Текст книги "Сердце Степи, или Игра на понижение (СИ)"

Автор книги: Алена Сазонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6. Ярмарочный скандал

Суббота в приграничье – базарный день.

Эту истину я усвоила еще в детстве, когда мы с отцом ездили в Сухие Камни за мукой и солью. Теперь отец лежал на фамильном кладбище под старым вязом, мука стоила втрое дороже, а соль была на вес серебра. Но традиция осталась: каждую субботу деревня оживала, наполняясь шумом, гамом и запахами, от которых у непривычного человека кружилась голова.

Я стояла у ворот поместья и куталась в плащ. Утро выдалось холодное, по-настоящему осеннее – с колючим ветром, который забирался под одежду и кусал за щеки. Небо было затянуто низкими облаками, похожими на грязную вату, но дождя пока не было, и это уже можно было считать хорошей приметой.

– Вы уверены, что хотите пойти? – спросила я, оборачиваясь к Гррашу.

Он стоял рядом, как всегда, в безупречно отглаженном сюртуке, начищенных сапогах и при очках. На плече у него висела большая плетеная корзина, которую Уна вручила ему со словами: «Раз уж вы здесь живете, будьте полезны». Грраш не возражал. Он вообще редко возражал, когда дело касалось практической пользы.

– Я должен идти, – ответил он. – Согласно протоколу интеграции, совместные появления в общественных местах укрепляют доверие населения.

– К демонам протокол, – сказала я. – Я спрашиваю: вы уверены? Базар – это не трактир. Там будет много людей. Очень много. И не все из них будут рады вас видеть.

– Я осознаю риски. – Он поправил очки, и стекла блеснули в тусклом утреннем свете. – Но я также осознаю, что у вас заканчивается мука, соль и, кажется, чай. Если я не пойду, вы потащите корзину сами. Это нерационально.

– Нерационально, – повторила я, качая головой. – Ну да, конечно. Тогда идемте. Только, ради всего святого, не ешьте посуду у торговцев.

– Это зависит от качества керамики.

– Грраш!

– Я пошутил. – Он чуть заметно улыбнулся. – Учусь. Согласно вашему совету.

Я вздохнула, и первая шагнула на дорогу. В спину мне дул ветер, под ногами хлюпала грязь, а настроение было странным, что-то среднее между тревогой и предвкушением. Тревогой, потому что я знала жителей Сухих Камней и знала, как они реагируют на всё необычное. Предвкушением, потому что, несмотря ни на что, ярмарка есть ярмарка. Даже в самые мрачные времена она оставалась для меня праздником.

Дорога до деревни заняла около часа. Мы шли через пустошь, по разбитой колее, вдоль которой тянулись голые кусты и пожухлая трава. Грраш шагал рядом, и я слышала, как хлюпает грязь под его сапогами. Корзина мерно покачивалась в такт шагам. Мы почти не разговаривали, но молчание было не неловким, а скорее задумчивым. Каждый думал о своем.

По крайней мере, я думала. О том, что уже почти неделя прошла с того злополучного визита к писарю. О том, что слухи о нашей помолвке не утихли, а, наоборот, разрослись, как снежный ком. О том, что Грраш до сих пор не нашел никаких следов «Ускорителя» на моих полях, но всё еще не снял блокиратор с моей руки. И о том, что я больше не вздрагиваю, когда вижу его за завтраком.

Привычка – страшная вещь. Ко всему привыкаешь.

Ярмарка встретила нас шумом за полмили до околицы. Сначала – отдаленный гул голосов, похожий на жужжание пчелиного улья. Потом – отдельные крики зазывал, ржание лошадей, скрип тележных колес. А когда мы вышли на главную улицу, меня накрыло волной запахов: свежий хлеб, копченая рыба, пряности, навоз, сено, дешевое пиво и что-то сладкое, кажется, медовые пряники.

Я невольно улыбнулась. Вот он, базар. Единственное место в уезде, где можно было забыть о долгах, налогах и оркских следователях. Ирония заключалась в том, что именно оркский следователь стоял сейчас рядом со мной.

– Здесь… оживленно, – заметил Грраш, оглядывая толпу.

– Это мягко сказано, – хмыкнула я. – Держитесь рядом. И, пожалуйста, улыбайтесь. Но не слишком широко. И без клыков.

– Без клыков – это сложно. Они у меня есть.

– Тогда просто не показывайте их.

– Постараюсь.

Мы двинулись вдоль рядов. Я шла первой, прокладывая путь сквозь толпу, Грраш следовал за мной, возвышаясь над головами, как маяк. Люди расступались перед ним – кто с любопытством, кто с опаской. Кое-кто уже узнавал «следователя-жениха» и принимался перешептываться. Я ловила обрывки фраз: «…та самая Варг…», «…орк, говорят, у нее живет…», «…а он ничего, высокий…», «…да ты на клыки посмотри!..».

Я стискивала зубы и шла дальше.

У лотка с мукой мы остановились. Торговец – круглолицый мужик в фартуке, перепачканном белой пылью, – заметил Грраша и побледнел, но быстро взял себя в руки.

– Госпожа Варг! – воскликнул он с преувеличенным радушием. – Давненько вас не было! А это, стало быть, ваш…

– Жених, – сказала я ровным тоном. – Старший следователь Грраш. Он помогает мне с покупками.

– П-приятно познакомиться, – выдавил торговец, косясь на Грраша. – Мука нынче хорошая, свежая. Почем берете?

– По обычной цене, – сказала я. – Два медяка за фунт.

– Для вас – полтора, – сказал торговец, не сводя глаз с Грраша. – Из уважения.

Я хмыкнула. Надо же, какая щедрость. Интересно, это уважение ко мне или страх перед моим спутником?

Дальше мы двинулись к лотку с солью. Там повторилась та же сцена: продавец нервничал, косился на орка, но цену сбросил. У лотка с чаем – то же самое. К тому моменту, когда мы дошли до овощных рядов, корзина была уже наполовину полна, а я сэкономила почти пять медяков.

– Вы приносите удачу, – заметила я, обращаясь к Гррашу. – С вами все дают скидки. Надо чаще вас брать на базар.

– Это не удача, – ответил он. – Это страх. Они боятся, что я их съем.

– Ну, после случая с керамикой я бы их поняла.

Он снова улыбнулся, той самой, новой улыбкой, которая уже не вызывала дрожи, а казалась почти… милой. Я поймала себя на мысли, что мне нравится эта улыбка. И тут же одернула себя.

Не время. Не место. Не тот человек.

Мы подошли к лотку с яблоками. Я выбрала несколько штук – для Уны, для пирогов, для Ветки. Пока я расплачивалась, краем глаза заметила, что вокруг нас собирается народ. Не так чтобы толпа, но человек десять-двенадцать – достаточно, чтобы вызвать у меня беспокойство. Они стояли поодаль и переговаривались вполголоса, поглядывая на Грраша.

– Кажется, мы привлекаем внимание, – тихо сказал он.

– Вы привлекаете внимание. Я – просто довесок.

– Вы недооцениваете себя.

Я удивленно взглянула на него, но он уже отвернулся, рассматривая лоток с сушеными травами.

И в этот момент из толпы выступил кузнец.

Звали его Борг. Здоровенный мужик с бычьей шеей, красным лицом и кулаками размером с пивные кружки. В деревне его знали как отличного мастера, но скверного пьяницу. Сейчас он был пьян – я поняла это по нетвердой походке, по мутным глазам и по запаху перегара, который достиг меня раньше, чем он сам.

– Эй! – гаркнул он, останавливаясь в трех шагах от нас. – Это что тут такое? Это что за чудище по нашей ярмарке разгуливает?

Толпа притихла. Я почувствовала, как напрягся Грраш – почти незаметно, но я уже научилась улавливать эти микроскопические изменения в его позе. Легкий разворот плеч. Чуть сдвинутая назад нога. Рука, невольно сжавшаяся в кулак.

– Борг, – сказала я, стараясь сохранить спокойствие. – Иди проспись. Ты пьян.

– Я пьян?! – Он захохотал, и смех его был неприятным, лающим. – Может, и пьян! А ты продажная девка! Орка в дом привела! Род свой опозорила!

Я стиснула зубы. Слова ударили хлестко, как пощечина. Краем глаза я видела, как переглядываются зеваки. Кто-то ухмылялся. Кто-то прятал глаза. Кто-то качал головой.

– Борг, – сказала я тихо, – уйди. По-хорошему.

– По-хорошему? – Он пьяно ухмыльнулся и шагнул ближе. – А если не уйду – что? Твой клыкастый защитит? Пусть попробует! Я таких в Пограничную войну знаешь сколько перебил? Да я…

Он не договорил. Наклонился, зачерпнул ладонью ком грязи с дороги и швырнул в Грраша. Ком ударился о его сюртук, оставив на безупречной серой ткани мерзкое бурое пятно.

Мир замер.

Я смотрела на это пятно – на грязь, стекающую по рукаву, на капли, упавшие на начищенные сапоги. На лицо Грраша – спокойное, бесстрастное, только желваки заходили под скулами. Он не двигался. Он смотрел на кузнеца сверху вниз, и в этом взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только холодная, спокойная констатация факта. Так смотрят на препятствие, которое нужно обойти.

– Вы закончили? – спросил он ровным голосом.

– Что? – Кузнец замер с поднятой для нового броска рукой.

– Я спросил, закончили ли вы. Если да, то мы продолжим покупки. Если нет – я подожду.

– Ах ты… – Кузнец побагровел еще сильнее, на шее вздулись вены. – Ты издеваешься? Ты, оркская морда, думаешь, что ты здесь главный? Что ты можешь ходить по нашей деревне, ухмыляться и…

Он снова швырнул грязь. На этот раз ком попал в лицо – прямо по очкам, по переносице, по щеке. Грраш даже не моргнул. Он стоял, как скала, только грязь медленно сползала по его лицу, оставляя грязные дорожки на коже.

И что-то во мне щелкнуло.

Не знаю, что именно. Может быть, этот его взгляд – спокойный, принимающий. Может быть, то, как он не ответил на оскорбления. Может быть, воспоминание о том, как он учился улыбаться перед зеркалом, чтобы не пугать людей. Или о том, как он съел мою тарелку, и мы смеялись. Или о том, как он сказал: «Вы – единственный человек, который не пытается убежать».

Не знаю.

Но моя рука сама потянулась к лотку. Лоток был заставлен кухонной утварью – кастрюли, горшки, сковороды. Я выбрала самую тяжелую – чугунную, с деревянной ручкой, – и взвесила в ладони.

– Арьяна? – начал Грраш, заметив мое движение.

Но я уже не слушала.

Я шагнула вперед, размахнулась и со всей дури врезала кузнецу по голове.

Звук получился отменный – глубокий, утробный, с металлическим отзвуком. Борг пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный. Сковорода осталась у меня в руках – чуть погнутая, но всё еще пригодная для готовки.

Толпа ахнула.

Я стояла над поверженным кузнецом, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сковорода в моей руке подрагивала. Капюшон слетел с головы, волосы растрепались. Я оглядела людей, окруживших нас, и увидела их лица – изумленные, испуганные, любопытные.

– Это мой жених! – выкрикнула я, и голос разнесся над площадью, перекрывая шум ярмарки. – Только я имею право доводить его до ручки! Понятно?!

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит соломой на крышах. Потом откуда-то из задних рядов раздался смешок. За ним – еще один. И еще. Толпа ожила, зашумела, но теперь в этом шуме слышалось что-то другое – не враждебность, а скорее удивленное одобрение.

– Вот это баба! – выкрикнул кто-то.

– Ну, Варг! Ну дает!

– Кузнеца с одного удара! Сковородой!

Я медленно опустила сковороду. Руки всё еще дрожали. Я повернулась к Гррашу – и замерла.

Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то совершенно новое – выражение, которого я никогда раньше не видела. Не холодное любопытство, не вежливое равнодушие, не профессиональный интерес. Что-то другое, глубокое, почти обжигающее.

Он не улыбался. Но взгляд – серый, пристальный, с расширенными зрачками – говорил больше, чем тысяча улыбок.

– Госпожа Варг, – произнес он негромко, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая интонация. – Вы только что ударили человека сковородой. Ради меня.

– Я ударила его, потому что он был пьяным идиотом, – возразила я, чувствуя, как горят щеки. – При чем здесь вы?

– При том, что вы сказали. – Он снял очки и начал протирать их носовым платком, не сводя с меня глаз. – Вы сказали: «Это мой жених». Вы заступились за меня. Сковородой.

– Это просто подвернулась под руку! Я не планировала!

– Значит, это была импровизация. – Он водрузил очки обратно, и теперь его лицо было чистым, если не считать следа от грязи на щеке. – Тем более впечатляет.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела, как он подходит к лежащему кузнецу, наклоняется, проверяет пульс. Движения были быстрыми, профессиональными.

– Жив, – констатировал он. – Сотрясение, возможно, легкое. Но жить будет. У вас хороший удар.

– Спасибо. Я практиковалась.

– На ком?

– На дяде. Когда он не платил по счетам.

Он издал тот самый горловой звук, который означал смех. Потом выпрямился, повернулся к толпе и громко, отчетливо произнес:

– Уважаемые жители Сухих Камней! Прошу прощения за инцидент. Моя невеста немного вспыльчива. Но у нее доброе сердце и очень тяжелая сковорода. Прошу учесть это на будущее.

Толпа снова засмеялась. Кто-то захлопал. Я стояла, сжимая сковороду, и чувствовала, как закипает внутри истерический смех пополам с ужасом. Что я наделала? Я ударила кузнеца! На глазах у всей деревни! Сковородой!

– Пойдемте, – сказал Грраш, беря меня под руку. – Пока он не очнулся и не потребовал компенсации.

– Компенсации? – Я позволила увести себя с места происшествия. – Какой компенсации?

– За моральный ущерб. И за физический. И за испорченную репутацию. Вы ударили его публично. Это унизительно.

– Он первый начал!

– Он кидался грязью. Это несоразмерный ответ.

– А сковорода – соразмерный?

– Вполне. – Он посмотрел на меня сверху вниз. – Грязь смывается. Репутация восстанавливается. А сотрясение мозга – это надолго. Я бы сказал, что вы победили с разгромным счетом.

Я невольно улыбнулась. Дрожь в руках постепенно утихала. Мы шли по боковой улочке, подальше от главной площади, и я слышала, как за спиной постепенно затихает шум ярмарки.

– Я не должна была этого делать, – сказала я наконец. – Это было глупо. Теперь у меня будут проблемы с деревенским советом. Или с уездным управлением. Или…

– Никаких проблем не будет, – перебил он. – Я прослежу.

– Вы? Почему?

– Потому что вы заступились за меня. – Он остановился и повернулся ко мне. – И потому что, согласно статье двадцать седьмой Положения о межрасовых отношениях, любое лицо, препятствующее «культурной интеграции» путем публичных оскорблений, подлежит административной ответственности. Кузнец оскорбил вас и меня. Он препятствовал интеграции. Вы нанесли превентивный удар. В рамках закона.

Я уставилась на него.

– Вы сейчас это придумали?

– Нет. Статья реально существует. Я читал ее вчера. Готовился.

– Вы готовились к тому, что нас будут оскорблять на ярмарке?

– Я готовлюсь ко всему. – Он помолчал. – Но я не ожидал, что вы возьмете сковороду.

– Я тоже не ожидала, – призналась я.

Мы стояли в узком проулке между двумя домами. С одной стороны – глухая стена сарая, с другой – плетень, увитый голыми ветвями. Пахло сеном и осенью. Грраш стоял напротив меня, и его серые глаза смотрели прямо в мои.

– Зачем вы это сделали? – спросил он.

– Я уже сказала: он был пьяным идиотом.

– Это причина. Но не мотив. – Он чуть склонил голову. – Почему вы заступились за меня? Я орк. Я следователь. Я – тот, кого вы должны ненавидеть. Ваш прадед воевал с моим народом. Ваш дед убивал орков. А вы ударили человека сковородой, чтобы защитить меня. Почему?

Я молчала. Потому что не знала ответа. Потому что ответ был где-то глубоко внутри, запутанный в клубок противоречивых чувств, которые я отказывалась распутывать.

– Потому что вы – мой жених, – сказала я наконец. – Фиктивный. Временный. Но жених. И никто не имеет права кидаться в вас грязью. Кроме меня.

– Кроме вас?

– Ну да. – Я пожала плечами, пытаясь скрыть смущение за напускной небрежностью. – Это моя привилегия. Захочу – обругаю. Захочу – сковородой ударю. Но только я. Никто другой.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом снял очки, протер их и снова водрузил на нос.

– Знаете, госпожа Варг, – сказал он негромко, – за тридцать два года моей жизни меня никто не защищал сковородой. Это новый опыт. Я ценю.

– Не за что, – пробормотала я, отводя глаза.

– Нет, есть за что. – Он шагнул ближе. – Вы первый человек за пределами Степи, который увидел во мне не врага. Не чудовище. Не объект для насмешек. А кого-то, кто стоит того, чтобы его защищать.

– Я просто…

– Не перебивайте. Я редко говорю такие вещи.

Я замолчала. Он стоял совсем близко – достаточно, чтобы я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах сандала, смешанный с запахом уличной грязи.

– Когда я покинул Степь, – продолжал он, – я знал, что здесь меня не ждут. Знал, что люди будут бояться, ненавидеть, презирать. Я был готов к этому. Я думал, что это плата за мир. За то, чтобы мои братья больше не умирали на границе. Но я не был готов к тому, что одна человеческая женщина с дурным характером и тяжелой сковородой перевернет все мои расчеты.

– Какие расчеты? – прошептала я.

– Расчеты вероятностей. Оценку рисков. Анализ…

– Грраш.

Он замолчал. Мы стояли в этом узком проулке, и где-то далеко шумела ярмарка, кричали торговцы, ржали лошади, а здесь, между стеной сарая и плетнем, было тихо и странно спокойно.

– Спасибо, – сказал он просто.

И улыбнулся. Без инструкции. Без напоминания. Без подготовки. Просто улыбнулся и в этот раз улыбка была грустной, почти уязвимой. Так улыбаются люди, которые долго шли в одиночку и вдруг поняли, что кто-то идет рядом.

– Не за что, – сказала я. – Но, если вы еще раз съедите мою посуду, сковорода прилетит и в вас.

– Обещаю есть только керамику, одобренную вами.

– Договорились.

И мы пошли обратно – туда, где шумела ярмарка, продавали муку и соль, сплетничали кумушки и лежал на земле оглушенный кузнец, которому еще только предстояло осознать, что его побила женщина со сковородой.

Я шла и думала: что-то изменилось. Что-то неуловимое, тонкое, как трещинка на старом фарфоре. Я больше не воспринимала Грраша как врага. Как захватчика. Как проблему, от которой нужно избавиться.

Он был кем-то другим.

Кем?

Я еще не знала. Но, кажется, очень скоро узнаю.

Глава 7. Ночной разговор в библиотеке

Ночь опустилась на поместье Варг, как старое ватное одеяло – тяжелая, глухая, беззвездная. Осенний ветер, весь день терзавший голые ветви яблонь, наконец утих, и теперь тишина стояла такая, что я слышала, как потрескивают балки под крышей, остывая после дневного тепла, как шуршат мыши за обшивкой стен, как мерно капает вода из прохудившегося желоба где-то снаружи.

Спать не хотелось.

Я лежала в постели уже третий час, считала овец, считала долги, считала дни до конца фиктивной помолвки – ничего не помогало. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, и все они были об одном. О ком? О Грраше.

После ярмарочного скандала прошло три дня. Кузнец Борг, к счастью, отделался легким сотрясением и жесточайшим похмельем, а когда протрезвел, был так пристыжен, что лично пришел в поместье извиняться. Я приняла извинения, но сковороду на видное место повесила – для напоминания. Грраш, разумеется, заметил и одобрил.

– Психологическое давление, – сказал он. – Эффективный инструмент. Согласно параграфу…

– Идите к демонам со своими параграфами, – ласково ответила я.

Он улыбнулся. Я уже почти привыкла к этой улыбке. Почти.

Но сейчас, в три часа ночи, лежа в темноте с открытыми глазами, я прокручивала в голове не улыбку. Я прокручивала его взгляд – тот самый, в проулке, когда он сказал: «Вы перевернули все мои расчеты». И его голос – низкий, спокойный, но с какой-то новой ноткой, которой я раньше не слышала. И то, как он стоял рядом, и запах сандала, и тепло…

Я села на кровати и сбросила одеяло. Хватит. Если я не могу уснуть, нет смысла валяться в постели и мучить себя бессмысленными мыслями. Спущусь в библиотеку, возьму какую-нибудь скучную книгу – по фитосанитарным нормам или по истории землепользования в приграничье – и через полчаса буду спать как младенец.

Библиотека поместья Варг была моей гордостью и моим проклятием. Гордостью, потому что собрание книг, начатое еще моим прадедом, насчитывало почти три сотни томов. Проклятием, потому что книги требовали ухода: их нужно было перекладывать от сырости, протирать от пыли, проверять на жучков. А еще, потому что я никак не могла заставить себя их продать, даже когда нечего было есть. Книги для Варгов всегда были чем-то большим, чем просто имущество. Они были памятью. Душой рода.

Я накинула старый шерстяной халат, нащупала ногами стоптанные тапки и выскользнула в коридор. Половицы скрипнули под ногами, но я знала, куда наступать, чтобы не шуметь – этот навык я отточила еще в детстве, когда тайком бегала на кухню за сладким.

В коридоре было темно и только тусклый лунный свет сочился сквозь пыльное окно в торце. Я шла босиком, держа тапки в руке, и чувствовала босыми ступнями холод старого дерева. Запах сырости здесь был сильнее – штукатурка на стенах пошла трещинами, и в них скапливалась влага. Надо бы заделать до зимы. Надо бы много чего сделать до зимы, но денег на это нет и, скорее всего, не будет. Если только…

Я отогнала мысли о деньгах. Не сейчас. Сейчас главное книга.

Дверь в библиотеку была приоткрыта.

Я остановилась. В щели между косяком и дверным полотном пробивался свет – теплый, дрожащий, явно свечной. Уна никогда не заходила в библиотеку по ночам. Да и вообще редко туда заходила – говорила, что от книжной пыли у нее закладывает нос.

Значит, там был он.

Я осторожно, на цыпочках, приблизилась к двери и заглянула в щель.

Библиотека поместья Варг была небольшой, но уютной – низкий потолок с деревянными балками, стеллажи до самого верха, заставленные книгами в кожаных переплетах, старое кресло с протертой обивкой, маленький столик у окна. Сейчас комната была освещена тремя свечами, расставленными по углам, и от этого казалась теплой и какой-то… интимной.

Грраш сидел в кресле у окна. Он был без сюртука – в одной рубашке, белой, с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья – мускулистые, покрытые тонкой сеткой шрамов. Очки лежали на столике рядом с подсвечником. В руках он держал книгу – большую, старую, в темно-коричневом переплете с выцветшим тиснением.

И он читал. Вслух.

Я замерла. Его голос – тот самый, который я привыкла слышать сухим и официальным, – звучал совершенно иначе. Он был низким, глубоким, вибрирующим где-то на грани слышимости. Он произносил слова на незнакомом языке – гортанном, резком, но в то же время певучем, похожем на степной ветер, гуляющий в ковыле. Я не понимала ни слова, но звук этого голоса проникал прямо в грудь, отдавался где-то в солнечном сплетении, заставлял сердце биться чаще.

«Да что со мной такое?» – пронеслось в голове, но я не могла оторваться. Стояла как зачарованная, вцепившись пальцами в дверной косяк, и слушала.

Он читал долго. Несколько минут – а может, и больше, я потеряла счет времени. Его голос то взлетал, то опускался почти до шепота, и в нем слышались интонации, которых я никогда не ожидала от сухого канцелярского работника. Страсть. Печаль. Нежность. Словно он сам был не следователем, а кем-то другим – воином, поэтом, любовником, – тем, кто жил до того, как очки и сюртук заменили ему доспехи.

Наконец он замолчал. Я услышала, как закрылась книга, как скрипнуло кресло, как он встал. Я отпрянула от двери, надеясь скрыться в темноте коридора, но было поздно.

– Госпожа Варг, – произнес он, и его голос снова стал обычным, ровным, спокойным. – Входите. Я знаю, что вы здесь.

Я замерла на полушаге. Попалась. Как девчонка, подслушивающая под дверью. Вот позор-то.

Я толкнула дверь и вошла, стараясь сохранить остатки достоинства.

– Я не подслушивала, – сказала я с порога. – Просто шла мимо. Случайно.

– Конечно. – Он стоял у стеллажа, ставя книгу на место. – И случайно простояли под дверью последние десять минут. Я слышал ваше дыхание.

– У меня был насморк.

– Насморк не вызывает учащенного сердцебиения. А я слышал и его.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Стыдно-то как. Я чувствовала, как заливаюсь краской от корней волос до кончиков пальцев, и радовалась, что в библиотеке полутьма и он вряд ли это заметит.

– Что вы читали? – спросила я, меняя тему. – Я не поняла ни слова. Это оркский?

– Старостепной. Диалект моего клана. – Он провел пальцами по корешку книги. – Это эпическая поэма. «Сказание о Цветке и Ветре». Ей больше трехсот лет.

– О чем она?

Он помолчал, и на мгновение мне показалось, что он не ответит. Что это слишком личное. Но он ответил.

– О любви. О воине, который полюбил женщину из враждебного племени. И о том, как он прошел через степь, через войну, через смерть, чтобы быть с ней.

Я смотрела на него. Без очков, с расстегнутым воротом, со следами усталости на лице – он выглядел иначе. Моложе? Беззащитнее? Я не могла подобрать слово. Но это был не тот Грраш, который зачитывал мне параграфы за обедом. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я еще не знала.

– Я думала, оркские сказания – о битвах, – тихо сказала я. – О героях. О подвигах.

– В основном да. – Он обернулся ко мне. – Но не все. У моего народа есть и другие истории. Их редко рассказывают чужакам.

– Почему?

– Потому что война научила нас прятать слабость. А любовь – это слабость. Так нас учили.

Он произнес это просто, без горечи, но от этих слов у меня что-то сжалось внутри.

– Я не считаю, что любовь – это слабость, – сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. – По-моему, это самая большая сила, которая есть.

– Возможно. – Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем самым внимательным, изучающим выражением, от которого я всегда терялась. – Но сила не всегда приносит счастье. Иногда она приносит только боль.

Мы помолчали. Свечи на столике оплывали воском, и свет их колебался от сквозняка, просачивающегося сквозь старые рамы. Тени на стенах дрожали и переплетались.

– Хотите выпить? – вдруг спросил он.

– Что?

– У меня есть бутылка степной браги. Хорошая. Из запасов. Я взял ее с собой… на всякий случай.

– Вы возите с собой бутылку браги на случай допроса?

– На случай бессонницы. – Он чуть улыбнулся. – Я тоже плохо сплю. Особенно в чужих домах.

Я подумала всего секунду. Но решение уже было принято.

– Давайте.

Он кивнул и вышел. Я осталась в библиотеке, стоя посреди комнаты, обхватив себя за плечи. Внутри всё дрожало то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от чего-то еще, чему я не могла дать название.

Он вернулся быстро с бутылкой в одной руке и двумя грубыми глиняными кружками в другой. Мы устроились на полу у книжного шкафа, прислонившись спинами к стеллажам. Грраш разлил брагу – густую, темно-золотистую, пахнущую медом, травами и чем-то еще, терпким и пряным.

– За что пьем? – спросила я, принимая кружку.

– За бессонницу, – сказал он. – Она сводит вместе странных людей.

Я фыркнула и отхлебнула. Брага оказалась крепче, чем я ожидала – она обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я закашлялась, а Грраш смотрел на меня с легкой улыбкой.

– Осторожнее, – сказал он. – Это не ваш травяной чай.

– Я заметила, – просипела я, вытирая слезы. – Сколько градусов?

– Пятьдесят. Может, чуть больше.

– И вы пьете это… для сна?

– Это помогает расслабиться. А расслабление способствует сну.

– Логично.

Мы выпили еще. Тепло растекалось по телу, развязывая язык и прогоняя остатки неловкости. Я смотрела на Грраша – на его профиль в полутьме, на то, как он держит кружку длинными пальцами, на то, как свет свечей играет на его лице.

– Можно вопрос? – спросила я.

– Задавайте.

– Почему вы ушли с военной службы?

Он долго молчал, глядя в темноту за окном. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил – тихо, размеренно, словно читая вслух страницу из какой-то невидимой книги.

– Я был хорошим воином. Очень хорошим. Мой отец гордился мной. И мой клан гордился. Я прошел три кампании на южной границе, а потом – Пограничную войну. Я убивал людей. Много людей. Я был быстр, силен и беспощаден. Меня называли Кровавым Клыком.

Я вздрогнула. Это имя я слышала. Его шепотом передавали ветераны, вернувшиеся с границы. Говорили, что Кровавый Клык вырезал целый отряд королевской пехоты в ущелье Трех Холмов. Говорили, что он не оставлял пленных.

– Это были вы? – спросила я.

– Да. – Он не отрывал взгляда от окна. – Ущелье Трех Холмов. Двадцать три человека. Я помню каждого. Помню их лица. Помню, как они кричали. Помню запах крови на снегу.

Я молчала. Внутри росло что-то тяжелое – не страх, нет. Скорее горе. Горе за тех двадцать три человека, за их семьи, за него самого.

– После той битвы, – продолжал он, – меня наградили. Дали звание, земли, уважение клана. А я не мог спать. Каждую ночь видел их лица. И однажды утром я снял доспехи, повесил меч на стену и ушел в канцелярию. Попросил дать мне другую работу. Мне дали из уважения к прошлым заслугам.

– И вы стали следователем.

– Да. Я решил, что лучше защищать закон, чем нарушать его. Что лучше оставлять шрамы на бумаге, чем на телах. – Он наконец повернулся ко мне. – Я устал убивать. Это всё, что я могу сказать.

Он замолчал. Я слышала его дыхание – ровное, спокойное, но внутри у него явно бушевала буря. Я знала это чувство. Я сама так жила годами.

– А я устала терять, – сказала я, и слова вырвались сами собой. – Отца. Мать. Дядю. Поместье почти потеряла. Я всю жизнь теряю людей, которых люблю. Иногда мне кажется, что проще не любить вообще. Так безопаснее.

Он посмотрел на меня. Его глаза были темными в полутьме – почти черными, – и в них читалось что-то, что я не могла назвать. Понимание? Сострадание? Или, может быть, то же самое чувство, которое грызло меня изнутри.

– Это неправильный выбор, – сказал он тихо. – Не любить. Потому что тогда ты теряешь не только других. Ты теряешь себя.

– Вы говорите как философ.

– Я говорю как тот, кто слишком поздно это понял.

Мы замолчали. Тишина в библиотеке была густой, осязаемой. Я слышала, как бьется мое сердце – громко, часто, словно готовое выпрыгнуть из груди. Я смотрела на Грраша, он смотрел на меня. Он сидел близко – ближе, чем когда-либо раньше. Я чувствовала тепло его тела, запах сандала и степной браги, видела каждую черточку его лица.

И что-то между нами изменилось. Что-то, чему я еще не могла дать имя, но что уже не было ни фикцией, ни игрой, ни притворством.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пряди волос, выбившейся из-под моего платка.

– У вас волосы пахнут мятой, – сказал он. – Я заметил это еще на таможне.

– Это шампунь, – прошептала я. – Уна варит. С травами.

– Хороший шампунь.

– Спасибо.

Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его пальцы всё еще касались моих волос, и это прикосновение было легче пуха, но я чувствовала его всей кожей. Он наклонился чуть ближе. Я не отодвинулась.

– Арьяна, – произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как-то по-новому. Мягко. Тепло. Совсем не так, как раньше.

– Грраш…

Он склонился ко мне. Я видела его лицо совсем близко – серые глаза, темные ресницы, шрам над бровью, подпиленные клыки, которые уже не казались пугающими. Я чувствовала его дыхание на своих губах – теплое, пахнущее брагой и мятой. И я знала, знала наверняка, что сейчас он меня поцелует.