Текст книги "Папа (не) в разводе. Курс молодого папаши (СИ)"

Автор книги: Алена Скиф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

19. Речь о жизни человека.

Юля

Ночью я почти не спала.

Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как за стеной покашливает Роман Иванович. Андрей рядом тоже не спал, я чувствовала это по его дыханию. Но мы оба молчали. Боялись говорить и думать.

Утром встали рано. Девочек решили не будить, пусть спят, мама посидит с ними. Роман Иванович вышел на кухню уже одетый, при галстуке. Странно, восьмой час утра, а он при параде.

– Надеюсь, вы не на похороны собрались? – не удержалась я. Андрей ухмыльнулся и пошел наливать себе кофе.

– А вот и нет, – подмигнул свёкр. – Это я для солидности. Чтобы врач не подумал, что перед ним какой-то бомж с вокзала. Галстук, дочка, он дисциплинирует. И меня, и доктора.

Я улыбнулась сквозь тревогу. А ведь характер у них с Андреем одинаковый – оба шутят, когда страшно.

В машине ехали молча. Роман Иванович смотрел в окно, Андрей сжимал руль так, что костяшки побелели. Я сидела сзади и молилась всем богам, которых знала.

Гепатологический центр встретил нас запахом хлорки, казенными стенами и длинным коридором, в конце которого была дверь с табличкой «Заведующий отделением».

– Прохоров Роман Иванович? – выглянула медсестра. – Проходите, доктор ждет. А вы, родственники, посидите здесь, вас потом позовут.

Андрей дернулся было идти с отцом, но я положила руку ему на плечо.

– Пусть сам. Ему сейчас важнее с врачом говорить, а на нас смотреть.

Андрей кивнул, но видно было, что ему физически больно сидеть здесь и ждать.

Мы сели на жесткие стулья в коридоре.

Мимо ходили люди с печальными глазами, медсестры с капельницами, старики с каталками. Время тянулось бесконечно.

– Юль, – вдруг сказал Андрей. – Мне чего-то сыкотно.

Я взяла его за руку.

– Мне тоже.

– Если с ним что-то серьезное... – Андрей смотрит в пол. – Хотя куда уж серьезнее, он сам сказал, цирроз, последняя стадия. Я только что нашел его, понимаешь? Восемь лет я думал, что он умер. Восемь лет я ненавидел его и искал одновременно. А теперь... теперь я снова его теряю. И на этот раз – по-настоящему.

Я взяла его за руку.

– Мы что-нибудь придумаем.

Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что у меня сердце разрывалось.

– Спасибо тебе. За то, что не бросаешь. За то, что с нами. За то, что вообще есть.

– Глупый, – я прижалась к его плечу. – Куда ж я денусь. Мы же семья.

Через сорок минут дверь кабинета открылась. Роман Иванович вышел, его лицо было серым, а руки тряслись. Он взглянул на Андрея и тихо произнес:

– Сынок... зайди. Врач хочет с тобой поговорить.

Андрей вскочил и скрылся в кабинете. А свекр сел рядом со мной, уставился в пол и замолчал.

– Роман Иванович, – осторожно спросила я. – Что сказали?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

– Цирроз, дочка. Последняя стадия. Печень почти не работает. Без лечения – полгода, может, меньше. С лечением... – он махнул рукой. – Дорого. Очень дорого.

– Сколько?

– Три миллиона. Экспериментальная терапия. У нас таких денег нет.

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Таких денег у нас действительно нет. Мы копили на ремонт, откладывали по чуть-чуть. Миллион набрали, может, чуть больше. Но три...

Через десять минут вышел Андрей. Он был бледный, но держался. Подошел к отцу, положил руку на плечо.

– Поехали домой, пап. Разберемся.

Домой ехали в полном молчании. Только Роман Иванович пару раз кашлянул и извинился.

***

Вечером, когда девочек уложили спать, а Роман Иванович ушел в свою комнату, мы с мамой остались на кухне. Андрей курил на улице. Он бросил пять лет назад, а сегодня снова взялся.

– Мам, – говорю я тихо. – У нас нет таких денег. Андрей только повышение получил, но это не сразу. Копили на ремонт, но там максимум миллион.

Мама молчит. Долго молчит глядя в чашку с остывшим чаем. А потом осторожно так говорит:

– Юль... есть один человек, который мог бы помочь.

– Кто?

– Твой отец.

Я замираю, словно меня ледяной водой окатило.

– Что?

– Говорят, он неплохо устроился. Открыл свой бизнес, живет в Москве. Мог бы занять денег или помочь.

– Мама, ты с ума сошла? – мой голос срывается, хотя я пытаюсь говорить тихо, чтобы не разбудить детей. – Ты предлагаешь мне просить денег у человека, который бросил нас, когда мне было пять? Который даже не позвонил ни разу? Ни на день рождения, ни на Новый год, ни когда я замуж выходила? Ты помнишь, мама? Я стояла у алтаря одна, без отца. Потому что ему было плевать!

– Я помню, дочка, – голос мамы дрожит. – Я все помню. Каждую ночь, когда ты плакала и спрашивала, где папа. Каждое родительское собрание, куда я ходила одна. Каждый твой выпускной, где у всех были отцы, а у тебя… нет. Я помню.

– И после этого ты предлагаешь...

– Юля, речь о жизни человека, – перебивает мама. – Не о твоей гордости, не о моей обиде, не о старых счетах. О жизни.

– Это не мой человек! – я вскакиваю, но тут же сажусь обратно, потому что ноги не держат. – Это отец Андрея. Я его знаю всего неделю

– Но Андрей твой муж. – Мама смотрит мне прямо в глаза. – Он твоя семья. Ты его любишь?

– Ты знаешь, что люблю.

– Тогда ответь: если ты не сделаешь все возможное, чтобы спасти его отца, он сможет тебя простить?

Я молчу, потому что знаю ответ.

– Андрей, добрый, – говорит мама. – Он, конечно, не скажет ни слова. Будет молчать, терпеть, делать вид, что все хорошо. Но внутри у него что-то надломится. И вы оба будете притворяться, что все в порядке, пока однажды не осознаете, что живете с совершенно чужими людьми.

– Мама, хватит...

– Нет, Юля, не хватит. – Мама встает, обходит стол и садится рядом. – Я понимаю твою боль. Понимаю, потому что сама через это прошла. Когда твой отец ушел, я поклялась, что никогда в жизни не возьму у него ни копейки. И не брала. Я растила тебя одна, вкалывала на двух работах, не доедала, не досыпала, но не брала. Гордость не позволяла.

– И что?

– А то, что сейчас я жалею. – Мама вытирает глаза. – Не потому, что мне было трудно. А потому, что лишила тебя отца. Совсем. Если бы я позволила ему хотя бы изредка помогать, видеться с тобой... может, у вас были бы какие-то отношения. Может, сейчас тебе не было бы так больно.

– Мама перестань…

– Я старая, может, глупая. Но я знаю одно: когда речь идет о жизни и смерти, гордость должна молчать. Потом будет время ее тешить. А сейчас...

Она замолкает и смотрит на меня.

Я смотрю на мать. В ее глазах боль, злость и отчаяние.

– Я не могу, мама. Не могу ему позвонить.

– Тогда, – мама встает, – позвоню я. А ты сама решишь, примешь его помощь или нет. Но если откажешься, будешь виновата в смерти этого старика. Подумай об этом… пока не поздно.

20. Встреча с прошлым.

Юля

Я не спала вторую ночь подряд.

В голове крутился разговор с мамой, ее слова, ее глаза.

"Будешь виновата в смерти этого старика".

Она не имела права так говорить. Или имела? Черт его знает.

Утром я вышла на кухню и застала маму за странным занятием, она рылась в старой записной книжке, которую я не видела лет двадцать.

– Нашла, – пробормотала она и протянула мне листок. – Вот. Телефон твоего отца и адрес офиса в Москве.

– Мама...

– Юля, хватит. – Она посмотрела на меня так, что я закрыла рот. – Ты не позвонишь, я знаю. Значит, поедешь. Сегодня. Прямо сейчас.

– Куда поеду?

– К нему, чтобы он не смог отказать, глядя тебе в глаза.

Я хотела возразить, но в этот момент на кухню вошел Андрей. Заспанный, взъерошенный, но уже с чашкой кофе в руке.

– Чего не спите? – спросил он, зевая.

– Собираемся в город, – спокойно сказала мама.

Андрей поперхнулся кофе.

– Зачем?

– К отцу Юли, – пояснила мама. – За деньгами.

Я закрыла лицо руками. Андрей переводил взгляд с меня на маму и обратно.

– Так, – сказал он, ставя чашку. – Давайте по порядку. У Юли есть отец? Живой? Почему ты мне ничего не рассказывала?

– Нечего рассказывать, – буркнула я, – он бросил нас с мамой много лет назад. Можно сказать, он для нас умер.

– Понятно, но вы хотите к нему поехать? За деньгами для моего отца?

– Хотим, – кивнула мама. – А ты, Андрюша, остаешься с детьми. И с Романом Ивановичем. Мы с Юлей съездим вдвоем.

– Никуда я не поеду, – заявила я, скрестив руки на груди.

– Поедешь, – спокойно сказала мама. – Потому что если не поедешь, я поеду одна. И тогда я скажу ему все, что думаю о нем. В красках. С подробностями. А ты будешь всю жизнь жалеть, что не поехала и не видела этого спектакля.

Я посмотрела на Андрея. Он выглядел растерянным.

– Юль, – осторожно сказал он. – Может, правда съездить? Хотя бы попытаться? Я с с детьми останусь, не переживай. Я теперь опытный.

Он улыбнулся, и я поняла, что выхода нет.

– Ладно, – выдохнула я. – Едем.

Через час мы с мамой отправились в город. Я была за рулем, а мама сидела рядом и рассказывала что-то. Я не слушала ее, пытаясь представить человека, которого не видела двадцать пять лет. В памяти он остался размытым силуэтом, пахнущим табаком, который уходил, громко хлопнув дверью.

– Мам, а какой он? – спросила я.

Мама задумалась.

– Красивый. Умный. Упрямый, как ты. И гордый, как я. Мы оба дураки были, – она вздохнула. – Он хотел строить бизнес, рисковать, жить на полную катушку. А я хотела стабильности, дома, семьи. Про таких говорят, не сошлись характерами. А потом появилась другая женщина, молодая, красивая, которая разделяла его амбиции... ну и всё.

– И ты его не остановила?

– А надо было? – горько усмехнулась мама. – Если человек хочет уйти, его не удержишь. Я думала, что поступаю правильно, отпуская. Думала, что так будет лучше для всех. Особенно для тебя.

– А оказалось?

– А оказалось, что лучше не стало. Никому. Ну может только отцу. Он снова женился и кажется, счастлив.

Мы замолчали. Машина мчала нас вперед, унося в прошлое, с которым я не хотела встречаться.

Офис отца располагался на сорок пятом этаже стеклянного небоскреба в деловом центре Москвы. Когда мы вышли из лифта, я почувствовал слабость в ногах. Мраморный пол, кожаные диваны, роскошный ресепшн и секретарша, разглядывающая нас с удивлением, создавали атмосферу, где мы казались инопланетянами.

– Вы к кому? – спросила она, поправляя очки.

– К Касымову Виктору Сергеевичу, – твердо сказала мама. – Скажите, что Татьяна Ивановна приехала. Его бывшая жена.

Секретарша нахмурилась, но набрала внутренний номер.

– Виктор Сергеевич, тут к вам... Татьяна Ивановна. – Пауза. – Да, так и сказала.

Она посмотрела на нас с новым интересом.

– Проходите, – кивнула она на массивную дубовую дверь. – Он ждет.

Мы вошли.

Кабинет был огромным. Панорамные окна, дорогая мебель, картины на стенах. За столом сидел мужчина. Седовласый, подтянутый, в дорогом костюме. Он смотрел на нас, и в его глазах я увидела то, чего не ожидала: осторожность.

– Таня, – тихо сказал он, поднимаясь. – Ты...

– Здравствуй, Виктор, – перебила мама. – Мы не за тем пришли, чтобы вспоминать старое. Дело есть у дочери твоей.

Он перевел взгляд на меня. И вдруг я увидела, как его глаза наполняются слезами.

– Юленька, – выдохнул он. – Дочка...

Я замерла.

Я готовилась к злости, к ненависти, к холодному отстранению. Но не к этому. Не к тому, что он будет смотреть на меня так, будто я – самое дорогое, что есть в его жизни.

– Не смей меня так называть, – вырвалось у меня, хотя голос предательски дрогнул.

Он кивнул, будто ожидал этого.

– Прости… Зачем вы приехали? – спросил он, беря себя в руки. – Судя по твоему лицу, не обниматься.

Я глубоко вдохнула.

– Мне нужны деньги. Три миллиона.

Он моргнул.

– На что?

– На лечение свёкра. У него цирроз, последняя стадия. Если не сделать операцию, он умрет.

Виктор Сергеевич смотрел на меня, и я читала в его глазах целую гамму чувств. Удивление, боль, и... странное уважение?

– Ты пришла просить деньги для чужого человека? – медленно спросил он. – Для отца своего мужа, которого я даже не знаю?

– Да.

– А для себя ты никогда ничего не просила?

Я усмехнулась.

– У тебя? Никогда.

Он опустился в кресло и жестом пригласил нас сесть.

– Рассказывайте, – сказал он. – Все.

Мы проговорили с отцом два часа.

Я рассказывала про Андрея, про девочек, про то, как мы познакомились, как поженились, как родились Вера и Варя.

Про то, что муж только что получил хорошее повышение, но деньги поступят не сразу.

Про Романа Ивановича, который вернулся после восьми лет отсутствия и теперь умирает.

Мама сидела молча, только изредка кивала.

Виктор Сергеевич слушал, не перебивая. Когда я закончила, он долго смотрел в окно, потом повернулся ко мне.

– Ты сильная, Юля. В меня пошла. – Он грустно улыбнулся. – И упрямая, как твоя мать.

– Деньги будут? – спросила я без перехода.

– Будут, – кивнул он. – Но с одним условием.

– С каким?

– Ты позволишь мне увидеть внучек. Хотя бы раз. И... и если захочешь, мы могли бы попробовать... познакомиться заново. Я не прошу становиться близкими людьми. Я прошу шанс. Всего один.

Я смотрела на него. На этого чужого человека, который вдруг перестал быть просто абстрактным "отцом-предателем". Он был живой.

– Я подумаю, – сказала я.

– Этого достаточно.

Он встал, подошел к сейфу, открыл и достал чековую книжку.

– Три миллиона, – сказал он, выписывая чек. – Завтра деньги будут на счету. Назови реквизиты моему финансовому директору.

Он протянул мне чек. Я взяла его, и вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза.

– Спасибо, – выдохнула я.

– Не за что, дочка, – тихо ответил он. – Это самое малое, что я могу сделать.

Мы уже выходили из кабинета, когда он окликнул меня:

– Юля!

Я обернулась.

– Я правда очень хочу увидеть внучек. И... и я горжусь тобой. Ты стала замечательной женщиной и матерью.

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула и вышла.

У лифта мама взяла меня за руку.

– Ну как ты?

– Не знаю, мама. Кажется, я схожу с ума.

– Это нормально, – улыбнулась она. – И это только начало.

21. Прости меня, дочка.

– Мам, подожди меня в машине, – сказала я. – Мне нужно кое-что закончить.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом, но она не стала спорить.

– Не задерживайся, – только и сказала она и нажала на кнопку лифта. – Я подожду тебя внизу.

Я стояла перед массивной дубовой дверью и чувствовала, как колотится сердце. Глубокий вдох-выдох. Я открыла дверь и вошла.

Виктор Сергеевич поднял голову от бумаг. В его глазах мелькнула тень надежды, которую он тут же спрятал.

– Юля? – он приподнялся из-за стола. – Что-то забыла?

– Нет, – я прошла в центр кабинета и остановилась напротив него. – Я пришла спросить тебя кое о чем.

Он сел обратно в кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. Я не села.

– Почему ты не вернулся? – спросила я. – Не через год, не через пять, не через десять. Ты знал, где мы живем. Знал мой телефон. Мама никогда не меняла номер. Почему ты не позвонил?

Он молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки были красивыми, ухоженными, с дорогими часами на запястье.

– Боялся, – наконец сказал он.

– Чего?

– Твоего взгляда. Вот такого, как сейчас.

Я усмехнулась.

– И что, двадцать пять лет боялся? Это не трусость. Это... даже не знаю, как назвать.

– Трусость, – тихо повторил он. – Ты права. Это самая обычная трусость. Сначала я боялся, что ты меня не простишь. Потом боялся, что простишь слишком легко, а я этого точно не заслуживаю. Потом, что опоздал, что ты уже выросла и я тебе не нужен. А потом годы шли, и каждый новый год молчания делал следующий звонок все страшнее.

– Ты знаешь, что я вышла замуж?

– Да.

– Знаешь, что у меня родились дочери?

– Да.

– И ты даже не пришел посмотреть на них? Издалека? Хотя бы раз?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

– Приходил, – сказал он.

Я замерла.

– Что?

– Четыре года назад. Родильный дом. Я стоял на улице, смотрел, как твой муж выносит девочек к машине. Ты была такая красивая, с букетом цветов в руках. А я стоял за углом, как вор.

– Ты... – я не могла подобрать слов. – Ты был там?

– И на твоей свадьбе был. Стоял у входа в ЗАГС, смотрел, как ты выходишь в белом платье. Ты улыбалась. Я не видел тебя такой счастливой никогда. Подумал, что если я войду, ты перестанешь улыбаться. И не вошел.

Я смотрела на этого человека, который описывал мою жизнь, как чужую. Который был рядом, но недосягаем. Который выбирал быть зрителем, а не участником.

– Ты не имел права, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Ты не имел права выбирать за меня. Ты решил, что я не захочу тебя видеть, и даже не спросил. Ты решил, что мое счастье без тебя, и даже не попытался войти. Это не забота, это... это...

Я замолчала, потому что слова кончились, а слезы начались.

– Это эгоизм, – закончил за меня он. – Самый страшный эгоизм прикрытый заботой. Я убеждал себя, что так будет лучше для тебя. Но на самом деле я просто боялся. Боялся, что ты скажешь "уйди". Боялся, что посмотрю в твои глаза и увижу там ту же боль, что была, когда я уходил.

– Ты видел эту боль? – я шагнула к нему. – Ты хоть раз подумал, что я чувствовала? Мне было пять, папа. Пять лет. Я проснулась утром, а тебя нет. Мама сказала, что ты уехал по делам. Я ждала тебя с игрушками, с рисунками, с пятерками! Я ждала тебя на каждом утреннике, на каждом выпускном! Я ждала, когда выйду замуж, что ты придешь и поведешь меня к алтарю! А ты стоял за углом, как…

Я кричала. Я не хотела кричать, но голос вырывался сам.

Он молчал, но я видела, как по его щекам текут слезы.

– Ты знаешь, что я не хотела детей? – спросила я сквозь слезы. – Я боялась, что стану такой же, как ты. Что не смогу любить, что брошу, что сделаю им больно. Я три года не могла решиться на беременность, потому что боялась повторить твою ошибку.

Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.

– Прости, – выдохнул он. – Прости меня, дочка. Я не знал. Я не знал, что ты...

– Ты ничего не знал, потому что тебя не было рядом, – процедила я сквозь зубы и вытерла слезы. – Ты ничего не знал о моей жизни. О моих страхах. О моих победах. Ты не знал, что я родила двойню и чуть не умерла от потери крови. Ты не знал, что я четыре года тащила семью одна, пока Андрей ездил по командировкам. Ты не знал, что я чуть не развелась с ним две недели назад. Ты ничего не знал, папа. Потому что тебя не было.

Я села в кресло напротив него. Силы кончились. Слезы тоже кончились. Осталась только пустота.

– Но я пришла к тебе, – сказала я тихо. – Пришла просить денег для чужого человека. Не для себя. Не для дочерей. Для отца моего мужа, которого я знаю всего неделю. Понимаешь, как это странно? Я могу просить для чужого, но не могу просить для себя. И не могу простить своего отца.

Он поднял голову. Лицо мокрое, глаза красные.

– А если я не попрошу прощения? – спросил он. – Если я просто... попрошу разрешения быть рядом? Не ради того, чтобы стать хорошим отцом. Я уже опоздал с этим. Но хочу видеть, как растут твои дочери. Хочу знать, что у тебя все в порядке. Хочу, чтобы, когда ты злишься на мужа или радуешься за детей, у тебя был кто-то, с кем можно разделить и радость, и гнев. Я не прошу близости. Я прошу просто... быть рядом.

– То есть ты хочешь быть дедушкой, но не хочешь быть отцом?

– Я хочу быть тем, кем ты позволишь, – тихо сказал он. – Если ты разрешишь быть только дедушкой для внучек, я буду дедушкой. Если разрешишь иногда заезжать на чай, буду заезжать. Если скажешь уйти и больше не появляться, уйду. В этот раз – уйду, но хотя бы спрошу.

Я смотрела на него. На этого чужого человека, который вдруг стал живым. Который был на моей свадьбе, но не вошел. Который стоял у роддома, но не подошел. Который двадцать пять лет выбирал быть зрителем, а теперь, кажется, готов выйти на сцену.

– Я не могу тебя простить, – сказала я. – Пока не могу. Может быть, никогда и не смогу.

– Я понимаю.

– Но я могу дать тебе шанс. Один. Если ты его упустишь, второго не будет. Я не позволю тебе сделать больно моим дочерям. Если ты исчезнешь снова, если пропустишь один их день рождения, если сделаешь им больно... я сотру тебя из нашей жизни. Окончательно. Бесповоротно. Ты меня понял?

– Понял, – кивнул он.

– И еще одно, – я поднялась. – Деньги, которые ты дал, это не плата за вход. Я не продаю свои чувства и не торгую дочерьми. Ты помог, и я тебе благодарна. Но наши отношения не будут строиться на деньгах.

– Я знаю, – сказал он, тоже вставая. – Я и не предлагал.

– Тогда... – я замялась. – Приезжай через две недели. Когда Роман Иванович ляжет на лечение. Я познакомлю тебя с внучками.

Он шагнул ко мне. Сделал движение, будто хотел обнять, но остановился, глядя в мои глаза.

– Можно? – спросил он.

Я не ответила. Сделала шаг сама. Обняла его.

Он был таким же, как в моей памяти. Пах тем же табаком и чем-то еще, родным, забытым. И плакал, как маленький, уткнувшись в мои волосы.

– Прости меня, дочка, – шептал он. – Прости меня, глупого.

Я ничего не ответила. Просто стояла и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не прощение… еще нет. Но первый шаг к нему.

Я отстранилась и пошла к двери, уже взялась за ручку, когда он окликнул меня.

– Юля?

– Да?

– Спасибо тебе, – он улыбнулся сквозь слезы. – За то, что пришла. За то, что дала мне шанс.

Я посмотрела на него. На своего отца, который двадцать пять лет выбирал страх вместо меня. И вдруг поняла, что больше не злюсь. Во всяком случае, не так сильно, как раньше.

– Ты знаешь, – сказала я. – Мама говорила, что ты вернешься. Все эти годы она говорила: "Он вернется. Он же твой отец". Я не верила, а она да.

– Твоя мать... – он замолчал, сглотнул. – Она необыкновенная женщина.

– Знаю, – я открыла дверь. – До встречи, папа.