Текст книги "Сердце Степи, или Игра на понижение (СИ)"

Автор книги: Алена Сазонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Сегодня мы идем в деревню, – объявила я за завтраком. – Рынок, лавки, прогулка по главной улице. Люди должны видеть нас вместе. И вы должны улыбаться. Много.

Грраш поднял бровь.

– Много – это сколько? В минутах?

– Не в минутах. В ситуациях. Когда кто-то с вами здоровается, то улыбайтесь. Когда кто-то говорит комплимент – улыбайтесь. Когда ребенок машет рукой – улыбайтесь.

– А когда кто-то пытается меня ударить?

– Тогда не улыбаетесь. Тогда можно оскал.

– Понял.

Я не была уверена, что он действительно понял. Но выбора не было – в конце концов, мы должны были играть влюбленную пару, а влюбленная пара, в которой один из партнеров скалится на прохожих, вызывает подозрения.

Деревня встретила нас настороженным любопытством. Слух о «жуткой улыбке следователя» уже разошелся, и теперь каждый второй прохожий косился на Грраша с опаской, ожидая, что он вот-вот кинется на кого-нибудь. Я шагала рядом, чувствуя себя укротительницей дикого зверя.

– Доброе утро, госпожа Варг! – Трактирщик высунулся из дверей своего заведения. – И вам, господин следователь, доброе утро!

Грраш повернулся к нему. Я затаила дыхание.

И он улыбнулся.

Не оскалился, а именно улыбнулся. Сдержанно, вежливо, с легким наклоном головы. Трактирщик, ожидавший чего-то более… кровожадного, удивленно заморгал, но улыбнулся в ответ.

– Доброе, – сказал Грраш. – Прекрасная погода.

– Д-да, – пролепетал трактирщик. – Осень нынче теплая.

Мы двинулись дальше. Я не могла сдержать улыбку – на этот раз гордую.

– У вас получилось, – шепнула я, когда мы отошли на достаточное расстояние. – Я же говорила! Практика и всё получится.

– Я думал о вас, – сказал он.

Я споткнулась на ровном месте.

– Что?!

– Это помогает, – пояснил он, даже не глядя в мою сторону. – Ваш вчерашний совет. Я думаю о вас, и улыбка получается естественной. Это логично: вы единственный человек в моем нынешнем окружении, который не пытается убежать при виде меня. Вы вызываете… положительные ассоциации.

– Положительные ассоциации, – повторила я деревянным голосом.

– Да. И еще вы постоянно спорите со мной. Это забавно.

– Забавно?!

– Тише. На нас смотрят.

Я огляделась. Действительно, у лавки зеленщика стояла компания кумушек, которые с живым интересом наблюдали за нашим передвижением. Я взяла себя в руки, нацепила на лицо светскую улыбку и взяла Грраша под руку.

Он не отстранился. Его рука была теплой и твердой, и я почувствовала, как под тканью сюртука перекатываются мышцы. Воин, вспомнила я. Он был воином. Может быть, очень хорошим.

– Вы дрожите, – заметил он негромко.

– Холодно.

– Температура воздуха десять градусов выше нуля. Это не холодно для человека вашей комплекции.

– Я мерзлявая, – отрезала я. – И вообще, вы обещали улыбаться, а не анализировать мою комплекцию.

– Я могу делать и то, и другое. Я многозадачный.

Я фыркнула. Он улыбнулся, той самой, новой улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Кумушки у лавки зашептались громче.

– Кажется, они одобряют, – заметил Грраш.

– Кажется.

– Хотите, я им помашу?

– Не надо.

– Почему?

– Потому что, если вы им помашете, они могут решить, что это какой-то оркский боевой жест, и разбегутся.

– Логично.

Мы прошли через всю деревню от трактира до мельницы и обратно. По дороге Грраш улыбнулся еще несколько раз: мельнику, детям, игравшим у колодца, старой знахарке, которая вышла на крыльцо подышать воздухом. И каждый раз у него получалось. Не идеально – пару раз выходил всё тот же механический оскал, – но в целом прогресс был очевиден.

– Вы делаете успехи, – сказала я, когда мы вернулись к воротам поместья. – Еще неделя и станете самым обаятельным орком в уезде.

– Это входит в мои планы, – ответил он серьезно. – Обаяние – полезный инструмент. Согласно…

– Нет, – перебила я. – Только не параграф. Умоляю.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без «я думаю о вас». Просто улыбнулся – легко, почти незаметно, одними уголками губ.

И от этой улыбки у меня замерло сердце.

– Хорошо, – сказал он. – Без параграфов.

Вечером того же дня я спустилась в кухню и застала Уну, которая сидела за столом и смотрела в одну точку с таким выражением, словно увидела привидение.

– Что случилось? – спросила я, наливая себе чай.

– Ваш жених, – сказала Уна.

– Ну? Что он опять натворил?

– Ничего. – Она покачала головой. – В том-то и дело, что ничего. Я поднималась к нему в комнату, простыни поменять. А он стоял перед зеркалом. И улыбался. Сам себе.

Я поперхнулась чаем.

– И?

– И это было… – Уна замялась, подбирая слово. – Жутковато. Но в то же время… мило. Он так старался, госпожа! Стоял перед зеркалом и говорил: «Уголки губ вверх. Без напряжения. Думай о положительных ассоциациях». А потом улыбнулся и у него почти получилось. Почти как у человека.

Я молчала, пряча улыбку в кружке с чаем.

– А потом, – продолжала Уна, – он меня заметил. В зеркале. И спросил: «Как вам моя улыбка? Искренне ли она выглядит?». И я…

– Что ты?

– Я потеряла сознание, – призналась Уна с глубочайшим стыдом. – Прямо там. На пороге. Грохнулась в обморок.

Я представила эту картину: Уна, падающая на пол с кипой свежих простыней, и Грраш, стоящий над ней с выражением вежливого недоумения на лице. И не выдержала расхохоталась в голос, согнувшись пополам, уронив голову на сложенные руки.

– Ой, не могу, – простонала я сквозь смех. – Уна, прости… прости, я не должна смеяться… но это же… это просто…

– Смейтесь, госпожа, – мрачно сказала Уна. – Смейтесь. А я теперь до конца жизни буду помнить, как меня до обморока довел орк, который хотел выглядеть дружелюбным.

– А он? Что он сделал?

– Когда я очнулась, он сидел рядом и обмахивал меня полотенцем. И спрашивал, с тем же самым выражением, не нужна ли мне медицинская помощь. И знаете, что самое страшное?

– Что?

– Он был искренен. По-настоящему искренен. Ему действительно было не всё равно.

Я перестала смеяться. Подняла голову и посмотрела на Уну.

– Правда?

– Правда, госпожа. – Она вздохнула. – И это… это сбивает с толку. Я всю жизнь боялась орков. Мой отец воевал с ними. Мой брат погиб на границе. А этот стоит перед зеркалом и учится улыбаться, чтобы не пугать соседей. Разве так бывает?

Я не ответила. Потому что сама не знала ответа.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала в постели, смотрела в темный потолок и думала о том, как меняется мир. Мой прадед убивал орков. Мой дед их ненавидел. А мой отец их боялся. А я… я учу одного из них улыбаться. И у меня почему-то теплеет на сердце, когда у него получается.

Где-то наверху скрипнула половица. Грраш еще не спал, наверное, писал свои бесконечные отчеты. Или стоял перед зеркалом, тренируя улыбку. Или просто сидел у окна и смотрел на звезды так же, как я сейчас смотрела в потолок.

«Я думаю о вас и улыбка получается естественной».

Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые соседские визиты. Новые улыбки.

И, может быть, новые открытия – о нем, о себе, о странном и неожиданном мире, в котором орк может быть нежным, а ведьма – счастливой.

Глава 5. Инструкция по эксплуатации: пункт «Еда»

Если вы думаете, что самое сложное в фиктивной помолвке с орком – это притворяться влюбленной, то вы глубоко заблуждаетесь. Самое сложное – это совместные трапезы.

До появления Грраша я ела на кухне. Это было удобно: плита рядом, кастрюли под рукой, Уна под боком. Можно было сидеть в старой шерстяной шали, поставив локти на стол, и макать хлеб в похлебку, никого не стесняясь. Но теперь, когда в доме поселился следователь Степной Торговой Гильдии, всё изменилось. Уна и та взбунтовалась.

– Госпожа, – заявила она на пятый день нашего вынужденного сожительства, – так больше нельзя. Вы едите как крестьянка.

– Я и есть почти крестьянка, – возразила я, доедая остатки вчерашней каши прямо из кастрюли. – С поправкой на титул и отсутствие денег.

– Вы дворянка, – отрезала Уна, вырывая у меня кастрюлю. – И теперь вы невеста. Пусть и фиктивная. Если вы будете чавкать над миской, как поросенок, слуги начнут перешептываться. А слухи, знаете ли, доходят до уездного управления быстрее, чем налоговая повестка.

Я вздохнула и признала ее правоту. Уна вообще часто бывала права. Это была одна из самых раздражающих ее черт.

Так в поместье Варг вернулась традиция парадных обедов.

Первый званый обед должен был состояться в пятницу. Уна готовилась к нему как к военной операции: достала из сундуков фамильное серебро (то немногое, что не ушло с молотка), накрахмалила скатерть до состояния фанеры и три часа колдовала над плитой. К полудню по дому расползался такой запах, что даже мой желудок, привыкший к скудной диете, начал подавать признаки жизни.

Я стояла в столовой и смотрела на сервированный стол. Скатерть – белая, в синюю клетку, с вышитыми по краям колосьями. Фамильное серебро – ложки с вензелями Варгов, потемневшие от времени, но старательно начищенные. Фарфоровые тарелки с трещинками, но всё еще элегантные. В центре стола – супница, источающая пар и аромат куриного бульона с клецками.

– Уна, – сказала я тихо, – это великолепно.

– Я знаю, – ответила она, поправляя салфетки. – И не дай вам бог испортить впечатление. Вы должны показать этому орку, что Варги не какие-нибудь голодранцы. Что мы умеем принимать гостей. Пусть даже эти гости – с клыками и в очках.

– С клыками и в очках, – повторила я и невольно улыбнулась. – Звучит как название плохого романа.

– Вот именно. Поэтому ведите себя достойно. Спина прямая, локти убрать, салфетка на коленях. И никаких разговоров о контрабанде за столом.

– А о погоде можно?

– О погоде – желательно.

В этот момент дверь открылась, и вошел Грраш. Он только что вернулся с полей – на его сапогах еще блестела утренняя роса, а к подошвам прилипли травинки. В руках – неизменная папка, из которой торчали какие-то графики. Остановившись на пороге, он обвел столовую взглядом и замер.

– Что-то не так? – спросила я.

– Всё так. Просто… – Он помедлил, подбирая слова. – Я не ожидал, что вы будете сервировать стол с такой тщательностью. Это производит впечатление.

– Это называется «цивилизованный обед», – сказала я с легкой гордостью. – Вы, кажется, любите всё цивилизованное?

– Люблю. – Он осторожно положил папку на свободный стул. – Но я также люблю эффективность. Надеюсь, это не займет много времени. У меня график.

– Ваш график, – сказала я, усаживаясь, – подождет.

Грраш сел напротив. Он двигался аккуратно, стараясь не задеть стол, похоже, уже понял, что старая мебель Варгов не рассчитана на оркскую комплекцию. Стул под ним жалобно скрипнул, но выдержал. Я мысленно похвалила покойного дядю за то, что тот покупал мебель из дуба.

Уна внесла супницу и торжественно водрузила ее в центр стола. Потом вручила Гррашу ложку. Он взял ее – осторожно, двумя пальцами, словно это было не столовое серебро, а какой-то хрупкий магический артефакт. Я наблюдала за ним с возрастающим беспокойством.

– Вы когда-нибудь пользовались ложкой? – спросила я.

– Разумеется. Я ознакомился с инструкцией.

– С инструкцией по использованию ложки?

– С руководством по человеческому столовому этикету. Глава третья, раздел «Суповые приборы». Там подробно описано, как держать ложку, под каким углом зачерпывать жидкость и как подносить ко рту, не проливая.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Вы читали инструкцию по супу?

– Это стандартная подготовка, – ответил он с достоинством. – Я не люблю быть неподготовленным.

– Ну хорошо, – сказала я, наливая ему суп. – Показывайте, чему вы научились.

Он взял ложку. Взял правильно, я вынуждена была это признать. Три пальца на ручке, большой и указательный сверху, средний для поддержки. Именно так, как показывала моя гувернантка много лет назад. Я даже немного расслабилась, может быть, не всё так и плохо.

А потом он начал есть.

Первое, что я заметила, так это звук. Громкий, металлический. Ложка стучала о зубы с каждым глотком. Не о зубы вообще, а о клыки. Пусть даже подпиленные, они всё равно были длиннее человеческих, и ложка застревала между ними с неприятным звяканьем.

Второе, что я заметила, так это скорость. Грраш ел так, словно за ним гналась стая волков. Ложка мелькала в воздухе, ныряла в тарелку и взмывала обратно с такой скоростью, что капли бульона разлетались по накрахмаленной скатерти.

Третье – это хватка. Где-то на середине тарелки его пальцы, видимо, забыли про инструкцию. Хватка усилилась, костяшки побелели, и ложка начала гнуться.

– Грраш, – сказала я осторожно, – вы не могли бы есть немного… медленнее?

– Медленнее? – Он поднял на меня взгляд, не переставая зачерпывать суп. – Зачем?

– Затем, что вы разбрызгиваете бульон по всей скатерти. И ваша ложка… она изгибается.

Он посмотрел на ложку. Ложка действительно изогнулась – ручка приняла форму буквы «S», а черпало смотрело куда-то вбок. Грраш нахмурился.

– Это ненадежный инструмент, – сказал он. – У нас в Степи едят из мисок. Деревянных. Они не гнутся.

– У нас тоже едят из мисок, – сказала я. – Но сегодня особый случай. Пожалуйста, просто… аккуратнее.

– Я стараюсь.

Он предпринял еще одну попытку, на этот раз медленнее. Ложка, слава богам, больше не гнулась. Но теперь возникла другая проблема: он держал ее так, словно это был хирургический инструмент. Каждое движение – выверенное, механическое, лишенное какой-либо естественности. Выглядело это так, словно за столом сидит не живой орк, а глиняный голем, которого зачаровали повторять движения из учебника этикета. Он зачерпывал суп под углом ровно в сорок пять градусов (как, наверное, было написано в инструкции), подносил ко рту строго горизонтально и вливал в рот, не касаясь губ.

Я смотрела на это зрелище, и внутри меня боролись два чувства: ужас перед погромом, который он учиняет над сервировкой, и смех, который подкатывал к горлу, как пузырьки в шампанском.

– Может, попробуете вилку? – предложила я, когда с супом было покончено. – Уна приготовила запеченную курицу.

– Вилку? – Он посмотрел на прибор, лежащий слева от тарелки. – В инструкции был раздел о вилках. Глава четвертая, кажется. Но я не дочитал. Там было слишком много подпунктов.

– Ничего страшного. Это просто. Берете вилку, накалываете кусок мяса, подносите ко рту.

– Понял.

Он взял вилку. В его пальцах она выглядела как зубочистка. Он подцепил кусок курицы – осторожно, словно обезвреживал бомбу, – поднес ко рту и…

Хруст.

Вилка переломилась пополам. Зубцы остались в курице. А ручка в его пальцах.

Я закрыла глаза и досчитала до десяти. Открыла. Он всё еще сидел с обломком вилки в руке и смотрел на него с выражением искреннего научного интереса.

– Серебро, – сказал он задумчиво. – Мягкий металл. Не рассчитан на оркскую силу сжатия. Вам следовало предупредить.

– Я не знала, что вы будете сжимать вилку, как вражеское горло! – взорвалась я. – Это столовый прибор, а не оружие!

– Любой предмет может быть оружием при правильном использовании.

– Но вилка – не оружие!

– А зря. – Он отложил обломки в сторону. – У вилки есть острые зубцы. Ими можно наносить колющие удары. В Степи был случай, когда один купец…

– Я не хочу слышать про купца! – Я вскочила и уперла руки в бока. – Я хочу, чтобы вы нормально поели! Без инструкций! Без оружия! Просто взяли и съели то, что приготовила Уна!

Он посмотрел на меня. Потом на курицу. Потом на сломанную вилку. Потом снова на меня.

– Вы разрешаете мне есть руками?

– Да! – Я всплеснула руками. – Ешьте руками! Как все нормальные…

Я осеклась. Слово «орки» уже вертелось на языке, но в последний момент я его проглотила. Поздно. Он всё понял.

– Как все нормальные орки, – закончил он за меня. В его голосе не было обиды, а только холодная, спокойная констатация факта. – Вы это хотели сказать.

– Я не…

– Ничего. Я понимаю. – Он отодвинул тарелку и положил руки на стол. – Вы выросли в культуре, где орки воспринимаются как дикари. Это естественно. Но позвольте мне прояснить одну вещь, госпожа Варг.

Я молчала, чувствуя, как горят щеки.

– Столовые приборы, – продолжал он, – это маркер цивилизации. Не путайте меня с варваром только потому, что ваши вилки сделаны из дешевого серебра и ломаются при минимальном давлении. Я изучаю ваш этикет. Я трачу время на ваши правила. Я даже научился улыбаться, хотя это вызывает у меня лицевые спазмы. И всё для того, чтобы соответствовать. Чтобы не пугать ваших соседей. Чтобы ваша фиктивная помолвка выглядела убедительно.

Он замолчал. В столовой повисла тишина, и в этой тишине я вдруг услышала, как тикают старые напольные часы в углу.

– Простите, – сказала я тихо. – Я не должна была.

– Не должны были. Но сказали. Я принимаю ваши извинения.

Он взял кусок курицы руками. Аккуратно, даже руками он ел аккуратнее, чем я ожидала. Отрывал маленькие кусочки, отправлял в рот, прожевывал. Ни чавканья, ни брызг. Я смотрела на него и думала о том, какая же я всё-таки дура.

– Расскажите мне про Степь, – попросила я, чтобы нарушить неловкое молчание. – Как у вас принято есть?

Он поднял на меня взгляд.

– По-разному. В городах – примерно так же, как у вас. Приборы, салфетки, все дела. Степная аристократия перенимает человеческие обычаи. Говорят, это модно.

– А в деревнях?

– В деревнях едят из общих мисок. Руками или деревянными ложками. Там нет серебра – слишком дорого. Зато есть уважение к еде. Пищу не выбрасывают. Съедают всё до последней крошки.

– Даже кости?

– Кости отдают собакам. Или перемалывают в муку. Или варят из них бульон. У нас говорят: «Всё, что дает земля, должно вернуться в землю, но только после того, как накормит живущих».

Я слушала, и перед моим мысленным взором вставала картина: бескрайняя степь, залитая закатным солнцем. Юрты, дым костров, люди, сидящие вокруг огня. И орки – не дикари, не чудовища, а просто люди. Другие, но люди.

– А что вы едите на праздники? – спросила я.

– На праздники? – Он на мгновение задумался. – Есть одно блюдо. «Тарка» называется. Это целый баран, запеченный в глине с травами и кореньями. Его готовят сутки. А потом разбивают глиняную корку, и все едят руками, прямо от туши. Это… вкусно.

– Звучит как что-то невероятное.

– Так и есть. – Его глаза на мгновение затуманились, наверное, воспоминаниями. – Последний раз я ел «тарку» пять лет назад. На свадьбе моего брата. С тех пор, только полевые пайки и сухие завтраки в канцелярии.

Я вдруг остро, до боли в груди, почувствовала, что ему не хватает дома. Что он – один, среди чужих людей, в чужой стране, где даже вилки ломаются в его пальцах. И он старается. Изо всех сил старается быть «цивилизованным». И никто не говорит ему спасибо.

– Знаете, что, – сказала я, пододвигая к нему блюдо с курицей, – ешьте руками. Серьезно. К демонам этикет. Уна, принеси еще курицы!

– Госпожа! – донесся из кухни возмущенный голос. – Вы же обещали!

– Обещания меняются! – крикнула я в ответ. – У нас сегодня – день Степи. Никаких вилок, никаких салфеток. Только руки и хорошая еда.

Грраш смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между удивлением и благодарностью.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Ешьте. Пока горячее.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивался мир. И взял курицу обеими руками.

Остаток обеда прошел на удивление мирно. Я сама, наплевав на Унины протесты, тоже перешла на руки. Мы ели и разговаривали: о Степи, о границе, о смешных случаях из его следовательской практики. Грраш рассказывал удивительно увлекательно – сухо, лаконично, но с тем особым юмором, который я уже начинала узнавать. О том, как один контрабандист пытался выдать партию запрещенных зелий за детское питание. О том, как другой спрятал нелегальные артефакты в чучеле медведя, и оно ожило. О том, как третий, самый наглый, пытался дать взятку лично ему, Гррашу, и предложил в качестве взятки редкую книгу по бухгалтерскому учету.

– И что вы сделали? – спросила я, давясь смехом.

– Взял книгу. – Он пожал плечами. – Она действительно была редкой. А контрабандиста сдал властям. Согласно протоколу, взятка является вещественным доказательством и подлежит конфискации. Книга до сих пор у меня. Очень полезное издание.

– То есть вы взяли взятку и не отпустили преступника?

– Я не брал взятку. Я изъял вещественное доказательство. Это разные вещи.

– И после этого вы говорите, что орки честные?

– Я честен в рамках закона, – сказал он, и в его глазах заплясали чертики. – Закон не запрещает изымать книги.

Я смеялась так, что у меня заболел живот. Уна, выглянувшая из кухни, покачала головой и скрылась обратно, что-то бормоча о «безнадежно испорченном воспитании».

К концу обеда я почти забыла, что он орк. Почти забыла, что он следователь. Почти забыла, что наша помолвка – фикция. Он был просто… Гррашем. Кем-то, с кем можно смеяться, разговаривать, есть курицу руками и не думать о завтрашнем дне.

А потом случилось то, что вошло в хроники поместья Варг как «Инцидент с керамикой».

На десерт Уна приготовила яблочный пирог. Настоящий, с корицей, с медом, с хрустящей корочкой. Я поставила его на стол прямо в форме – старой глиняной посудине, которой пользовалась еще моя бабушка. Глина была обожжена до темно-коричневого цвета и покрыта глазурью с растительным орнаментом.

– Это фамильная форма для выпечки, – сказала я с гордостью. – Ей больше ста лет.

– Выглядит впечатляюще, – сказал Грраш, разглядывая посудину.

– Попробуйте пирог. Уна – гений кулинарии.

Он взял нож. Я уже хотела предупредить его насчет силы сжатия, но он сам спохватился и взял нож двумя пальцами, как пинцет. Отрезал кусок пирога – медленно, осторожно, словно проводил хирургическую операцию. Положил на тарелку. Откусил.

– Вкусно, – сказал он. – Очень.

– Я же говорила!

Он съел еще кусок. Потом еще. Потом задумчиво посмотрел на форму, в которой оставалось примерно полпирога.

– А форма действительно старая? – спросил он.

– Очень старая. Фамильная ценность.

– Из обожженной глины?

– Да. А что?

Он кивнул. И на моих глазах взял форму обеими руками, поднес ко рту и откусил от нее кусок.

Я замерла. Буквально – замерла с открытым ртом, не в силах произнести ни звука. Грраш тем временем прожевал откушенный край формы, проглотил и удовлетворенно кивнул.

– Керамика, – сказал он. – Богата минералами. Кальций, магний, немного железа. Полезно для костей.

– Вы… – просипела я. – Вы только что съели мою тарелку.

– Форму. – Он откусил еще кусок. Хруст керамики на его зубах звучал как гравий под сапогами. – Но да. Я съедаю тарелки. Точнее, те из них, что сделаны из натуральных материалов. В Степи это обычная практика.

– В Степи едят тарелки?!

– Не все. Только бедняки. Или те, кто вырос в деревне. – Он прожевал и снова кивнул. – Я вырос в деревне. У нас каждая миска шла в пищу после того, как из нее съедали основное блюдо. Это экономно. И полезно. Как я уже сказал, минералы.

Я смотрела, как исчезает в его пасти моя фамильная форма для выпечки – та самая, которой сто лет, которую моя бабушка передала моей матери, а та – мне. Я должна была кричать. Должна была возмущаться. Должна была вырвать остатки формы из его рук.

Вместо этого я расхохоталась.

Это был тот самый смех – неконтролируемый, на грани истерики, когда ты уже не понимаешь, плакать тебе или веселиться. Я смеялась, сложившись пополам, уронив голову на стол, и по моим щекам текли слезы. Грраш перестал жевать и уставился на меня с выражением полнейшего недоумения.

– Я что-то сделал не так?

– Нет! – простонала я сквозь смех. – Нет! Вы всё сделали… правильно! О господи, вы съели мою тарелку…

– Форму для выпечки, – поправил он.

– Форму! Вы съели мою форму! Которой сто лет!

– Она была очень вкусная. – Он посмотрел на остатки формы в своих руках. – Пирог тоже. И керамика. Хотите кусочек?

Он протянул мне обломок. Я посмотрела на обломок. На его лицо – серьезное, но с проблеском чего-то похожего на озорство в глубине глаз. И поняла, что он меня разыгрывает. Не весь обед, конечно, – тарелку он действительно съел, – но сейчас он точно надо мной смеялся.

– Вы невозможны, – сказала я, всё еще всхлипывая от смеха.

– Я знаю. – Он улыбнулся. – Но вы сами сказали: «ешьте как нормальный орк». Я ем.

– Я имела в виду – руками! А не керамику!

– Руками – это скучно. Керамика добавляет текстурного разнообразия.

И я снова расхохоталась. На этот раз – вместе с ним, потому что он тоже издал странный горловой звук, который, как я уже знала, означал смех.

Из кухни выглянула Уна. Увидела меня, рыдающую от смеха над столом. Увидела Грраша с обломками фамильной формы в руках. Увидела крошки керамики на скатерти. И молча ушла обратно, даже не спросив, что случилось. Наверное, за эти дни она уже привыкла к тому, что в доме Варгов нормальности не осталось вовсе.

Когда я наконец отсмеялась и вытерла слезы, Грраш аккуратно сложил оставшиеся осколки на край стола.

– Я возмещу ущерб, – сказал он. – Куплю вам новую форму. Или несколько. Или целый сервиз.

– Не надо, – сказала я, всё еще улыбаясь. – Это была старая вещь. Может, пришло время для чего-то нового.

– Как скажете. – Он помолчал. – Но должен заметить, что это был лучший обед за последние пять лет.

– Потому что вы съели тарелку?

– Потому что вы смеялись.

Я опустила глаза. На скатерти темнели пятна от бульона, валялись хлебные крошки и маленькие кусочки керамики. Все правила этикета были нарушены. Уна, наверное, меня убьет. Но почему-то сейчас, в этот самый момент, мне было абсолютно всё равно.

– Знаете, что, – сказала я. – У нас в Степи говорят…

– В Степи? – Он поднял бровь.

– Ну, теперь это и моя степь тоже. Так вот, у нас говорят: «Лучший обед – тот, после которого остается только посуда».

– А после нашего не осталось и посуды, – заметил он.

– Именно. Значит, это был идеальный обед.

Он кивнул – серьезно, торжественно, словно я произнесла какую-то глубокую философскую истину. А потом улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без инструкции. Просто улыбнулся – широко, открыто, с тем самым теплом, от которого у меня перехватывало дыхание.

И я вдруг подумала, что, может быть, бабушкина форма была не такой уж большой потерей.

В конце концов, посуда – это всего лишь посуда. А хороший обед с хорошим… с хорошим кем? С хорошим орком? С хорошим следователем? С хорошим другом?

Я еще не знала ответа на этот вопрос. Но, кажется, начинала его искать.