Текст книги "Сердце Степи, или Игра на понижение (СИ)"

Автор книги: Алена Сазонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16. Ведьма и орк: реанимация

Мы выбрались.

Не знаю, сколько времени это заняло, может быть, час, а может быть, вечность. Я ползла по узкому земляному лазу, обдирая локти и колени, толкая перед собой бесчувственное тело Грраша. Уна помогала сзади – подталкивала, подпирала, шептала молитвы всем богам, каких только могла вспомнить. Корни, которые я призвала расширить проход, осыпались за нашими спинами, запечатывая лаз и отрезая преследователей.

Когда мы наконец выбрались в овраг, была уже глубокая ночь. Небо над головой – черное, беззвездное, затянутое облаками. Пахло мокрой землей и палой листвой. Где-то вдалеке ухала сова. Я лежала на холодной траве, хватая ртом воздух, и смотрела в темноту, не в силах пошевелиться.

– Госпожа, – прохрипела Уна, – нужно идти. Они могут найти обход.

– Знаю.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, руки дрожали, всё тело дрожало. Магия внутри меня едва теплилась, после исцеления Грраша я выложилась почти до дна. «Степная кровь» забрала свое: я чувствовала себя так, словно из меня выкачали половину жизни. Но выбирать не приходилось. Если мы останемся здесь, к утру нас найдут. И тогда всё будет кончено.

– Куда мы пойдем? – спросила Уна.

Я задумалась. В деревню нельзя – Ратмир наверняка уже подкупил или запугал половину Сухих Камней. В уездный центр – слишком далеко, да и кто нам там поверит без документов, без денег, без Грраша? В Степь? До границы три дня пути, и у нас нет лошадей.

И тут я вспомнила.

– Старый охотничий домик, – сказала я. – В лесу, у Черного ручья. Прадед построил его для объездчиков. Там никто не живет уже лет двадцать, но крыша еще цела. По крайней мере, была цела, когда я проверяла ее в прошлом году.

– Вы проверяли охотничий домик?

– Я проверяла все постройки в поместье. На случай, если кредиторы выгонят из дома. – Я криво усмехнулась. – Вот и пригодилось.

Мы подняли Грраша. Он всё еще был без сознания – дышал, но слабо, прерывисто, и его кожа была горячей на ощупь. Жар. Видимо, темная магия оставила свой след даже после исцеления. Или, может быть, «Степная кровь» не до конца справилась с ядом. Или его организм боролся сам, как умел.

Путь до охотничьего домика занял остаток ночи. Мы шли через лес, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючий кустарник. Я потеряла счет времени. Несколько раз мы останавливались, чтобы передохнуть, и каждый раз мне казалось, что я больше не смогу встать. Но я вставала. Потому что если не я, то кто?

Домик показался из-за деревьев, когда небо на востоке начало сереть. Маленький, приземистый, сложенный из грубых бревен, с просевшей крышей и покосившимся крыльцом. В темноте он казался заброшенным и мрачным, но для меня это был самый прекрасный вид в мире.

– Пришли, – выдохнула я.

Дверь была заперта, но замок проржавел и поддался с одного удара камнем. Внутри пахло пылью, старой древесиной и мышами. Но было сухо. И была старая и чугунная печь, но, кажется, еще работающая.

Мы уложили Грраша на единственную кровать – грубый деревянный топчан, застеленный истлевшим тюфяком. Уна тут же начала хлопотать: растопила печь, нашла в углу охапку старых дров, принесла воды из ручья. А я осталась рядом с Гррашем.

Ему было плохо. Очень плохо.

При свете очага я наконец смогла как следует рассмотреть его рану. «Степная кровь» сделала свое дело – черные прожилки исчезли, края раны начали затягиваться. Но в глубине, там, где темная магия прожгла плоть до кости, всё еще пульсировала алая, воспаленная ткань. От раны исходил жар. Запах стоял тяжелый – смесь горелой плоти и чего-то сладковатого, тошнотворного.

– У него заражение, – сказала я, ощупывая лоб. – И жар. Очень сильный.

– Что мы можем сделать? – спросила Уна.

Я молчала. В фамильном подвале, оставшемся где-то позади, в захваченном Ратмиром поместье, были десятки растений, способных помочь. «Лунный мох» для сна. «Корень жизни» для регенерации. «Слезы грозы» для очищения крови. Всё это было там, за спинами наемников, в нескольких милях отсюда.

А здесь, в лесу, у меня не было ничего.

Или всё-таки было?

Я закрыла глаза и потянулась к магии земли. Она отозвалась слабо, едва слышно, как далекое эхо. Но она была. Усталая, истощенная, но живая. И она могла сделать то, чего не могли травы и настойки.

Моя прабабка называла это «живой повязкой». Я никогда не пробовала, ведь это было слишком сложно и опасно. Но сейчас выбора не было.

– Уна, – сказала я, – выйди. Пожалуйста.

– Госпожа?

– То, что я собираюсь сделать… тебе лучше этого не видеть.

Уна помедлила, посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. С Гррашем. С его раной. С его дыханием – хриплым, неровным, прерывистым.

Я склонилась над ним и положила руки ему на грудь – туда, где сердце билось слабо, но упрямо. Закрыла глаза и призвала магию. Всю. До последней капли.

И начала проращивать.

Это было похоже на то, что я делала всегда, когда работала с землей. Но земля – это почва, глина, перегной. Она мягкая, податливая, живая. А плоть… плоть – это другое. Она сопротивляется. Она не хочет, чтобы в нее вторгались. Она отторгает чужеродное.

Первые ростки появились в ране – крошечные, бледно-зеленые. Я направляла их, чувствуя каждое волоконце, каждый корешок. Они проникали в мертвую ткань, высасывали гной, впитывали остатки темной магии. Это было мучительно – не для него, для меня. Я чувствовала всё, что чувствовала бы земля, если бы могла чувствовать. Жжение. Растяжение. Боль.

Из моего горла вырвался стон. Пот заливал глаза. Руки дрожали так, что я едва удерживала их на его груди.

Но я продолжала.

Ростки становились толще, крепче. Они оплетали рану, стягивали ее края, как живые нити. Они проникали глубже – туда, где темная магия оставила свой след, и выжигали его, впитывали, очищали. Я чувствовала, как его тело принимает мою магию – сначала неохотно, потом с благодарностью. Как его сердце начинает биться ровнее. Как его дыхание становится глубже.

А потом он заговорил.

Сначала я не поняла, что это. Думала, стонет от боли. Но это были слова – тихие, неразборчивые. Он бредил.

– Эш-шара… – прошептал он. – Эш-шара тан…

Я замерла, но рук не убрала.

– Ини-тара… – Его голос то взлетал, то опускался почти до неслышного шепота. – Кай-эн… Нар-эш-шара…

Старостепной. Тот самый диалект, на котором он читал эпос в библиотеке. Я не понимала ни слова, но мягкие и напевные интонации говорили сами за себя. Так не говорят о войне. Так не говорят о смерти. Так говорят о чем-то другом. О чем-то…

– Твои глаза, – вдруг произнес он на общем, и я вздрогнула. – Как степной ковыль на закате. Серебряные. Живые.

Он бредил. Точно бредил. Но его губы шевелились, и слова лились – тихие, странные, невозможные.

– Твой голос, – продолжал он, и его рука, такая слабая, едва живая, шевельнулась на одеяле, словно пытаясь коснуться меня. – Как ветер в весенней траве. Я слышал его… даже там. В темноте. Он вел меня обратно.

Я не могла дышать. Не могла говорить. Просто стояла на коленях у его постели, держала руки на его груди и слушала, как орк, который никогда не говорил о чувствах, признается мне в любви на языке, которого я не понимала, и на языке, который понимала слишком хорошо.

– Ты – мой север, – прошептал он. – Мой юг. Моя Степь. Я думал, что пришел в этот край ради закона. Но я пришел ради тебя. Просто еще не знал этого.

Слезы катились по моим щекам. Я не вытирала их. Я продолжала работать – ростки становились длиннее, толще, они сплетались в сложный узор на его спине, как живая заплатка. Магия уходила из меня толчками, и с каждым толчком я чувствовала себя всё более опустошенной. Но боль утихала. И жар спадал. А его дыхание становилось ровным, глубоким, спокойным.

– Эш-шара, – прошептал он в последний раз и затих.

Ростки замерли, застыли, превратились в подобие коры – плотной, гладкой, чуть светящейся зеленым. Рана была закрыта. Полностью. Темная магия ушла. Жар спал. Он будет жить.

Я отняла руки от его груди и рухнула на пол.

Сколько я пролежала так – не знаю. Может быть, минуту. Может быть, час. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Я чувствовала себя пустой, как выпитая до дна бутылка. Но в этой пустоте было и что-то еще. Облегчение. Радость. Покой.

Он будет жить.

Очнулась я от того, что Уна трясла меня за плечо.

– Госпожа! Госпожа, очнитесь!

Я с трудом разлепила глаза. В окно лился серый утренний свет. Пахло дымом – Уна, видимо, поддерживала огонь в печи всю ночь. Грраш лежал на кровати, укрытый старым одеялом, и дышал – ровно, спокойно, глубоко. Живой.

– Получилось, – прошептала я.

– Что получилось? – Уна уставилась на меня. – Что вы сделали? Я слышала ваш голос, вы стонали, вы…

– Я прорастила травы. Внутри него. Чтобы закрыть рану. – Я попыталась улыбнуться. – Получилось… не с первого раза. Но получилось.

Уна перекрестилась и что-то забормотала – не то молитву, не то ругательство. Потом помогла мне подняться и усадила на табурет у печи. Я сидела, пила горячий травяной чай, который она заварила из каких-то лесных трав, и смотрела на Грраша.

Он спал. Лицо было бледным, но спокойным. На лбу – ни капли пота. Дыхание было ровное и глубокое.

– Вы спасли его, – сказала Уна.

– Мы спасли.

– Нет, госпожа. – Она покачала головой. – Я только таскала воду и молилась. А вы… вы сделали то, чего никто не мог. Вы вернули его.

Я не ответила. Просто смотрела на орка, который спал на старом охотничьем топчане, и думала о том, что он сказал в бреду. «Ты – мой север. Мой юг. Моя Степь». Может быть, это был просто жар. Может быть, он не помнит этих слов. Может быть, он никогда не скажет их наяву.

Но я-то помнила. Я запомнила каждое слово.

К полудню Грраш открыл глаза.

Я как раз дремала на табурете, когда услышала его голос – слабый, хриплый, но осмысленный:

– Где я?

Я вскочила так резко, что табурет опрокинулся.

– В охотничьем домике. В лесу. Вы ранены, но живы. Лежите.

Он попытался приподняться и тут же застонал. Живая заплатка на спине засветилась зеленым – это магия всё еще работала, защищая рану.

– Я же сказала: лежите! – Я схватила его за плечи и уложила обратно. – Вам нельзя двигаться!

– Я должен… Ратмир… поместье…

– Ратмир в поместье. С наемниками. А вы здесь, с дырой в спине и с травой, растущей внутри вас. Так что лежите и не рыпайтесь.

Он посмотрел на меня мутным, но уже осмысленным взглядом.

– Трава? Внутри меня?

– Живая повязка. Фамильный рецепт Варгов. Очень эффективно, но требует покоя. Так что даже не думайте вставать.

– Я не могу лежать. Я должен…

– Грраш. – Я наклонилась к самому его лицу. – Если вы сейчас встанете, трава порвется. Рана откроется. И тогда всё, что я делала этой ночью, пойдет насмарку. Вы этого хотите?

Он помолчал, глядя мне в глаза.

– Нет.

– Вот и славно. Тогда лежите.

Я выпрямилась и огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать как бинты. Или как веревки. Потому что я знала Грраша. Я знала, что как только я отвернусь, он снова попытается встать.

И тут мой взгляд упал на старый моток бечевки, валявшийся в углу. Наверное, еще с тех времен, когда здесь бывали охотники. Я подняла его, проверила на прочность. Веревка была старой, но крепкой.

– Что вы делаете? – спросил Грраш.

– Обеспечиваю ваш покой.

Я привязала его левую руку к спинке кровати. Потом правую. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, – не то изумление, не то возмущение, не то что-то еще.

– Вы связываете меня.

– Да.

– Как преступника.

– Как пациента. Преступника я бы еще и обыскала.

– Это незаконно. Согласно…

– Согласно параграфу первому Инструкции по выживанию в экстремальных условиях, – перебила я, затягивая последний узел, – пациент обязан слушаться врача. А я здесь единственный врач. Так что лежите смирно.

Он посмотрел на веревки. Потом на меня. Потом снова на веревки.

– Вы невероятная женщина, – сказал он наконец.

– Я знаю. – Я улыбнулась. – Отдыхайте.

И он закрыл глаза. Не потому, что хотел, я видела, как ему это трудно. Но потому, что доверял мне. Потому, что знал: если я что-то делаю, значит, так надо.

Уна, наблюдавшая эту сцену из угла, покачала головой и отвернулась к печи. Но я заметила, что она улыбается.

День прошел тихо. Грраш спал – теперь уже спокойно, без бреда. Уна возилась у печи, пытаясь сообразить обед из того немногого, что мы успели захватить с собой. А я сидела на табурете у его постели и…

Вязала.

Да, именно вязала. Уна в вечной своей предусмотрительности сунула в дорожную сумку клубок шерсти и спицы – «на случай, если будет чем заняться». И теперь я вязала длинный, бесконечный шарф, сидя у постели раненого орка в заброшенном охотничьем домике. Петля за петлей. Ряд за рядом.

– Что вы вяжете? – спросил Грраш, не открывая глаз.

– Шарф. К зиме. Вам.

– Мне?

– В Степи холодно. А вы вечно ходите в одном сюртуке.

– Сюртук теплый. Из степной шерсти.

– Значит, будете носить шарф поверх сюртука.

Он помолчал.

– Какого цвета?

– Красного. Как тот лепесток «Степной крови», что я вам дала.

– Вы дали мне лепесток? – Он нахмурился. – Я не помню.

– Неудивительно. Вы были в бреду. Много чего говорили.

– Что именно?

Я помедлила, не отрываясь от вязания.

– Разное. Вы говорили на старостепном. И на общем. И еще… – Я запнулась. – Вы говорили обо мне.

Он долго молчал. Я уже решила, что он снова заснул, когда он произнес – тихо, но отчетливо:

– Я помню.

Мои пальцы замерли на спицах. Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня – без очков, серыми глазами, в которых было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Что именно вы помните?

– Всё. – Он помолчал. – Я помню каждое слово. И я… не отказываюсь от них.

В комнате стало тихо. Так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в печи, как вздыхает ветер за окном, как бьется мое сердце.

– Вы всё еще связаны, – сказала я наконец.

– Я заметил.

– Я не развяжу вас, пока вы не пообещаете лежать смирно.

– Обещаю.

– И пока не выпьете бульон, который сварит Уна.

– Обещаю.

– И пока не расскажете мне, что значит «эш-шара».

Он улыбнулся – слабо, но по-настоящему.

– «Эш-шара» значит «свет в степи». Так называют звезду, которая указывает путь. Полярную звезду.

– Вы назвали меня Полярной звездой?

– Да. – Он смотрел мне прямо в глаза. – Потому что вы мой ориентир. Мой север. Мой…

– Я помню, – перебила я, чувствуя, как заливаюсь краской. – Вы это уже говорили. В бреду.

– Теперь я говорю это наяву. – Он помолчал. – Развяжите меня, пожалуйста. Я обещаю лежать.

Я отложила вязание и подошла к кровати. Развязала узлы – сначала на левой руке, потом на правой. Он не пошевелился. Только взял мою ладонь в свою – слабо, но тепло – и поднес к губам.

– Спасибо, – сказал он. – За жизнь. За всё.

– Не за что. – Я сжала его пальцы. – Вы мой актив. Я обязана защищать свои инвестиции.

Он издал тот самый горловой смех. И я улыбнулась. И в этом заброшенном охотничьем домике, посреди леса, в окружении врагов и опасностей, мы были почти счастливы.

Почти. Потому что Ратмир всё еще был в моем доме. Потому что война еще не закончилась. Потому что самое трудное было впереди.

Но у нас была эта минута. И этот шарф. И эта Полярная звезда.

Глава 17. Контрнаступление чернилами

Он проспал почти сутки.

Я не отходила от его постели, то дремала на табурете, то вязала шарф, то слушала его дыхание. Уна несколько раз пыталась сменить меня, но я отказывалась. Я должна была видеть, как поднимается и опускается его грудь. Должна была слышать каждый его вдох. Я просто должна была знать, что он жив.

К вечеру второго дня он открыл глаза, по-настоящему, осмысленно. Взгляд был ясным и цепким. Температура спала. Живая повязка на спине затвердела, превратившись в подобие коры, и под ней уже нарастала новая, розовая кожа.

– Пить, – прохрипел он.

Я поднесла к его губам кружку с травяным отваром. Он пил так жадно, большими глотками, и откинулся на подушку. Несколько минут просто дышал, глядя в закопченный потолок охотничьего домика.

– Сколько я был без сознания?

– Почти два дня.

– Два дня. – Он нахмурился, и я буквально видела, как закрутились шестеренки расчетов в его голове. – За это время Ратмир мог укрепиться в поместье. Мог вызвать подкрепление. Мог…

– Ратмир моя забота, – перебила я. – А ваша забота просто поправляться. Вы еще слишком слабы.

– Я достаточно силен, чтобы думать. – Он попытался приподняться на локтях, и на этот раз я не стала его удерживать. Живая повязка держала крепко, я чувствовала это. – Где мы?

– Охотничий домик в лесу. В двух милях от поместья. Нас не нашли.

– Пока. – Он обвел взглядом убогую обстановку. – Еда? Вода?

– Уна набрала воды из ручья. Еды немного, только хлеб и сушеное мясо. На пару дней хватит.

– Оружие?

– Топор. Старый, но острый. И моя магия. То, что от нее осталось.

Он кивнул и снова откинулся на подушку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, аналитическим. Таким, каким я привыкла его видеть.

– Нужен план, – сказал он.

– План подождет.

– Не подождет. – Он повернул голову и посмотрел на меня. – Ратмир думает, что я мертв. Или умираю. Это дает нам преимущество.

– Какое преимущество? Вас чуть не убили! У нас нет дома, нет еды, нет даже связи с внешним миром! Мы сидим тут, в этой заброшенной хижине посреди леса, как загнанные звери!

– Именно. – Он чуть улыбнулся. – Загнанный зверь опаснее всего, потому что ему нечего терять.

Я хотела возразить, но не стала этого делать. Потому что в его словах был смысл, и я видела: он уже что-то придумал. Что-то, что вернуло огонь в его глаза.

– Хорошо, – сказала я. – Какой план?

Он попытался сесть, и на этот раз успешно. Я подложила ему под спину свернутое одеяло. Он поморщился от боли, но удержался.

– Прямая атака на поместье бессмысленна. Их больше. Они лучше вооружены. У них антимагическая сфера. Мы не победим силой.

– Я это уже поняла.

– Поэтому мы победим законом.

Я уставилась на него.

– Законом? Вы это серьезно? Ратмир нарушил десяток законов, и что? Где ваша Канцелярия? Где уездное управление? Где хоть кто-нибудь, кто может нам помочь?

– Они придут. – Он говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. – Если мы заставим их прийти.

– И как мы это сделаем? Пошлем гонца? У нас нет лошади. Пойдем пешком? До границы три дня, и Ратмир наверняка перекрыл дороги.

– Есть другой способ. – Он помолчал. – Вы когда-нибудь слышали о телеграфном корне?

Я нахмурилась.

– Это из ботаники? Какое-то растение?

– Это магическое растение. Очень редкое. Оно растет в Степи, но иногда встречается и в приграничье. Его особенность в том, что два корня, взятые от одного растения, связаны между собой. Если воздействовать на один корень, второй реагирует независимо от расстояния.

– Как телеграф?

– Именно. В Степной Канцелярии есть специальный отдел, который принимает сообщения через корневую сеть. Это быстрее, чем гонцы. И надежнее.

– И где мы возьмем такой корень?

– У меня есть. – Он слабо усмехнулся. – В сумке. В потайном отделении. Я всегда ношу его с собой. На всякий случай.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Он даже сейчас, весь израненный, обессиленный, привязанный к постели, но был готов сражаться. Не мечом, не магией, а бумагами. Параграфами. Исками.

– Вы невозможны, – сказала я.

– Я знаю. – Он снова улыбнулся. – Но это работает.

Через полчаса мы сидели за грубо сколоченным столом у печи. Грраш, всё еще бледный, но решительный, диктовал. Я писала. Уна стояла на страже у окна на случай, если наемники Ратмира решат прочесать лес.

Телеграфный корень лежал перед нами: небольшой, похожий на скрученный имбирный корешок, только темно-синего цвета, с пульсирующими прожилками. Грраш активировал его, капнув на корень каплю своей крови (ритуал, объяснил он, нужен для идентификации отправителя). Теперь корень слабо мерцал, и это мерцание означало, что канал связи открыт.

– Итак, – начал Грраш, откидываясь на спинку стула. – Мы подадим иск в Высший Степной Суд.

– А разве мы не должны подавать его в уездное управление?

– Уездное управление коррумпировано. Ратмир купил там половину чиновников. Если мы подадим иск туда, его просто положат под сукно.

– А Высший Степной Суд не коррумпирован?

– Степные судьи неподкупны. Это вопрос чести. Если судью поймают на взятке, его казнят. Вместе с семьей. До третьего колена.

– Мило, – пробормотала я.

– Эффективно. – Он поправил воображаемые очки, жестом, который я уже привыкла видеть, хотя очки остались где-то в разгромленной гостиной. – Итак, структура иска. Первое: мы обвиняем Ратмира Эшфора в покушении на убийство должностного лица Степной Канцелярии при исполнении.

– Но вы же дезертировали.

– Это не имеет значения. На момент нападения я еще был действующим следователем. Приказ об отстранении пришел позже. А уже потом я подам встречную жалобу на незаконность самого приказа. Это затянет дело, но даст нам время.

Я покачала головой, но спорить не стала. Он знал свое дело.

– Второе, – продолжал он, – захват частной собственности с применением магии и оружия. Это статья тридцать седьмая Степного Уложения о защите имущества. А за это наказание, конфискация всего имущества ответчика в пользу потерпевшего.

– То есть если мы выиграем, всё имущество Ратмира станет моим?

– Нашим. – Он чуть улыбнулся. – Вы же мой актив. Я защищаю инвестиции.

Я фыркнула и записала.

– Третье. Незаконное применение антимагической сферы. Это статья девяносто вторая. Антимагические устройства разрешены только государственным структурам. Частное использование карается лишением магической лицензии и тюремным сроком до десяти лет.

– А если у него была лицензия?

– Не было. Я проверял. Перед отъездом. На всякий случай.

– Вы проверяли его лицензию на всякий случай?

– Я всегда проверяю всё на всякий случай. – Он посмотрел на меня. – Это моя работа.

Я вздохнула и продолжала писать.

Через два часа иск был готов. Грраш настоял на том чтобы проверить на наличии ошибок, и я три раза перечитывала иск. «В суде, – сказал он, – одна грамматическая ошибка может стоить жизни. Буквально. Был прецедент».

Я не стала спрашивать, какой именно прецедент. Просто проверила каждую запятую, каждый параграф и каждую ссылку на закон. Всё было безупречно.

– Теперь, – сказал Грраш, – нужно активировать корень.

Он положил ладонь на синий корешок и закрыл глаза. Корень засветился ярче, завибрировал, и в воздухе разлился тонкий, едва уловимый запах что-то среднее между озоном и полынью. Я смотрела, как текст на бумаге медленно исчезает слово за словом, строчка за строчкой, а корень впитывает его, пульсируя в такт ударам сердца.

Это длилось несколько минут. Потом свечение погасло. Корень стал пепельно-серым и рассыпался в пыль.

– Готово, – сказал Грраш, откидываясь на спинку стула. – Иск отправлен в Высший Степной Суд. А копия в Канцелярию. Еще одна отправдена моему контакту.

– И что теперь?

– Теперь мы ждем.

– Сколько?

– Ответ должен прийти в течение суток. Может быть, двух. – Он закрыл глаза. – А пока просто отдыхайте. Вы выглядите хуже меня.

– Это вряд ли. У вас во лбу дыра. Вернее, в спине.

– У меня во лбу никогда не было дыры. – Он слабо улыбнулся. – Идите спать, Арьяна. Завтра будет трудный день.

Я не стала спорить. Постелила себе на полу, у печи, и легла, завернувшись в старый плащ. Уна уже давно спала на лавке, утомленная дневными заботами. Грраш сидел за столом, глядя на остатки телеграфного корня, и о чем-то думал.

– Грраш, – позвала я.

– Да?

– Что будет, когда придет ответ?

– Если суд примет иск, Ратмира вызовут на заседание. Он не сможет отказаться, ведь отказ от явки в Степной Суд означает автоматическое признание вины.

– А если он попытается бежать?

– Тогда его объявят в розыск. И тогда за ним будут охотиться не только люди. Орки тоже. Вся Степь.

– Это хорошо?

– Это отлично. – В его голосе прозвучала мрачная удовлетворенность. – Ратмир думает, что играет против нас двоих. Он не понимает, что играет против всей Степи. А Степь это не просто территория. Это система, которая всегда побеждает.

– Даже если она несправедлива?

– Даже тогда. – Он помолчал. – Но мы постараемся, чтобы она была справедливой. В этот раз.

Я закрыла глаза. В печи потрескивали дрова. За окном выл ветер. Где-то в лесу кричала ночная птица.

Иск был отправлен. Жалоба составлена. Колесо правосудия, такое медленное, скрипучее, но неумолимое, пришло в движение.

А нам оставалось только ждать.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

– Госпожа! Госпожа, проснитесь!

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Уна. Ее лицо было бледным и встревоженным.

– Что случилось?

– Там… – Она указала на стол. – Корень. Он светится.

Я вскочила. На столе, где вчера лежал серый пепел, теперь что-то мерцало. Маленький, едва заметный росток, бледно-голубой с серебристыми прожилками. Он пробился сквозь пепел и тянулся вверх, к свету.

– Что это? – прошептала я.

– Ответ, – раздался голос Грраша.

Он уже сидел на кровати всё еще бледный, но с горящими глазами. Живая повязка на его спине пульсировала зеленым в такт сердцебиению.

– Какой ответ?

– Росток это сообщение. Суд принял иск. – Он говорил медленно, но в его голосе звучал триумф. – Заседание назначено на послезавтра. Выездная сессия. Здесь, в приграничье.

– Здесь? Но как? Судьи приедут сюда?

– Да. Выездная сессия это стандартная процедура для дел, связанных с безопасностью границы. Судьи прибудут в сопровождении гвардии. Ратмир не посмеет напасть на них. Это означало бы войну.

Я опустилась на табурет. В голове шумело. Неужели получилось? Неужели правосудие действительно придет?

– Что нам теперь делать? – спросила я.

– Готовиться. – Грраш улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня когда-то бежали мурашки. – Готовиться к суду. К последней битве. Только на этот раз наше оружие не мечи и не магия. А бумаги с параграфами. И факты.

Я смотрела на него израненного, уставшего, но полного решимости, и чувствовала, как внутри разгорается надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.

Как росток, пробившийся сквозь пепел.