимимишек!

– Нет! Не нажимай! Там сейчас...

Поздно.

По видеосвязи пошел вызов. Экран мигнул, и вместо Мимимишек на стене появилась заставка видеоконференции. Я замер. Вера (или Варя?) замерла с пультом в руках. Вторая дочь замерла с маркером. Мы все замерли втроем, глядя на экран, где через несколько секунд должна была появиться делегация из Китая.

И тут, в эту идеальную минуту тишины, в кабинет вплыла Женя.

– Андрей Романович, ваш кофе, – пропела она, делая свои "березковые" шаги, и застыла, увидев картину маслом: я в пиджаке, но без галстука (галстук болтался где-то на плече), две маленькие девочки в одинаковых платьях, одна с маркером у стены с каракулями, вторая с пультом наизготовку.

– А чего у вас дверь открыта? – почему-то спросила Женя. – Чьи это дети?

– Мои, блять! – рявкнул я и тут же осекся, зажимая рот рукой. – То есть, это мои дочери. Варя и Вера.

Женя округлила глаза. Девочки уставились на Женю. В воздухе повисла тяжелая пауза, которую прервал голос из динамиков:

– Техническое соединение установлено. Ожидайте подключения участников.

Я похолодел.

– Женя! Уведи их! Срочно! – зашипел я, пытаясь одновременно выхватить маркер у одной и пульт у другой.

Но Женя стояла столбом, глядя на девочек с таким выражением, будто видела инопланетян.

– Простите, я не знала, что они придут к вам, – пролепетала она. – Кофемашина сломалась, и я бегала за Сереженькой...

– Каким на хер Сереженькой, Женя? – взорвался я, пытаясь удержать подмышкой одну дочь и дотянуться до пульта во второй. – Ты видишь, что тут творится?!

– Наш слесарь-ремонтник, – виновато пропищала Женя и, вместо того чтобы помочь, медленно попятилась к двери, глядя на меня с ужасом и, кажется, с брезгливостью. Типа, фу, какие-то дети, при чем тут я?

Она поставила кофе на край стола (так, что чашка жалобно звякнула) и испарилась. Дверь за ней тихонько закрылась.

– Женя! Сука! – заорал я, но было поздно.

На экране загорелась картинка: большой переговорный зал в Пекине, человек восемь китайцев в строгих костюмах и во главе – мистер Ли, главный переговорщик, с непроницаемым лицом.

Я замер. Девочки замерли. Китайцы замерли, глядя на экран.

В кадр попало: я, взлохмаченный, в пиджаке нараспашку, с красным лицом, под мышкой у меня брыкается ребенок в розовом платье, второй ребенок сидит на диване и сосредоточенно тычет в пульт, а на стене за моей спиной красуется корявый рисунок – солнышко, цветочек и подпись "ПАПА" (явно детской рукой). Хорошо, что это слово, а не из трех букв.

– Нихао, господин Андрей, – раздался спокойный голос мистера Ли. Английский у него был идеальный, с легким акцентом. – Мы не вовремя? У вас, кажется, совещание с важными клиентами?

Он едва заметно улыбнулся.

Китайцы за его спиной зашевелились, кто-то прикрыл рот рукой, кто-то закашлялся.

– Нихао, мистер Ли, – выдавил я улыбку, пытаясь одной рукой усадить дочь на диван, а второй отобрать пульт у второй. – Нет-нет, все в порядке. Это мои... ассистенты. Юные ассистенты. Мы тут проводим... профориентацию.

Вторая дочь (кажется, Варя) вырвалась и снова подбежала к столу.

– Пап, а это дядя? – ткнула она пальцем в экран, где висел мистер Ли. – А че он такой узкоглазый? Он плохо видит?

У меня волосы зашевелились на затылке.

– Варя! Нельзя так говорить! – зашипел я, зажимая ей рот рукой.

Вторая (теперь уже точно Вера) спрыгнула с дивана, подбежала к столу и схватила Женин кофе.

– Пап, а это можно пить? А то мама говорит, что ты пьешь всякую гадость, от которой у тебя пузо растет.

– Вера! Положи! Там горячо!

Поздно. Вера сделала глоток, скривилась и выплюнула кофе обратно в чашку. Чашка покачнулась, кофе пролился на мои документы. Идеально составленный контракт на несколько сотен миллионов рублей превращался в мокрое коричневое месиво.

Я закрыл глаза.

На секунду.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Или сквозь этот итальянский диван.

– Господин Андрей, – снова раздался голос мистера Ли. В его тоне появились нотки любопытства. – Вы говорили, что у вас есть уникальное предложение по логистике. Мы готовы слушать. Но, может быть, вы сначала решите вопросы с... профориентацией?

Китайцы за его спиной уже откровенно переглядывались и улыбались.

Я открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но в этот момент дверь снова открылась.

Сначала я увидел только ноги.

Длинные, красивые, в туфлях на каблуках, которые я обожал. Потом платье. Новое, синее, которое я раньше не видел, облегающее фигуру так, что у меня пересохло во рту. Потом знакомые руки, глаза, волосы, уложенные в новую прическу.

Юля.

Моя жена.

Она вошла в кабинет, окинула нас взглядом и улыбнулась. Спокойно, красиво, как улыбается женщина, которая всё решила и больше не нервничает.

Она подошла ко мне, поправила мне галстук (который болтался где-то на плече), чмокнула в щеку и повернулась к дочерям.

– Девочки, идите к машине, папа занят. Подождите меня там.

И девочки, эти маленькие монстры, которые минуту назад громили мой кабинет, послушно кивнули и выбежали вон, схватив по дороге маркер и пульт (пульт, кстати, Вера так и не отдала).

Юля проводила их взглядом, потом посмотрела на экран, на мистера Ли, слегка кивнула ему (он ответил легким поклоном), перевела взгляд на меня и произнесла тем самым мягким, но убийственно спокойным голосом, от которого у меня всегда холодело внутри:

– Андрей, я ухожу от тебя, – сказала жена, словно собралась в булочную.

– В смысле? Куда уходишь?

В голове словно лопнул мыльный пузырь и обрызгал меня пеной. Стало липко и неприятно.

– Я полюбила другого, поэтому решила, что будет лучше, если мы разведемся. Ты же не против?

2. Я четыре года одна, Андрей!

Я стоял посреди кабинета еще минут пять после того, как дверь закрылась. Китайцы вежливо попрощались (мистер Ли сказал что-то про «семейные ценности» и предложил перенести встречу на завтра), я кивнул, отключился и просто рухнул в кресло.

Развод? Она уходит к другому. Юля меня разлюбила.

Шутка? Это же шутка? Юля любит пошутить. Она всегда шутит. Помню, как на годовщину свадьбы сказала, что уезжает навсегда, а сама спряталась в шкафу и оттуда выпрыгнула с тортом. Смеялась потом неделю.

Да, точно. Это шутка. Просто она обиделась, что я редко бываю дома. Ну ничего, вечером приеду, цветы куплю, поговорим по душам, обниму её покрепче... и вспомним, как это – не спать в разных койках.

Я глянул на разлитый кофе, на рисунок на стене (солнышко и "ПАПА" – это же Вера старалась, дурочка), и вдруг так тепло стало. Мои девчонки. Моя семья.

***

Вечером я ехал домой с букетом красных роз (две дюжины, как она любит), коробкой конфет для тещи (на всякий случай) и двумя огромными плюшевыми зайцами для Веры и Вари. Зайцев еле впихнул на заднее сиденье, они мордами в потолок упирались.

Настроение было боевое. Сейчас приеду, устроим вечер примирения. Может, теща заберет девчонок к себе на часик? А мы с Юлей...

Я мечтательно улыбнулся, паркуясь у дома. Наш загородный дом, три этажа, участок, качели во дворе – всё как она хотела.

Юля говорила: "Здесь наши дети будут бегать босиком по траве".

Бегают, конечно. И по траве, и по лужам, и по моим нервам.

Ключ повернулся в замке. В прихожей горел свет, пахло чем-то вкусным (пирог? Юля пекла? Отлично!). Я уже открыл рот, чтобы крикнуть: "Я дома, мои хорошие!", как услышал голос из гостиной.

Юля говорила по телефону. Громко. Видимо, с подругой… или с тещей?

– ...Кать, ты даже не представляешь. У нас секс с ним был последний раз четыре года назад, когда мы дочек зачали. Четыре года, Кать! Я уже забыла, как это – когда мужчина тебя обнимает не для того, чтобы спросить, где его носки.

Я замер в прихожей. Букет роз почему-то стал тяжелым, как бетонная плита.

– Нет, он, конечно, хороший мужик, – продолжала Юля. – Но какой он отец, если он их не видит? Он Веру от Вари отличить не может! Вчера Варя подходит ко мне и говорит: "Мама, а папа назвал меня Верой". Представляешь? Четыре года дочкам, а он их имена забыл!

Я сглотнул. Ком встал поперек горла.

– А эта его помощница, Женечка... – голос Юли стал злым. – Я не дура, Кать. Я вижу, как она на него смотрит. И он, кстати, тоже на неё смотрит. Я видела фото в инстаграме корпоратива. Знаешь, как он на неё пялился? Как на кусок мяса! А на меня так уже лет пять не смотрит.

Я хотел войти, хотел сказать, что это не так, что Женя – просто дура, которая вешается на шею, а я... а я... А что я? Я действительно на неё смотрел. Сегодня утром, между прочим, про её "булки" думал.

Стыдно стало. До зубного скрежета стыдно.

– Всё, Кать, я решила, – голос Юли стал жестким. – Или он меняет свою жизнь, или я меняю мужа. Я так больше не могу. Я молодая женщина, я хочу быть любимой, хочу чувствовать себя желанной, а не мебелью! Пусть катится к своей Женечке, раз она такая замечательная. А я няню найму. Няня хоть денег меньше жрет, чем он на свои командировки тратит.

Я медленно поставил цветы на тумбочку. Зайцы остались в коридоре. Конфеты – в пакете.

Я вошел в гостиную.

Юля стояла у окна, спиной ко мне, в том самом синем платье. Красивая. Родная… Чужая.

– Юль, – позвал я тихо.

Она вздрогнула, резко обернулась. В глазах – сначала испуг, потом злость, потом... пустота. Такая страшная пустота, когда человек уже всё решил.

– Ты слышал? – спросила она спокойно. – Ну и хорошо. Не надо будет повторять дважды.

Она нажала отбой, бросила телефон на диван и скрестила руки на груди.

– Андрей, давай сразу. Я устала. Дети спят, можешь не шуметь. Разговор будет короткий.

– Юль, подожди... – я шагнул к ней, протянул руку. – Давай поговорим нормально. Я понимаю, я виноват...

– Виноват? – она вдруг сорвалась. Глаза наполнились слезами, но голос звенел сталью. – Ты виноват? Андрей, ты вообще существуешь в этой семье? Ты знаешь, какой зуб у Вари выпал? Ты знаешь, что Вера боится темноты и спит с ночником? Ты знаешь, какого размера обувь они носят?!

Я молчал. Я не знал. Я не знал. Блять! Я знаю китайский, но не знаю, какого размера одежду носят мои дочери.

– Я четыре года одна, Андрей! Четыре года я тащу этот дом, этих детей, эту жизнь! А ты... ты приезжаешь раз в месяц, пахнешь чужими духами (я дернулся, но она не дала вставить слово), тискаешь детей пять минут и снова уезжаешь! Ты думаешь, я не знаю про Женю? Ты думаешь, я слепая?

– Юля, нет у меня ничего с Женей! – взмолился я. – Она просто помощница, она ко мне клинья подбивает, а я...

– А ты что? – Юля шагнула ко мне, в глаза заглянула. – Ты ей отказываешь? Ты её отшил? Или ты просто ещё не успел, потому что всё время в командировках?

– Да нет же! Все не так. – Я схватил её за плечи. – Юль, я люблю тебя! Только тебя! Женя мне никто, понимаешь? Я дурак, я работал, я думал, что так правильно, что семья обеспечена, что...

– Обеспечена? – она вырвалась. – Андрей, мне не нужны твои деньги! Мне нужен муж! Мне нужен отец моим детям! Ты сегодня Веру назвал Варькой! При китайцах! Стыд-то какой…

Она всхлипнула и отвернулась к окну. Плечи её вздрагивали.

У меня внутри всё оборвалось. Я подошел сзади, обнял, прижал к себе. Она пыталась вырваться, но я держал крепко.

– Прости меня, – шепнул я в её волосы. – Прости, дурака. Я правда не знал. Я правда не понимал, как тебе тяжело.

– Отпусти, – глухо сказала она. – Отпусти, говорю. Слишком поздно.

– Не поздно. Юль, не поздно. Я всё исправлю. Клянусь.

Она резко развернулась, вырвалась и отошла к двери. Глаза красные, тушь размазана, но взгляд – острый, как нож.

– Исправишь? – горько усмехнулась она. – Ты даже не знаешь, кто из них Варя, а кто Вера. Пойди, проверь. Они спят. Сможешь отличить?

Я вышел в коридор, поднялся на второй этаж, зашел в детскую. Тихо, только сопение. Две кроватки, два одеяла, два хвостика на подушках.

Я смотрел на них и понимал: я правда не знаю. Совсем. Одинаковые, как две капли воды.

Я вернулся в гостиную. Юля стояла там же, где я её оставил. В руках – мой чемодан.

– Юль... – начал я.

– В какой кроватке Варя? – перебила она. – Справа у окна или слева у двери?

Я молчал.

– Вот видишь, – она поставила чемодан у моих ног. – Ты чужой в этом доме, Андрей. Ты просто квартирант, который приносит деньги.

– Юля, дай мне шанс, – я шагнул к ней. – Я возьму отпуск. Прямо завтра. Буду дома, буду с детьми, буду с тобой. Научусь различать, научусь готовить, научусь всему. Только не уходи.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Взяла паузу.

– Отпуск, – повторила она. – На сколько?

– На месяц. На два. Сколько скажешь.

– Две недели, – сказала жена жестко. – У тебя есть две недели, Андрей. Я уезжаю с мамой в санаторий. Завтра же. Ты остаешься с детьми. Один. Без няни, без помощников, без Женечки твоей.

Я сглотнул.

– Если через две недели я вернусь и увижу, что ты не научился их различать, не знаешь, что они любят на завтрак, во сколько у них тихий час и какие у них любимые сказки... если я увижу, что дом развален, а дети несчастны... – она сделала паузу. – Я подам на развод. И найму няню. Андрей, няня, действительно обходится дешевле. И от неё хотя бы не пахнет чужими духами.

– Я все сделаю, родная. Только…

– Посмотрим! – серьезно заявила она, развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.

Я сел на диван и закрыл лицо руками.

Блять, вот это я вляпался!

3. Жужечка плиехала!

Я не спал всю ночь.

Ворочался на диване в гостиной, слушал тишину и думал. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я, два четырехлетних урагана и маленькая собачка, которая, судя по голосам из спальни Юли, сегодня тоже впишется в эту авантюру.

Под утро я провалился в тревожную дрему, и мне приснилось, что я на переговорах, а вместо китайцев передо мной сидят Вера и Варя в строгих костюмах и с указками в руках. Они стучат по столу и хором говорят:

«Нихао, папа. Твои условия нам не подходят. Мы требуем шоколадные конфеты и мультики».

Проснулся я от того, что кто-то прыгнул мне на живот.

– Папа! Папа, вставай! Мама уезжает! – орала мне прямо в ухо та, которая прыгала. Кажется, Варя.

– А мы остаемся с тобой! – вторая залезла на диван с другой стороны и начала теребить мое ухо. – А ты будешь нам кашу варить? А ты умеешь?

– Умею, умею, – пробормотал я, пытаясь сесть и не сбросить при этом детей на пол. – Конечно, умею. Что там варить-то?

Девочки переглянулись.

– Мама глечку валит, – сказала одна.

– А еще маньку, – добавила вторая. – Но маньку я не люблю.

– А я люблю!

– А я не люблю!

– А я больше люблю псонку!

Они заспорили, и я понял, что сейчас начнется война. Пришлось подниматься и тащить обеих на кухню, надеясь, что там меня ждет кофе и, может быть, инструкция по эксплуатации детей, которую Юля забыла на видном месте.

Кофе не было.

Инструкции тоже.

Меня резко окатило паникой, но я постарался взять себя в руки.

На кухне уже стояла Юля. В шелковом халате, с чашкой в руках, собранная, спокойная и такая красивая, что у меня защемило сердце. Она даже не смотрела в мою сторону – только на детей.

– Девочки, идите умываться и чистить зубы. Бабушка скоро приедет, поедем в аэропорт.

– А папа с нами поедет? – спросила одна из дочек (кажется, Вера).

– Папа всех нас отвезет, – ответила Юля и наконец перевела на меня взгляд. Холодный, вежливый, чужой. – Ты же отвезешь, Андрюш?

– Конечно, – кивнул я и улыбнулся. – Всё сделаю, милая.

Она ничего не сказала, только хмыкнула и ушла в спальню собирать чемоданы.

Через полчаса дом напоминал филиал сумасшедшего дома. Дети носились по коридору с криками «Мы едем в аэропорт!», Юля пыталась поймать их, чтобы переодеть в дорожную одежду, а я стоял посреди этого хаоса с двумя чашками кофе ( в одной был мой кофе, в другой – жены) и пытался понять, где мои ключи от машины.

И тут раздался звонок в дверь.

– Я отклою! – заорала Варя и рванула в прихожую.

– Стой! Не открывай, я сама! – крикнула Юля, но было поздно.

Я вышел в коридор и увидел картину маслом: дверь распахнута, на пороге стоит моя теща, Татьяна Ивановна, а у ее ног – маленькое трясущееся существо, которое, судя по звукам, пыталось облаять весь мир, но вместо лая издавало какой-то писк.

– Жужа! Жужечка плиехала! – завизжали девочки хором и бросились к собаке.

Я посмотрел на это существо.

Маленькая чихуахуа, размером с тапок, в смешном вязаном свитерке, с огромными глазами, полными ужаса и презрения ко всему человечеству одновременно.

– Андрей, – теща выпрямилась и посмотрела на меня так, будто я был тараканом, которого она собиралась раздавить. – Это Жужа. Она останется с вами.

– В смысле, останется? – я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

– В прямом. – Теща шагнула в дом, и я увидел, что за ней волочится огромный чемодан. Нет, не чемодан, это был баул. Целый багажный отсек. – Я не могу оставить ее в гостинице, а везти с собой в санаторий – ей там не место. Так что Жужа поживет у вас.

Она открыла баул, и я обалдел. Там было всё: мисочки (две штуки, для воды и для еды), корм (пакетов пять, разных), консервы (баночки, как детское питание), одежда (вязаные свитерки, курточка, дождевик!!! Что бля…?), лежанка (розовая, с бортиками), пеленки (упаковка), поводок (кожаный, с блестящими стразами) и даже какая-то расческа.

– Это что, всё этой псины? – спросил я тупо.

– Это лишь минимум, – отрезала теща. – Кормить три раза в день, только этот корм. Ничего со стола не давать! Гулять два раза, утром и вечером, на поводке. Не снимать! На ночь класть лежанку рядом с кроватью, она одна боится спать. Если плачет надо будет погладить. И следи, чтобы девочки ее не тискали сильно, у Жужи очень тонкая натура, а еще… нервы.

Я посмотрел на Жужу. Жужа посмотрела на меня. В ее глазах читалось: «Только попробуй ко мне приблизиться, я тебе все тапки обоссу».

– Татьяна Ивановна, – начал я жалобно, – у меня тут дети, две штуки, я вообще-то первый раз с ними остаюсь...

– А Жужа будет третьим ребенком, – перебила теща. – И, в отличие от некоторых, она хотя бы не будет путать моих внучек с кем попало.

Она подхватила свой маленький дамский чемоданчик и прошествовала в гостиную, оставив меня в прихожей с баулом, собакой и двумя детьми, которые уже пытались натянуть на Жужу свитерок задом наперед.

– Девочки, не трогайте Жужу! – крикнул я.

– Она сама к нам лезет! – засмеялась Варя.

Жужа не лезла. Жужа пыталась спрятаться под тумбочкой, но свитерок мешал.

Но я почему-то был уверен, мои дети натянут этот свитерок на псину и дадут прос…ся любому в этом доме. Даже мне!