Текст книги "Сердце Степи, или Игра на понижение (СИ)"

Автор книги: Алена Сазонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3. Бумага, которая женит

Утро следующего дня началось с запаха гари.

Не с того запаха серы и дыма, который преследовал меня после таможни, а с мирного, почти уютного запаха подгоревшей каши. Уна хлопотала на кухне, и по тому, как она громыхала кастрюлями, я поняла: настроение у нее хуже некуда.

Я спустилась вниз, кутаясь в старую шерстяную шаль. Блокиратор всё еще холодил запястье – я пыталась стащить его ночью, но браслет сидел как влитой, не поддаваясь ни на волос. Без магии, без внутреннего тепла, к которому я привыкла с детства, мир казался плоским и безвкусным, словно разбавленное водой вино.

– Доброе утро, – пробормотала я, усаживаясь за стол.

– Доброе? – Уна повернулась от плиты и уперла руки в бока. – Вы видели гостиную? Вы видели, во что превратился пол? Там теперь погреб, а не гостиная! Ямы, корни, грязь как после нашествия кротов-переростков!

– Это был не крот, – сказала я, наливая себе чай. – Это была я.

– Тем хуже! – отрезала Уна. – Сами испортили, сами будете чинить. И не смотрите на меня так, я старая женщина, я по ямам лазить не нанималась.

Я не стала спорить. Просто сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела, как за окном медленно светлеет серое октябрьское небо. Дождь кончился, но тучи никуда не ушли – висели низко, тяжело, обещая новые осадки.

– А где он? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Кто?

– Сама знаешь кто. Следователь.

Уна фыркнула и поставила передо мной тарелку с кашей. Каша действительно подгорела, но я не стала жаловаться, по крайней мере, это была горячая еда.

– Ушел затемно, – сказала Уна, усаживаясь напротив. – С папкой своей. Сказал, что будет осматривать поля. Сказал, чтобы к обеду не ждали.

– Вот и славно. – Я зачерпнула ложкой кашу. – Меньше вижу – лучше сплю.

– Вы-то, может, и спите. А я всю ночь глаз не сомкнула. В доме орк! Орк в доме Варгов! Ваш покойный дядя в гробу перевернулся бы, если б узнал.

– Мой покойный дядя оставил мне в наследство долги, разваленное поместье и ни одной полезной идеи, как из этого выбираться. Пусть вертится сколько хочет.

Уна поджала губы, но ничего не сказала. Она вообще много чего не говорила – просто смотрела на меня этим своим особенным взглядом, который означал: «Я старая женщина, я многое повидала, и то, что вы делаете, до добра не доведет».

Но я уже не слушала. У меня в голове зрел план.

План был отчаянный, глупый и настолько рискованный, что даже думать о нем было страшно. Но других вариантов не осталось. Грраш со своим аудитом перероет всё поместье и рано или поздно найдет то, что ищет. Не «Ускоритель роста» – его я действительно не использовала на полях. Но в подвале, за старой винной бочкой, лежали остатки прошлогодней партии – совсем немного, на один мешок, но достаточно, чтобы меня повесили. Или посадили. Или просто отобрали поместье без права на отсрочку.

Значит, нужно было избавиться от улик. И не просто избавиться – сделать это так, чтобы в случае чего бумаги подтверждали: ничего запрещенного в поместье Варг не хранилось и не хранится.

Мне нужны были документы. Липовые, но качественные. Такие, которые пройдут проверку.

Для этого требовался писарь.

Деревня Сухие Камни располагалась в трех милях от поместья – достаточно далеко, чтобы я не появлялась там без нужды, и достаточно близко, чтобы добраться пешком за час. Это было крошечное поселение: две дюжины домов, трактир, лавка и, что самое важное, писарская контора. Единственная во всем уезде.

Писаря звали Клим. Или, как его называли за глаза местные, Клим-чернильница.

Я познакомилась с ним три года назад, когда впервые пришла оформлять наследство. Уже тогда он произвел на меня неизгладимое впечатление – и не в хорошем смысле. Маленький, сутулый, с бегающими глазками, которые никогда не смотрели прямо. Одетый в вечно заляпанный чернилами сюртук, с пером за ухом и нервной привычкой потирать руки, словно он только что провернул удачную сделку. Клим был из тех людей, которые никогда не нарушают закон, но могут согнуть его в дугу, если хорошо заплатить.

Именно такой человек мне сейчас и требовался.

Дорога до Сухих Камней тянулась через пустошь – унылое, продуваемое ветрами пространство, где не росло ничего, кроме колючего кустарника и редких пучков ковыля. Я шагала по разбитой колее, натянув капюшон плаща до самых бровей, и мысленно репетировала разговор с Климом.

«Мне нужны документы на хранение аграрных реактивов. Задним числом. Сделаешь?»

Нет, слишком прямо. Он испугается.

«Клим, дружище, я к тебе с деловым предложением…»

Фу, звучит так, будто я продаю ему краденое.

«Клим, мне нужно легализовать одну партию удобрений. Ты же можешь?..»

Так, стоп. Я не могу использовать слово «легализовать». Это сразу признание вины. Лучше так: «Клим, у меня проблема с документацией. Пропала накладная на прошлогоднюю поставку. Можешь восстановить?»

Вот. Восстановить. Не подделать, а восстановить. Звучит почти честно.

К тому моменту, когда я добралась до деревни, мои сапоги были по щиколотку в грязи, подол плаща промок, а настроение испортилось окончательно. Сухие Камни выглядели именно так, как звучало их название: серые дома из грубого камня, покосившиеся заборы, грязь на единственной улице и стая тощих собак, которые лениво подняли головы, когда я проходила мимо, и тут же опустили обратно.

Писарская контора располагалась на краю деревни – одноэтажное здание с покосившейся вывеской «КАНЦЕЛЯРИЯ» и закрытыми ставнями. Я толкнула дверь, и над головой звякнул колокольчик.

Внутри пахло бумажной пылью, старыми чернилами и чем-то кисловатым – то ли плесенью, то ли залежавшимся табаком. Комнату освещал единственный светильник – масляная лампа под зеленым абажуром, стоящая на заваленном бумагами столе. За столом сидел Клим и что-то писал. Его перо скрипело с такой скоростью, словно он пытался установить рекорд.

– Закрыто, – буркнул он, не поднимая головы.

– Клим, это я. Арьяна Варг.

Перо замерло. Клим медленно поднял глаза, и я увидела, как его лицо меняется – от раздражения к удивлению, от удивления к настороженности.

– Госпожа Варг. – Он отложил перо и потер руки, та самая нервная привычка. – Какими судьбами? Я думал, вы после вчерашнего…

– После чего вчерашнего? – перебила я, чувствуя, как холодеет внутри.

– Ну как же. – Клим понизил голос и бросил быстрый взгляд на дверь, словно ожидал, что кто-то войдет. – Таможня. Пожар. Говорят, вы полпоста спалили.

– Ничего я не спалила! – возмутилась я. – Только мешки с удобрениями. И то случайно.

– Случайно, – повторил Клим, и в его голосе звучало такое сомнение, что мне захотелось его стукнуть. – Ну да, ну да. Случайно подожгли, случайно сбежали, случайно оставили следователя с дымящейся папкой. Бывает.

Я стиснула зубы.

– Клим, я пришла не за тем, чтобы обсуждать вчерашнее. Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – Он мгновенно оживился, как рыба, почуявшая наживку. – Помощь – это хорошо. Помощь – это отлично. Помощь стоит денег, вы знаете. В зависимости от сложности.

– Знаю. – Я вытащила из кармана кошелек и положила на стол. – Здесь десять золотых. Остальное – после выполнения.

Клим посмотрел на кошелек. Потом на меня. Потом снова на кошелек.

– И что же нужно сделать за такую сумму?

Я глубоко вздохнула и изложила свой план – в тех самых формулировках, которые репетировала по дороге. «Восстановить» накладные на прошлогоднюю поставку удобрений. Задним числом. Чтобы всё выглядело так, будто я купила их легально у официального поставщика, а не у контрабандистов с большой дороги.

Клим слушал, кивая. Его пальцы выбивали дробь по столу, а глаза бегали – он явно просчитывал риски.

– Поставщик, – сказал он, когда я закончила. – Кто будет значиться в накладных?

– «Аграрный синдикат Южного Предела», – ответила я. – Они закрылись в прошлом году, так что проверить всё равно не смогут.

– Умно. – Клим кивнул с видом ценителя. – А дата?

– Октябрь прошлого года. До того, как их лицензию отозвали.

– Еще умнее. – Он потер подбородок. – Десять золотых – это, конечно, хорошо. Но за такие риски…

– Пятнадцать, – сказала я сквозь зубы.

– Пятнадцать! – просиял Клим. – Вот это разговор! Подождите здесь, я сейчас всё подготовлю. У меня где-то были бланки нужного образца…

Он вскочил и засуетился по комнате – выдвигал ящики, рылся в папках, бормотал что-то себе под нос. Я стояла у стола, наблюдая за его суетой, и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Я ненавидела зависеть от таких, как Клим. От мелких жуликов, которые наживаются на чужом отчаянии. Но выбора не было.

Наконец Клим извлек из груды бумаг несколько бланков с гербовыми печатями и разложил их на столе.

– Вот, – сказал он. – Накладные. Три штуки, на три поставки. Я заполню их сам – у вас почерк слишком узнаваемый. А вы пока… можете подождать снаружи. Чтобы не отвлекать.

– С какой стати? – подозрительно спросила я. – Я хочу видеть, что ты делаешь.

– Госпожа Варг, – Клим закатил глаза, – это же бюрократия. Тонкая материя. Одно лишнее слово и документ теряет силу. Дайте мне поработать спокойно, и через час вы получите идеальные накладные. Даю слово.

Я колебалась. Но спорить с Климом было всё равно что спорить с дождем – бессмысленно и мокро. В конце концов я вышла наружу и уселась на скамейку у входа, натянув капюшон поглубже.

Час тянулся бесконечно. Я сидела, смотрела на пустую деревенскую улицу и думала о том, как до всего этого дошла. Дочь рода Варг – и сидит на скамейке перед писарской конторой, ожидая, пока мелкий жулик сфабрикует для нее документы. А в ее доме живет орк. А на руке болтается блокиратор. А в перспективе – брак с налоговым инспектором или долговая тюрьма.

Весело.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге возник Клим. Выглядел он странно – еще более нервный, чем обычно. Его руки дрожали, а на лбу выступили бисеринки пота.

– Готово, – сказал он, протягивая мне свернутые в трубку бумаги. – Вот ваши накладные.

Я взяла их и развернула.

И замерла.

Это были не накладные.

На гербовой бумаге, украшенной печатью Степного Ханства, значилось: «ЗАЯВЛЕНИЕ НА ЗАКЛЮЧЕНИЕ МЕЖРАСОВОГО МАТРИМОНИАЛЬНОГО СОЮЗА». Ниже – пункты, параграфы, подпункты, и в самом низу – две подписи. Одна – размашистая, с завитушками, явно принадлежащая Климу (или кому-то из его клиентов). А вторая…

Вторая была аккуратная, каллиграфическая, выведенная черными чернилами с нажимом на концах букв. Я видела эту подпись вчера. И позавчера. И много раз до того – на гербовых бланках, на ордерах, на папке, которую орк прижимал к груди.

Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш.

– Клим, – сказала я тихо, и от моего голоса он побледнел еще сильнее. – Что это?

– Это… э-э… – он забегал глазами. – Ну… понимаете… произошла небольшая накладка…

– Накладка?!

– Я хотел взять чистый бланк для накладных, но они закончились! А тут как раз лежал этот, понимаете? И я подумал, что бумага гербовая, печать есть, подпись имеется, чем не документ? Я только сверху дописал то, что вы просили… почти дописал… но потом пришел один человек и…

– Какой человек?! – Я уже почти кричала. – Какая подпись?! Откуда у тебя бланк с подписью следователя?!

Клим всхлипнул.

– Он вчера приходил. Следователь этот. Сказал, что ему нужны чистые бланки для актов проверки. Да, наверное, подписал несколько штук заранее, чтобы не возиться на месте… А один остался на столе. И я, когда вы пришли, просто… случайно…

Я смотрела на бланк, и внутри меня закипала ярость пополам с ужасом. Это же надо было так вляпаться! Заявление на матримониальный союз – не просто бумажка. Это официальный документ. Если его зарегистрируют…

– Клим, – сказала я, стараясь сохранить остатки спокойствия. – Ты сейчас же порвешь эту бумагу. Мы сделаем вид, что ничего не было. Ты найдешь чистый бланк для накладных, и мы…

Договорить я не успела.

Дверь распахнулась, и на пороге возник деревенский староста собственной персоной – грузный мужчина с красным лицом и седыми бакенбардами. За его спиной маячили еще какие-то люди – кажется, трактирщик, кузнец и пара крестьян, которых я не узнала.

– Госпожа Варг! – прогремел староста, и его лицо расплылось в широчайшей улыбке. – А я как раз к вам! Мне птичка напела, что у нас тут радостное событие намечается!

– Какое событие? – спросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Как какое? – Староста шагнул вперед и, заметив бумагу в моих руках, радостно указал на нее пальцем. – Межрасовый матримониальный союз! Я своими глазами видел заявление, которое подали в канцелярию. Сегодня утром. Ваше и господина следователя.

– Вы… видели?.. – пролепетала я.

– Ну конечно! – Староста хлопнул себя по колену. – Клим показывал! Сказал, что вы вчера договорились. Что следователь остановился в вашем поместье. Что вы вместе работаете над «культурной интеграцией».

Я медленно повернула голову и посмотрела на Клима. Тот вжался в стену, пытаясь слиться с книжным шкафом.

– Клим показывал, – повторила я ледяным тоном. – Значит, Клим.

– А что я? – пискнул писарь. – Староста пришел за налоговыми ведомостями, увидел бланк на столе, спросил, что это… Ну я и сказал! Это же не секрет! То есть… – Он осекся и замолчал.

– Замечательно, – сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смех. – Просто замечательно.

– Да вы не смущайтесь, госпожа Варг! – Староста шагнул ко мне и фамильярно похлопал по плечу. – Дело-то житейское. Орки сейчас – не то, что раньше. Цивилизованные. С документами, с налогами, с законами. Может, оно и к лучшему? Глядишь, и нам, простым людям, какие льготы перепадут.

– Льготы, – сказала я.

– Обязательно перепадут! – не унимался староста. – Я уже велел трактирщику готовить зал для объявления. Вечером вся деревня соберется, выпьем за ваше здоровье, за «культурную интеграцию», за мир и процветание…

Он говорил что-то еще, но я уже не слушала.

Я стояла на пороге писарской конторы, сжимая в руке проклятый бланк, и понимала, что попалась. Слух уже пошел. Если староста знает – значит, через час будет знать вся деревня. Через день – весь уезд. А еще через день слух дойдет до уездного управления и тогда заявление вступит в силу автоматически, потому что ни одна сторона его официально не опровергла.

Я должна была найти Грраша.

Немедленно.

Я развернулась и побежала.

Дорога обратно заняла вдвое меньше времени – я почти летела, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи и рытвины. В голове крутилась одна мысль: «Если я объясню ему, если он поймет, что это ошибка, он сможет остановить слух. Он же следователь, он же работает с документами, он должен знать, как отозвать заявление…»

У ворот поместья я остановилась, чтобы перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. Волосы выбились из-под капюшона и прилипли к мокрым щекам. Я огляделась – и заметила Грраша.

Он стоял у восточного поля. В одной руке – планшет с бумагами, в другой – какой-то артефакт, мерцающий бледно-голубым светом. Он поднял голову, когда я приблизилась, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

– Госпожа Варг? Вы выглядите так, словно за вами гналась стая…

– Я знаю, как я выгляжу! – выпалила я, хватая ртом воздух. – Вы… вы должны пойти со мной. Сейчас же!

– Куда?

– В деревню! К старосте! Нужно… нужно отозвать заявление…

Он нахмурился.

– Какое заявление?

– Матримониальное! – Я потрясла бланком у него перед носом. – Вот это! Клим, писарь, он случайно… он подсунул мне не тот бланк… на котором ваша подпись… и теперь вся деревня думает, что мы женимся!

Грраш молча взял бумагу из моих рук. Пробежал ее глазами. Перевернул. Снова пробежал.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Это действительно моя подпись, – произнес он наконец.

– Я знаю! Поэтому мы должны…

– И это действительно заявление на заключение межрасового матримониального союза.

– Да! Да! Именно об этом я и говорю! Нужно срочно…

– И, насколько я понимаю, – он поднял на меня взгляд, и в его серых глазах блеснуло что-то, похожее на мрачную иронию, – оно уже зарегистрировано в канцелярии.

– Что?!

– Если староста видел его, – терпеливо, как ребенку, объяснил он, – значит, Клим внес его в реестр. А если заявление в реестре, то отозвать его может только вышестоящая инстанция. Уездное управление или Степная Канцелярия. Процедура занимает от двух до четырех недель.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Две… четыре…

– В лучшем случае.

В голове у меня шумело. Перед глазами плыли круги. Две недели. Две недели вся округа будет считать меня невестой орка. А если за это время «интеграция» будет признана свершившимся фактом…

– Но вы же не собираетесь на мне жениться, – сказала я почти умоляюще. – Правда?

Он помолчал. И в этой паузе было что-то такое, от чего у меня похолодело внутри.

– Госпожа Варг, – сказал он наконец. – Я не собирался на вас жениться. Но я также не собираюсь нарушать протокол и подделывать документы, чтобы исправить ошибку, которую совершили вы и ваш писарь. Мы оказались в ситуации, из которой есть два выхода: либо мы ждем, пока уездное управление аннулирует заявление, либо…

– Либо?

– Либо мы используем эту ситуацию в наших общих интересах.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

– Вы это серьезно? Вы предлагаете мне…

– Я ничего не предлагаю, – перебил он, и его голос снова стал сухим и официальным. – Я констатирую факт. Слух уже распространился. Если мы начнем его опровергать, это вызовет подозрения, в первую очередь у тех, кто следит за моим расследованием. Тех, кто может быть связан с картелем. Фиктивная помолвка даст нам прикрытие. Вам – от кредиторов. Мне – для продолжения проверки.

– Фиктивная, – повторила я.

– Разумеется.

Мы стояли посреди поля, на холодном октябрьском ветру, и смотрели друг на друга. Между нами лежала бумага с гербовой печатью – нелепая, дурацкая, совершенно невозможная бумага, которая тем не менее была абсолютно реальна.

И я понимала – где-то глубоко внутри, в той части души, которая еще не разучилась мыслить трезво, – что он прав. Слух уже не остановить. Если я начну кричать на каждом углу, что никакой свадьбы не будет, это только привлечет ненужное внимание. А внимание – это последнее, что мне сейчас нужно.

– Хорошо, – сказала я наконец, и каждое слово давалось мне с трудом. – Две недели. Две недели мы играем в эту игру. А потом вы убираетесь из моего дома, аннулируете заявление и забываете о моем существовании.

– Согласен.

Он протянул мне руку. Я посмотрела на нее – длинные пальцы, аккуратные ногти, никаких колец. Рука клерка, не воина. И всё же я помнила, как эта рука защелкнула на моем запястье блокиратор.

Я пожала ее. Быстро, сухо, едва коснувшись.

– По рукам, – сказала я.

– По рукам.

И когда наши ладони встретились, я почувствовала, как сквозь холод металла на запястье пробивается что-то странное – что-то среднее между страхом и азартом. Словно я только что подписала контракт, условия которого до конца не понимаю.

Вдалеке, на деревенской колокольне, зазвонил колокол.

Вечером трактирщик наливал всем за наш счет. И я сидела за длинным столом, смотрела на радостные лица соседей и думала только об одном: «Что я наделала?»

А рядом сидел орк в безупречно отглаженном сюртуке, поправлял очки и пил разбавленное вино с таким видом, словно всю жизнь только и делал, что заключал фиктивные помолвки с отчаявшимися ведьмами.

И улыбался.

Краешком губ. Чуть заметно.

Как человек, который только что сделал ход в долгой игре и остался доволен результатом.

Глава 4. Инструкция по эксплуатации: пункт «Улыбка»

Прошло три дня с того самого вечера в трактире, а я всё еще не могла привыкнуть к мысли, что теперь я – «невеста» оркского следователя.

Эта мысль настигала меня в самые неожиданные моменты. За утренним чаем. При взгляде в зеркало. Когда я спускалась в погреб за картошкой и натыкалась на аккуратно расставленные вдоль стены мешки с уликами, которые Грраш методично собирал по всему поместью. «Для сравнительного анализа», – пояснил он, когда я спросила, зачем ему понадобились образцы почвы с моего огорода.

Впрочем, должна признать, жить с ним было… терпимо. Почти.

Он вставал рано, еще до рассвета. Я слышала, как скрипят половицы на втором этаже, как льется вода в умывальнике, как он спускается по лестнице – размеренно, без суеты, словно отсчитывая ступени. К тому моменту, когда я выползала к завтраку, он уже успевал проверить все поля, составить график замеров магического фона и накормить мою старую кобылу Ветку, которая неожиданно прониклась к нему симпатией и теперь ходила за ним хвостом, как собачонка.

– Вы подкупили мою лошадь, – сказала я как-то утром, глядя в окно на эту идиллическую картину.

– Я предложил ей яблоко, – ответил Грраш, не отрываясь от своих бумаг. – Это не подкуп. Это рациональное распределение ресурсов.

– Яблоко? – Я подняла бровь. – В октябре? Где вы взяли яблоко?

– Нашел в саду. Под деревом. Оно было перезрелым и частично подгнившим, но лошадь не возражала.

– Вы скормили моей лошади гнилое яблоко?!

– Я скормил вашей лошади органический продукт с высоким содержанием клетчатки, – поправил он, поднимая на меня взгляд поверх очков. – Она осталась довольна. В отличие от некоторых присутствующих.

Я хмыкнула и отвернулась, пряча улыбку. Вот что меня больше всего раздражало в этом орке, так это то, что он был неуязвим для моих нападок. Я пыталась его задеть, уколоть, вывести из себя, а он просто отвечал мне той же вежливой сухостью, но с таким непробиваемым спокойствием, что вся моя ярость разбивалась о него, как волны о скалу. Иногда мне казалось, что ему даже нравится эта словесная игра. Что он получает удовольствие, глядя, как я кипячусь и пытаюсь найти брешь в его броне.

Но по-настоящему проблема обнаружилась не за завтраком, а несколько дней спустя, когда в поместье начали захаживать соседи.

До «помолвки» соседи обходили мое поместье стороной. Кому охота связываться с нищей ведьмой, у которой вот-вот отберут землю? Но теперь, когда прошел слух о «культурной интеграции», всё изменилось. Любопытство пересилило страх. Сначала заглянула жена кузнеца, якобы за рецептом мази от ревматизма. Потом мельник с супругой – «просто проезжали мимо». Потом еще кто-то, и еще, и вскоре я поняла: деревня хочет посмотреть на жениха.

И вот тут-то начались настоящие сложности.

Первой ласточкой стала госпожа Тисса, вдова аптекаря, дама лет шестидесяти, с острым носом, еще более острым языком и способностью появляться в самый неподходящий момент. Она заявилась в четверг, ближе к полудню, когда я как раз пыталась объяснить Гррашу, что не стоит зачитывать вслух параграфы Торгового уложения за обедом.

– Можно я просто поем? – спросила я, отодвигая тарелку. – Без параграфов?

– Параграфы способствуют пищеварению, – ответил он, переворачивая страницу. – Согласно исследованию Степного Института Физиологии, умственная активность во время приема пищи улучшает усвояемость на двенадцать процентов.

– Я не хочу усваивать пищу на двенадцать процентов лучше. Я хочу есть в тишине.

– Тишина – это неэффективное использование времени.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, когда в дверь постучали. Уна пошла открывать и через минуту в столовую вплыла госпожа Тисса, благоухая лавандой и любопытством.

– Арьяна, дорогая! – Она раскинула руки, словно мы были лучшими подругами, хотя до этого момента она называла меня не иначе как «эта девица Варг». – Я так рада тебя видеть! А это, должно быть, твой суженый?

Грраш поднялся из-за стола. Весь его вид – от безупречно отглаженного сюртука до аккуратно подпиленных клыков – выражал готовность к социальному взаимодействию. Но я-то уже знала, что скрывается за этим фасадом.

– Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, – представился он с вежливым полупоклоном. – Рад знакомству.

И улыбнулся.

Я в ужасе зажмурилась.

Когда я снова открыла глаза, госпожа Тисса стояла, прижав руку к груди, и была белее мела. Ее губы дрожали. В глазах застыл страх пополам с изумлением.

– Ох, – выдохнула она. – Какой… э-э… выразительный молодой человек. Очень… выразительный.

Я перевела взгляд на Грраша. Он всё еще улыбался, а вернее, делал то, что считал улыбкой. Его губы растянулись в стороны, обнажая оба ряда подпиленных клыков. Глаза при этом оставались совершенно неподвижными, холодными, оценивающими. Выглядело это так, словно он собирается откусить кому-то голову, но еще не решил, кому именно.

– Спасибо, – сказал он. – Я практикуюсь.

– В чем? – прошептала госпожа Тисса.

– В выражении дружелюбия. Согласно протоколу межрасового общения, параграф сорок седьмой, пункт «б», представитель нечеловеческой расы должен демонстрировать мимические сигналы, понятные человеческому окружению. Я изучаю.

– Изучаете, – слабым голосом повторила вдова.

– Да. Улыбка – это универсальный маркер неагрессивных намерений. Я тренируюсь перед зеркалом. Ежедневно. По пятнадцать минут.

Госпожа Тисса попятилась к двери.

– Что ж… это очень… похвально. Очень. Мне, пожалуй, пора. Арьяна, дорогая, я зайду в другой раз. Когда у тебя будет… меньше дел.

Она исчезла быстрее, чем я успела сказать «до свидания». Дверь захлопнулась, и в столовой воцарилась тишина.

Я медленно повернулась к Гррашу. Он всё еще стоял с этой жуткой улыбкой на лице и смотрел на дверь с выражением искреннего недоумения.

– Вы можете перестать? – спросила я.

– Что перестать?

– Улыбаться.

Он послушно опустил уголки губ. Лицо вернулось к своему обычному спокойно-нейтральному выражению.

– Она ушла, – констатировал он. – Я сделал что-то не так?

Я медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

– Вы… – начала я и замолчала, потому что меня душил смех. – Вы…

– Я следую протоколу.

– Ваш протокол, – сказала я, отнимая руки от лица и всё еще давясь смехом, – создан для того, чтобы пугать людей до смерти. Вы не улыбались. Вы показывали оскал.

– Оскал? – Он нахмурился. – Но я обнажил зубы. Это стандартная процедура.

– У людей обнажение зубов означает агрессию, – объяснила я, отсмеявшись. – Если только это не легкая улыбка. Легкая. Понимаете? Без клыков. Без напряжения. Просто чуть-чуть приподнять уголки губ. Вот так.

Я продемонстрировала. Он смотрел на меня с таким вниманием, словно я объясняла ему устройство сложного магического механизма.

– Уголки губ вверх, – повторил он. – Без клыков. Без напряжения.

– Именно.

– Я буду тренироваться.

– Да уж пожалуйста. Иначе к концу недели от нас сбежит вся деревня.

Он кивнул – серьезно, деловито, словно получил важное служебное задание. И отправился наверх, в свою комнату, где, как я подозревала, стояло то самое зеркало, перед которым он тренировался ежедневно по пятнадцать минут.

Вечером того же дня я сидела в гостиной (всё еще полуразрушенной после нашей магической дуэли) и штопала старую шаль. Грраш сидел напротив, в кресле, с неизменной папкой на коленях, и писал. Свет масляной лампы падал на его лицо, смягчая резкие черты, и я вдруг поймала себя на том, что разглядываю его – не как врага, не как захватчика, а просто как… человека? Орка? Кого-то, кто сидит в моей гостиной и пишет отчет, и это кажется почти нормальным.

– Вы сегодня не тренировались, – сказала я, отрывая нитку. – Перед зеркалом.

– Тренировался, – ответил он, не поднимая головы. – Утром. Результаты неудовлетворительные.

– Почему?

– Потому что я не вижу разницы между улыбкой и оскалом. Для меня это одно и то же.

– Тогда попробуйте не перед зеркалом, – предложила я, откладывая шитье. – Попробуйте на мне.

Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, может быть, любопытство. Может быть, настороженность.

– На вас?

– Да. Смотрите на меня и улыбайтесь. Если я отшатнусь, значит, оскал. Если нет, то улыбка.

Он помедлил. Потом отложил ручку и бумаги, снял очки, аккуратно сложил их на подлокотник кресла и повернулся ко мне всем корпусом.

– Хорошо, – сказал он. – Приступим.

Я пожалела о своем предложении уже через секунду. Когда он смотрел на меня вот так – прямо, без стеклянной преграды, – его взгляд был слишком интенсивным. Слишком… голым. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к листу бумаги.

– Начинайте, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он начал.

Первая попытка – тот самый оскал, от которого утром сбежала госпожа Тисса. Я вздрогнула и выставила вперед руку.

– Стоп. Это оскал.

– Ясно. – Он вернулся к нейтральному выражению. – Попробую иначе.

При второй попытки он почти не разомкнул губ, только чуть-чуть приподнял уголки. Получилось что-то среднее между ироничной усмешкой и гримасой боли.

– Уже лучше, – сказала я. – Но вы похожи на человека, у которого болит зуб.

– У меня не болят зубы.

– Я знаю. Но выглядит именно так. Попробуйте расслабить челюсть.

Третья попытка. Четвертая. Пятая. Я считала их машинально, наблюдая, как его лицо меняется от жуткого оскала до почти-улыбки, которая всё равно была какой-то неправильной, механической, как у куклы.

– Может, вам нужно думать о чем-то приятном? – предложила я. – Когда люди улыбаются, они обычно думают о чем-то, что их радует.

– О чем-то приятном, – повторил он. – Например?

– Не знаю. О вкусной еде. О хорошей книге. О… о любви. О женщине.

Он посмотрел на меня и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. Всего на миг, но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок, а щеки залило жаром.

– О женщине, – сказал он задумчиво. – Хорошо. Я попробую.

И он улыбнулся.

Это была не та жуткая гримаса, которую он демонстрировал утром. И не механическая полуулыбка. Это была настоящая улыбка, сдержанная, чуть кривоватая, но живая. Его глаза потеплели, морщинки в уголках обозначились резче, и я вдруг поняла, что он красив. По-настоящему красив, не как человек, не как орк, а просто… как он сам. Как Грраш.

– Получилось, – выдохнула я. – Вот так. Именно так.

– Правда? – Он склонил голову, и улыбка стала чуть шире. – Я думал о вас.

Тишина рухнула, как молот. Я смотрела на него – на его улыбку, на его глаза без очков, на его лицо, которое вдруг стало совершенно другим, – и не могла произнести ни слова. Внутри что-то дрожало тонко, испуганно, словно натянутая до предела струна.

– Это была шутка, – добавил он через мгновение, и улыбка исчезла. – Я пошутил. Согласно параграфу пятьдесят второму Инструкции о межрасовом общении, юмор способствует снятию напряжения.

– Вы… – Я сглотнула. – Вы пошутили.

– Да. Удачно?

Я не ответила. Просто встала, пробормотала что-то про поздний час и почти бегом поднялась в свою комнату. Заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

«Я думал о вас».

Дурак. Какой же дурак.

И почему от этих слов, сказанных в шутку, мне так тепло?

На следующее утро я решила, что тренировки нужно продолжить, но уже в практических условиях.