Текст книги "Сердце Степи, или Игра на понижение (СИ)"

Автор книги: Алена Сазонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12. Стрела с посланием

Утро началось с солнца.

Впервые за много дней тучи расступились, и над поместьем Варг засияло чистое, умытое дождями небо – бледно-голубое, по-осеннему прозрачное. Капли воды на голых ветвях яблонь сверкали, как россыпь драгоценных камней. От земли поднимался легкий пар, и воздух был напоен запахом мокрой листвы, сырой земли и чего-то еще – неуловимо свежего, обещающего перемены.

Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как Грраш седлает Ветку. Вернее, пытается седлать. Моя старая кобыла, похоже, окончательно прониклась к нему симпатией и теперь всячески мешала процессу: тыкалась мордой в его плечо, фыркала, переступала с ноги на ногу и вообще вела себя как кокетливая девица на ярмарке.

– Ветка, прекрати, – сказала я строго. – Ты позоришь нас обеих.

Ветка покосилась на меня и демонстративно положила голову на плечо Гррашу. Он, нисколько не смущаясь, почесал ее за ухом.

– Она хорошая лошадь, – заметил он. – Просто нуждается во внимании.

– Она нуждается в дисциплине. Как и некоторые присутствующие.

– Я дисциплинирован. Согласно уставу.

– Я не о вас. Я о лошади.

– А. – Он чуть улыбнулся и снова занялся подпругой.

Я смотрела на эту картину, как огромный орк в безупречно отглаженном сюртуке, с серьезным лицом поправляющий седло на старой пегой кобыле, и чувствовала, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Мы прожили под одной крышей почти три недели. Три недели – достаточный срок, чтобы возненавидеть человека. Или, наоборот, привыкнуть к нему так, что уже не представляешь жизни без его утреннего «Доброе утро, госпожа Варг, согласно прогнозу погоды, сегодня ожидаются осадки» и вечернего скрипа половиц на втором этаже.

– Куда вы собрались? – спросила я.

– В деревню. Нужно отправить рапорт в уездное управление. И заодно проверить, не появлялся ли кто-нибудь подозрительный в окрестностях.

– Хотите, я поеду с вами?

– Не сегодня. – Он затянул последнюю пряжку и выпрямился. – Вы нужны здесь. Если Ратмир пришлет кого-то еще, кто-то должен быть в поместье.

– Уна здесь.

– Уна вооружена поварешкой. А вы магией земли. Разница существенная.

Я хмыкнула. Спорить не хотелось. После вчерашнего разговора в подвале я чувствовала себя выжатой, как лимон. Слишком много тайн, слишком много страхов, слишком много всего. Хотелось просто посидеть в тишине, выпить чаю и сделать вид, что мир за пределами поместья не существует.

– Ладно, – сказала я. – Только возвращайтесь до темноты. И будьте осторожны.

– Я всегда осторожен.

– Знаю. Именно это меня и пугает.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом легко, одним движением взлетел в седло (Ветка даже не шелохнулась, предательница) и взял поводья.

– К обеду вернусь.

– Жду.

Он тронул лошадь и поехал по дороге в сторону деревни. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Утреннее солнце золотило его плечи, и на мгновение он показался мне не следователем, не орком, не врагом, а просто всадником, уезжающим по делам. Обычным. Почти родным.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и вернулась в дом.

Утро прошло тихо. Я позавтракала, позанималась оркским правом (параграф сто тридцать шестой, подпункты с первого по пятнадцатый, и да помогут мне боги), помогла Уне перебрать крупу. В полдень выглянуло солнце, и я решила выйти во двор и подышать свежим воздухом, проверить, не натворил ли чего дождь на западном поле.

Двор был пуст и тих. Только ветер шелестел в голых ветвях яблонь да где-то вдалеке перекликались птицы. Я прошлась по дорожке, вдыхая запах мокрой земли, и остановилась у ворот. Отсюда открывался вид на дорогу, ту самую, по которой уехал Грраш.

И тут я услышала стук копыт.

Он возвращался. Я узнала бы стук копыт Ветки из тысячи – у нее была особенная походка, чуть припадающая на левую переднюю ногу. Я улыбнулась и шагнула к воротам, чтобы встретить его.

Ветка показалась из-за поворота. Она шла рысью, и что-то в ее беге мне не понравилось. Слишком нервно. Слишком быстро.

А потом я увидела Грраша.

Он сидел в седле прямо, как всегда, но его левый рукав был разрезан. Не просто порван, а именно разрезан, ровной линией, словно бритвой. И на белой ткани расплывалось алое пятно.

Кровь.

– Грраш!

Я бросилась к воротам. Он натянул поводья, останавливая Ветку, и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было слишком спокойным. Только желваки на скулах выдавали напряжение.

– Всё в порядке, – сказал он. – Царапина.

– Царапина?! – Я схватила Ветку под уздцы и вгляделась в его рукав. Кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань. – Это не царапина! Это арбалетный болт! Я видела такие раны!

– Да. Арбалетный болт. – Он спешился так легко, словно ничего не случилось, и привязал Ветку к столбу. – Стреляли из леса. Один выстрел. Мимо.

– Мимо?! А это тогда что?!

– Задело по касательной. Кость не задета. Мышца тоже. Через два дня заживет.

Я открыла рот, чтобы закричать на него, но вместо этого просто схватила за здоровую руку и потащила в дом.

– Быстро! В гостиную! Снимите сюртук! Уна! Уна, неси бинты!

– Не нужно бинтов, – начал он, но я так на него посмотрела, что он замолчал.

В гостиной я усадила его на диван и принялась стаскивать сюртук. Он не сопротивлялся, а просто сидел и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать. Уна прибежала с коробкой бинтов и каким-то снадобьем. Я разрезала рукав рубашки до самого плеча и осмотрела рану.

Это действительно была касательная. Длинная царапина вдоль предплечья, неглубокая, но кровоточащая. Края раны были ровными – болт прошел по касательной, не задев ничего важного. Если бы стрелок взял на палец левее…

Меня затрясло.

Я молча начала обрабатывать рану. Руки дрожали, но я старалась, чтобы он этого не заметил. Снадобье жгло кожу, бинты ложились неровно, но я продолжала методично и упрямо, словно от того, насколько хорошо я перевяжу эту дурацкую царапину, зависело что-то важное.

– Вы хорошо обращаетесь с ранами, – заметил Грраш.

– Приходилось. Дядя часто болел. И сама… попадала в переделки. – Я затянула бинт и отстранилась. – Всё. Теперь рассказывайте.

– Что рассказывать?

– Как это случилось! Вы сказали, что «из леса». Какой лес? Где?

– Роща у старой мельницы. Я возвращался из деревни, когда услышал щелчок тетивы. Успел пригнуться. Болт прошел над плечом и задел руку.

– И вы не попытались догнать стрелка?

– Он был в лесу. Я – на лошади. Преследовать всадником пешего по лесу – нерационально. К тому же, – он помедлил, – у него могло быть еще оружие. Или сообщники.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил об этом так спокойно, словно речь шла о неудачной покупке на рынке!

– И вы просто… уехали?

– Я не просто уехал. Я подобрал болт. – Он полез в карман сюртука и извлек арбалетный болт. Короткий, с граненым наконечником и темным оперением. К наконечнику была привязана свернутая в трубочку бумажка.

– Что это? – спросила я.

– Послание.

Он развернул бумажку. Я заглянула через его плечо и прочитала:

«Уезжай в Степь, клерк, и останешься жив. Это не твоя война. Если не вернешься домой, то доложу начальству, что ты превысил полномочия и вступил в неподобающую связь с объектом расследования. У тебя есть три дня».

Я перечитала записку трижды. Потом еще раз. Буквы прыгали перед глазами, но смысл доходил медленно, как вода сквозь песок.

– «Неподобающая связь», – прочитала я вслух. – Это они о нас? О нашей фиктивной помолвке?

– Очевидно. – Грраш отложил болт и аккуратно свернул записку. – Тот, кто это написал, знает о нашем соглашении. И хочет использовать это как рычаг давления.

– Кто это написал?

– Почерк незнакомый. Но содержание… – Он задумался. – «Доложу начальству». Значит, тот, кто стрелял, либо сам из уездного управления, либо имеет там связи. А фраза «неподобающая связь» – это формулировка из Степного кодекса о служебной этике. Следователю запрещено вступать в личные отношения с фигурантами дела. Даже в фиктивные.

Я смотрела на него. Он сидел на диване с перевязанной рукой, держа в пальцах арбалетный болт, и говорил о служебной этике. Как будто ничего не произошло. Как будто его только что не пытались убить.

– Грраш, – сказала я, и мой голос прозвучал глухо, – вас только что пытались убить. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– И вы сидите здесь и анализируете формулировки?!

– Это моя работа.

– К демонам вашу работу! – Я вскочила с дивана и заметалась по гостиной. – Вас подстрелили! Из арбалета! Если бы вы пригнулись на секунду позже, этот болт торчал бы у вас в шее!

– Я не пригнулся на секунду позже. Я пригнулся вовремя. – Он поправил очки. – Я же говорю: у меня хорошая реакция.

Я резко повернулась к нему.

– Вы что, совсем ничего не боитесь?!

– Боюсь. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Но я научился не показывать страх. Это отвлекает.

– Отвлекает от чего?!

– От расчетов.

Я застонала и схватилась за голову. С ним невозможно было разговаривать. С ним невозможно было ссориться. С ним вообще невозможно было иметь дело, потому что он превращал всё в параграфы, в протоколы, в рациональные расчеты. Даже собственную смерть. Даже мои чувства.

– Вы невыносимы, – сказала я, опускаясь на стул. – Вы это знаете?

– Знаю. – Он чуть улыбнулся. – Вы говорите мне это каждый день.

– Потому что это правда! Каждый день я узнаю о вас что-то новое, и каждый раз это что-то еще более безумное, чем предыдущее! Сначала вы едите тарелки. Потом бросаете в меня кнопками. Теперь вы уклоняетесь от арбалетных болтов и спокойно обсуждаете это, как будто речь идет о счете за муку!

– Я не обсуждаю это как счет за муку. Я анализирую улики. – Он поднял болт. – Это улика. Записка тоже является уликой. Даже рана на моей руке – улика. Всё это часть этого дела.

– Дело! – Я снова вскочила. – Дело, дело, дело! Вы только и думаете, что о деле! А о себе вы подумали?! О том, что будет, если они выстрелят еще раз и попадут?!

– Если они выстрелят еще раз, – спокойно ответил он, – я снова пригнусь. Или нет. Это не имеет значения.

– Не имеет значения?! – Я уставилась на него, не веря своим ушам. – Ваша жизнь не имеет значения?!

– Моя жизнь не самое главное. Для меня на первом месте расследование. Если я погибну, то его просто продолжит другой следователь. Но если я уеду сейчас, если я испугаюсь угрозы, – он указал на записку, – то картель победит. А вы останетесь одна. Без защиты. Без союзника. Без шанса.

Я замолчала. В гостиной повисла тишина, и в этой тишине я слышала только свое дыхание – частое, сбивчивое, и его – ровное, спокойное, как всегда.

– Вы идиот, – сказала я наконец.

– Возможно.

– Вы могли умереть. Сегодня. Прямо там, у мельницы. И я бы даже не узнала, пока Ветка не вернулась бы без всадника.

– Ветка не вернулась бы без меня. Она преданная лошадь.

– Да при чем здесь лошадь! – Я почти кричала. – При чем здесь лошадь, Грраш?! Вы не понимаете! Я…

Я осеклась. Слова застряли в горле. Я хотела сказать «я боюсь за вас», но это прозвучало бы слишком лично. Слишком по-настоящему. И не так, как должна говорить фиктивная невеста своему фиктивному жениху.

Но он понял. По его глазам я видела, что он понял.

– Арьяна, – сказал он тихо, и мое имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно. Мягче. Теплее. – Вы боитесь за меня?

– Нет! – Я отвернулась. – Я боюсь, что, если вас убьют, мне придется самой заполнять все эти дурацкие параграфы!

– Параграфы не так сложны. Я же вас научил.

– Вы научили меня уклоняться от кнопок! Не от болтов!

– Болты те же кнопки, только крупнее. Принцип тот же.

– Принцип тот же?! – Я снова повернулась к нему, и теперь уже не сдерживала слез. Они катились по щекам горячие, злые, совершенно неуместные. – Вы сидите здесь с дыркой в руке, говорите о принципах, а я… а я…

Я замолчала, потому что он встал. Медленно, несмотря на раненую руку, поднялся с дивана и шагнул ко мне. Очки блеснули в свете камина. Лицо было серьезным.

– А вы? – спросил он.

– А я не хочу, чтобы вас убивали, – выпалила я, глядя ему в глаза. – Я не хочу, чтобы вы уезжали в Степь. Я не хочу, чтобы картель победил. Я не хочу снова остаться одна в этом проклятом поместье. Понятно?!

Он молчал. Долго. Целую вечность.

Потом он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. Его серые глаза смотрели на меня без стеклянной преграды, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Простите, – сказал он. – Я не подумал, что вы будете волноваться.

– Не подумали? Серьезно? Вы всё просчитываете, а о том, что я буду волноваться, не подумали?

– Это не входило в расчеты.

– А что входит в ваши расчеты?!

– Вы. – Он шагнул еще ближе. – Вы входите в мои расчеты. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту. Я просчитываю риски, оцениваю угрозы, анализирую варианты, и все они связаны с вами. Потому что вы мой актив. Мой союзник. Мой…

Он замолчал, подбирая слово.

– Ваш? – прошептала я.

– Мой человек, – сказал он наконец. – Единственный человек за пределами Степи, который не пытается меня убить. И я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Поэтому я здесь. Поэтому я и не уехал, когда мне угрожали. И именно поэтому я не уеду сейчас.

Мы стояли друг напротив друга. Раненая рука висела на перевязи, которую я сама сделала. На его сюртуке темнело пятно крови. На моих щеках – следы слез. А между нами – какие-то полшага. Совсем немного.

– Пообещайте мне кое-что, – сказала я.

– Что?

– Перестаньте вести себя так, будто ваша жизнь ничего не стоит. Она стоит. По крайней мере, для меня.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, тем самым, от которого я всегда терялась, и медленно кивнул.

– Обещаю.

– И еще одно.

– Да?

– В следующий раз, когда в вас будут стрелять, убейте стрелка. Не анализируйте его. Не допрашивайте. Не составляйте протокол. Просто убейте. Потому что если вы этого не сделаете, это сделаю я. И тогда у нас будет два трупа и гора бумажной работы. А бумажную работу я ненавижу.

Он издал тот самый горловой звук – смех. Короткий, неожиданный, почти теплый.

– Договорились.

Я вытерла слезы рукавом и отошла к окну. За стеклом сияло бледное октябрьское солнце. Где-то там, за рощей у старой мельницы, прятался стрелок. Где-то в уездном управлении Ратмир плел интриги. Где-то в Степи ждали новостей.

Но здесь, в гостиной поместья Варг, было тихо. Только трещал огонь в камине, и пахло снадобьями, и орк с перевязанной рукой стоял у меня за спиной.

– Что теперь? – спросила я, не оборачиваясь.

– Теперь, – сказал он, и в его голосе зазвучала сталь, – мы заставим их пожалеть о том, что они промахнулись.

Глава 13. Депеша из Ханства

Гонец прибыл на рассвете.

Я узнала об этом не сразу – Уна, как всегда поднявшаяся затемно, чтобы растопить печь, первой заметила всадника на дороге. Я еще спала, когда она постучала в дверь моей спальни – негромко, но настойчиво, тем самым стуком, который означал: «Госпожа, вставайте, случилось что-то важное».

Я накинула халат и спустилась вниз. В гостиной уже горел камин, и в его свете я увидела Грраша. Он стоял у окна, спиной ко мне, и в его позе было что-то неестественно напряженное. Плечи – каменные. Руки – сцеплены за спиной, пальцы стиснуты так, что побелели костяшки. На столе перед ним лежал конверт.

Я сразу поняла, что случилось что-то плохое.

– Грраш? – позвала я, и он обернулся.

Лицо у него было как всегда спокойное. Но что-то в глазах, за стеклами очков, изменилось. Там, где обычно горел холодный аналитический огонь, теперь тлело что-то другое. Что-то, похожее на застарелую, привычную боль.

– Депеша*, – сказал он. – Из Степной Канцелярии. Пришла с ночным гонцом.

Я подошла к столу и взяла конверт. Он был сделан из плотной охряной бумаги, запечатанной сургучом с гербом Ханства – скрещенные копья на фоне восходящего солнца. Печать была сорвана. Я вытащила письмо и начала читать.

«Старшему следователю Торговой Гильдии Степи Гррашу.

Настоящим предписывается Вам немедленно прекратить расследование дела № 847-К (контрабанда магических веществ в приграничной зоне) и передать все материалы уполномоченному лицу, которое прибудет в поместье Варг в течение десяти дней.

Основание: поступившая в Канцелярию жалоба о превышении Вами служебных полномочий, а также о вступлении в неподобающую связь с объектом расследования, что является нарушением статьи 34-й Степного Кодекса о служебной этике.

Вам надлежит явиться в столицу Ханства для дачи объяснений и прохождения дисциплинарной проверки. Срок явки – семь дней с момента получения настоящей депеши. В случае неявки в указанный срок Вы будете отстранены от должности с лишением звания и всех привилегий.

С уважением,

Канцелярия Высокого Совета Степного Ханства,

Отдел внутренних расследований»

Я дочитала и подняла глаза на Грраша.

– Это Ратмир, – сказала я, и голос прозвучал глухо.

– Разумеется. – Он взял у меня письмо и аккуратно сложил его. – Он обещал «доложить начальству», вот и доложил. Причем не в уездное управление, а напрямую в Канцелярию. Это серьезный уровень. Выше только Высокий Совет.

– Но это же ложь! – Я сжала кулаки. – Какая «неподобающая связь»? Мы фиктивно помолвлены! Вы сами говорили, что это законно!

– Это законно, если обе стороны действуют в рамках «культурной интеграции» и не имеют иных мотивов. – Он поправил очки. – Но если кто-то, например, Ратмир, утверждает, что наша помолвка прикрывает сговор между следователем и подозреваемой, то это уже не интеграция. Это должностное преступление.

– Но вы же не…

– Я знаю, что не совершал преступления. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде была странная смесь усталости и решимости. – Но Канцелярия этого не знает. И пока я не докажу обратное, я должен подчиниться приказу.

Я молчала. Внутри нарастала буря из гнева, страха и отчаяния, всё смешалось в один горячий, удушливый ком. Я хотела кричать. Хотела крушить мебель. Хотела взять сковороду и отправиться прямиком в усадьбу Ратмира, чтобы лично объяснить ему, что бывает с теми, кто портит мне жизнь.

Но вместо этого я глубоко вздохнула и спросила:

– Когда вы уезжаете?

– Сегодня. – Он ответил без паузы, и я поняла, что он уже всё решил. – Семь дней – это не так много, как кажется. Дорога до столицы занимает четыре дня. Если я выеду сейчас, у меня будет запас времени.

– Сегодня, – повторила я, и слово прозвучало как приговор.

– Да.

Я отвернулась к окну. За стеклом занимался хмурый октябрьский рассвет – серый, холодный, с низкими облаками, обещавшими дождь. Голые ветви яблонь качались на ветру. Дорога, уходящая к холмам, была пуста. Та самая дорога, по которой он приехал три недели назад – с папкой, с ордером, с этим своим невыносимым спокойствием. И по которой теперь уедет.

– Вы ведь вернетесь? – спросила я, не оборачиваясь.

– Это зависит не только от меня. – Его голос звучал ровно, но я слышала в нем что-то новое, напряжение, которого раньше не было. – Если дисциплинарная комиссия решит, что я виновен, меня могут оставить в столице. Или отправить в другое назначение. Или…

– Или посадить в тюрьму, – закончила я за него.

– Это маловероятно. – Он подошел ближе и встал рядом, глядя в то же окно. – Скорее всего, меня просто уволят. Или понизят в должности. Или отправят служить куда-нибудь на южную границу, где нет ни людей, ни контрабанды, ни… союзников.

– И тогда Ратмир победит.

– Да.

Тишина в гостиной была тяжелой, как надгробная плита. Я смотрела на серое небо, на голые деревья, на пустую дорогу, и чувствовала, как внутри разгорается холодная, злая решимость.

– Я не позволю ему победить, – сказала я. – Я продолжу расследование. Одна.

– Арьяна…

– Не отговаривайте меня. – Я повернулась к нему. – Вы научили меня степному праву. Научили заполнять иски. Научили уклоняться от кнопок. Я справлюсь.

– Я не сомневаюсь, что вы справитесь. – Он чуть улыбнулся. – Но я беспокоюсь не о ваших навыках. Я беспокоюсь о вашей безопасности. Ратмир опасен. Сегодняшняя депеша – это только начало. Если он понял, что я уезжаю, он нанесет удар. Быстро. Возможно, еще до того, как прибудет мой преемник.

– Ваш преемник?

– Уполномоченное лицо, которому я должен передать дело. Оно прибудет через десять дней. Десять дней вы будете одна. Без защиты. Без статуса «объекта расследования». Без всего.

– Значит, у меня есть десять дней, чтобы найти улики против Ратмира и передать их вашему преемнику.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом снял очки, протер их платком и снова водрузил на нос.

– Вы самый упрямый человек из всех, кого я встречал, – сказал он.

– Я единственный человек, которого вы встречали, кто дерется сковородой. Это накладывает отпечаток.

Он издал тот самый горловой звук – смех. Но смех был грустным.

– Хорошо. – Он кивнул. – Тогда слушайте внимательно. Я оставлю вам кое-какие документы. Копии. И инструкции. И адрес, если что-то пойдет совсем плохо, отправьте письмо по этому адресу. Это мой личный контакт в Канцелярии. Он не связан с Ратмиром и может помочь.

– Почему вы не обратились к нему раньше?

– Потому что он – мой последний козырь. Я хотел приберечь его на крайний случай.

– И сейчас крайний случай?

– Пока нет. – Он помолчал. – Но он может наступить.

Я кивнула. Мы стояли у окна, глядя на серый рассвет, и молчали. Каждый думал о своем. Я – о том, как буду жить без него. Без его параграфов. Без его улыбки. Без его голоса, читающего по вечерам оркский эпос. Грраш – о чем-то своем. Может быть, о Степи. Может быть, о доме. Может быть, о том, как странно повернулась его жизнь – от воина к следователю, от следователя к союзнику ведьмы.

– Я соберу вещи, – сказал он наконец.

– Я помогу.

Он ушел наверх, в свою комнату, а я осталась в гостиной. Уна уже хлопотала на кухне, собирая ему провизию в дорогу. Я слышала, как она гремит кастрюлями и что-то бормочет себе под нос, кажется, проклинает Ратмира, Канцелярию, степную бюрократию и всех орков вместе взятых. Кроме одного. К этому одному она, кажется, уже привыкла.

Я подошла к камину и опустилась в кресло. В голове крутились обрывки мыслей. Десять дней. Десять дней одной. Десять дней, чтобы найти улики против человека, который пять лет назад пытался жениться на мне, а теперь пытается уничтожить.

Я справлюсь. Должна справиться. У меня нет выбора.

И вдруг я вспомнила кое-что.

Вскочила с кресла, схватила со стола связку ключей и быстро спустилась в подвал. В фамильном подвале было темно и холодно, но я знала здесь каждый угол. Зажгла свечу и прошла к дальней полке, туда, где мерцал алым светом маленький цветок.

«Степная кровь» встретила меня теплым сиянием. Я склонилась над цветком и осторожно, кончиками пальцев, отделила один лепесток. Самый маленький. Цветок дрогнул, но не угас – словно понимал, что я делаю, и не возражал.

Я поднялась наверх и прошла в свою комнату. Там, в шкатулке с рукоделием, лежали маленькие матерчатые мешочки, которые я иногда использовала для сушеных трав. Я взяла один, положила в него лепесток, добавила щепотку сушеной мяты (для запаха) и капельку лавандового масла (для защиты). Затянула шнурок.

Это был не просто оберег. Это был кусочек «Степной крови» самого редкого и самого ценного растения, которое когда-либо существовало. Растения, которое усиливало магию и обладало собственной душой. Если верить легендам, оно могло защитить владельца от смерти. Или от предательства. Или от злого умысла.

Я не знала, правда ли это. Но я знала, что хочу дать Гррашу что-то, что будет напоминать ему обо мне. Что-то, что будет его защищать. Что-то, что скажет ему без слов то, что я сама сказать не могла.

В гостиной я застала его уже собранным. Сюртук застегнут, сапоги начищены, папка перевязана шнурком. В руках – дорожный плащ и седельная сумка. Раненая рука всё еще на перевязи, но он, похоже, уже забыл о ней – двигался легко, без признаков боли.

– Вот, – сказала я, протягивая ему мешочек. – Это вам.

Он взял его и осторожно, почти благоговейно, поднес к свету.

– Что это?

– Оберег. Фамильный. Варговский. – Я старалась, чтобы голос звучал небрежно. – На удачу. И на защиту. И на… на то, чтобы вы вернулись.

Он развязал шнурок и заглянул внутрь. Его пальцы замерли, когда он увидел алый лепесток.

– Это… – начал он.

– Да. – Я встретила его взгляд. – Это она. «Степная кровь». Один лепесток. Она защитит вас. Или, по крайней мере, напомнит, что вы должны вернуться и закончить то, что начали.

– Арьяна, это слишком ценно…

– Это мое. И я могу распоряжаться им, как хочу. – Я скрестила руки на груди. – А я хочу, чтобы вы взяли это с собой. Потому что, если вы не вернетесь, Ратмир всё равно получит цветок. Так пусть уж лучше он будет у вас.

Он молчал. Смотрел на лепесток. Потом на меня. Потом снова на лепесток.

– Вы понимаете, – сказал он тихо, – что дарите мне часть самого ценного, что у вас есть?

– Понимаю. – Я пожала плечами. – Но ведь вы мой союзник. Мой актив. Мой… – Я запнулась. – Мой следователь. Так что берегите его. И себя.

Он аккуратно затянул шнурок и повесил мешочек на шею, под сюртук. Потом поправил очки и посмотрел на меня тем самым долгим, изучающим взглядом.

– Я вернусь, – сказал он.

– Обещаете?

– Обещаю. Согласно параграфу…

– Нет. – Я выставила вперед ладонь. – Без параграфов. Просто пообещайте. По-человечески.

Он помолчал. Потом снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. И посмотрел мне прямо в глаза,

серые против зеленых, без стеклянной преграды.

– Я вернусь, – повторил он. – Клянусь Степью и прахом моих предков. Этого достаточно?

– Вполне.

Уна, стоявшая в дверях, всхлипнула и вытерла глаза передником.

– Вот ведь, – пробормотала она. – Орк, а клянется, как человек.

– Он не орк, – сказала я, не сводя глаз с Грраша. – Он просто Грраш.

Рассвет уже разгорелся в полную силу, когда мы вышли во двор. Ветка была оседлана и готова к дороге. Грраш приторочил к седлу сумку, проверил подпругу, поправил плащ. Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как он готовится к отъезду. Уна стояла рядом, всё еще всхлипывая.

– Вот, – сказала она, протягивая ему сверток. – Пирожки. С капустой. И с мясом. И с грибами. Ешьте в дороге. Неизвестно, чем вас там кормить будут, в этой вашей Канцелярии.

– Спасибо, Уна. – Он взял сверток и аккуратно уложил в сумку.

– И берегите руку, – добавила она. – Рана еще не зажила.

– Я помню.

– И пишите. Если можно. Хотя бы пару строк.

– Постараюсь.

Он повернулся ко мне. Мы стояли друг напротив друга – я на нижней ступеньке крыльца, он на земле, и теперь мы были почти одного роста. Его серые глаза смотрели на меня, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Арьяна, – сказал он, и мое имя прозвучало в его устах так же, как той ночью в библиотеке. Тихо. Тепло. По-настоящему.

– Грраш.

– У меня есть к вам просьба.

– Какая?

– Не лезьте в одиночку к Ратмиру. Что бы ни случилось. Ждите моего преемника. Или моего возвращения. Но не пытайтесь разобраться с ним сами. Это приказ.

– Я не ваша подчиненная, – возразила я. – Я ваш тактический союзник. А союзники приказов не отдают.

– Тогда это просьба союзника.

Я вздохнула.

– Хорошо. Я постараюсь.

– И еще. – Он помолчал, подбирая слова. – То, что было сказано обо мне в депеше. «Неподобающая связь». Я хочу, чтобы вы знали: я не считаю нашу связь неподобающей. Я считаю ее… – он снова замолчал, подыскивая слово. – Ценной. Очень ценной. Больше, чем моя должность. Больше, чем мое звание. Больше, чем…

Он не закончил фразу. Просто смотрел на меня, и в его глазах я видела всё, что он не мог сказать словами. Может быть, потому что не умел. Может быть, потому что боялся. Может быть, потому что следователю не полагалось говорить такие вещи подозреваемой.

– Я знаю, – сказала я. – И для меня это тоже ценно. Очень.

Он кивнул. Потом, прежде чем я успела что-то сказать, шагнул вперед и взял мою руку. Его пальцы были теплыми и сухими, и я почувствовала, как под кожей бьется его пульс – ровный, спокойный, как всегда.

– До встречи, госпожа Варг, – сказал он, глядя мне в глаза.

– До встречи, Старший следователь Грраш.

Он поднес мою руку к губам – не так, как делал это Ратмир, не показно, не театрально. Просто коснулся губами моих пальцев – легко, почти невесомо. И в этом прикосновении было больше чувств, чем во всех красивых жестах, которые я когда-либо видела.

Потом он отпустил мою руку, вскочил в седло и тронул поводья. Ветка фыркнула и пошла к воротам сначала шагом, потом легкой рысью. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед.

Он обернулся один раз. Всего один. Поднял руку в прощальном жесте – и скрылся за поворотом дороги.

Уна подошла и встала рядом.

– Уехал, – сказала она.

– Уехал.

– Вернется?

– Обещал.

– Орки, – вздохнула Уна, – иногда держат слово. Особенно те, что в очках.

Я не ответила. Просто стояла и смотрела на пустую дорогу. Ветер трепал ветви яблонь. Где-то вдалеке перекликались птицы. Небо светлело, обещая погожий день.

А на душе было пусто. Так пусто, как не было уже давно. С тех самых пор, как я осталась одна в этом поместье без отца, без матери, без дяди. Только теперь к этой пустоте примешивалось что-то еще. Что-то новое.

Надежда.

Он обещал вернуться. И я ему верила.

*Депеша – это официальное срочное донесение, передаваемое по команде и имеющее приоритет перед всеми остальными видами корреспонденции