Текст книги "Охота на ведьму (СИ)"

Автор книги: Алена Харитонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

– Стоп! – крикнул Торой, поняв, что сам спровоцировал пустую перебранку и ненужные всплески Силы, напав на Люцию с обвинениями. – Стоп!

И он схватил с земли злосчастную тарелку:

– Просто объясни, почему ты молчала? Мы могли бы не убегать, могли бы давно выяснить, что там за ведьма такая и чего приключилось в Гелинвире…

Говорил он уже спокойнее и белый огонёк сам собою погас. Болотный светляк, успокоенный ровным голосом волшебника и некоторой попыткой хозяйки взять себя в руки, тоже растворился в воздухе мерцающими зелёными искрами.

– Больно ты шустрый. – Осекла чародея Люция. – Так бы тебе всё и явилось. Много понимаешь в ведьмачьем колдовстве. Это блюдо моей наставнице по наследству перешло, и показать оно может только тех, кого ты хоть раз видел. А не всякую тварь по первому требованию.

Волшебник поник. И впрямь, размечтался, да и на девчонку зря накинулся, всё ж таки не дура она, а интерес у них, как-никак, общий. Да и Торой хорош гусь – разлакомился увидеть всё, не сходя с места. Не бывает так. Маг виновато вздохнул.

– Прости. – Он шагнул к обиженной ведьме и обнял её за подрагивающие плечи. – Не сердись. Обещаю, больше не стану над тобой насмехаться. Только давай, условимся, ты тоже не будешь преподносить сюрпризы, вроде этого.

Колдунка кивнула и ткнулась лбом в мужское плечо. Очень скоро их обоих обняли маленькие, но не по-детски сильные руки Эйлана. Впрочем, идиллия с объятиями длилась весьма непродолжительное время. Торой отпустил ведьму (по справедливости сказать, с лёгким сожалением, которое не успел толком осознать), ведьма (с сожалением вполне осознанным) тоже отстранилась. Последним дал свободу примирившимся взрослым Эйлан. И тут же шмыгнул к блюду.

Однако маг быстро перехватил инициативу.

– Значит, говоришь, нужно знать того, кого хочешь видеть? Так…

Он задумался. Выходит, вполне можно посмотреть на Алеха и… ну и на Гелинвир тоже!

– Торой… – голос ведьмы прозвучал виновато и слабо. – Торой, тебе что, не рассказывали в детстве сказок?

Он встрепенулся:

– А при чём здесь…

– Ну как же! – всплеснула руками колдунья. – Блюдце показывает только любимых или тех, кто ими был. Я же говорю тебе, оно совершенно бесполезное. Да ещё, вдобавок ко всему, действует через раз. Теперь повторно можно будет воспользоваться не раньше, чем через седмицу.

Волшебник глупо посмотрел на девушку, а потом в сердцах плюнул себе под ноги:

– Ну и дрянь! – от души прокомментировал он.

С воплем: «Ты обещал надо мной не смеяться!», Люция выхватила древнюю реликвию из рук мага и безо всякого сожаления опустила колдовскую диковину ему на голову. Волшебник не успел увернуться. По полянке разнёсся гулкий стук, и несколько отбитых кусочков эмали упали на высохшую хвою. Но всё же старинная тарелка (как и вполне молодая голова мага) выдержала столь непочтительное обращение.

– Люция, убьёшь! – Торой отобрал у ведьмы древнее блюдо и спрятал его обратно в узелок. – Больно же.

Он потёр ушибленный лоб и хмыкнул: редкий образчик вредности достался ему в спутницы.

* * *

Дождь не перестал даже к ночи. Когда совсем стемнело, Торой зажёг над головами спутников неяркий огонёк, чтобы свечение не отражалось в лужах и не слепило лошадей. Лепесток белого пламени реял в дождливой пелене, рассеивая мрак шагов на пять вокруг. Выносливые деревенские лошадки снова бы охотно взяли резвую рысь, но утомлённые путешественники заставили их перейти на шаг. Послушные животные брели вперёд, вытягивая крепкие ноги из размокшей земли. Лес был жуток – тёмный, полный шелеста дождя, странных звуков и скрипа тяжёлых ветвей. Однако путники оставались безмятежны – волшебник не относился к числу пугливых впечатлительных натур, Люция выросла в чаще, а Эйлан безмятежно спал, уютно прижавшись к Тороевой груди. Кошенька в свою очередь тоже дрыхла, спрятавшись под плащом паренька. Когда же чавканье грязи под копытами стало превращаться в сладкую колыбельную и для колдунки, девушка нарушила тишину:

– Послушай, Торой, а как в Гелинвире отнесутся к тому, что ты… ну, что ты приедешь с ведьмой?

Она не спросила, отчего волшебник решил отвезти Эйлана именно в магическую столицу – и без того понятно отчего. Потому вопрос о собственной будущности её волновал куда как сильнее. Всё же Эйлана в Гелинвире ждало надёжное укрытие, а вот, чем встретит город волшебников лесную колдунью, оставалось только гадать.

– Ну, я думаю, нас обоих там примут без объятий и поцелуев. Впрочем, не бойся, в стенах Гелинвира не принято вершить суд над кем бы то ни было, кроме как над магами.

Колдунка вздохнула. Она не боялась суда, понимала, что не накинутся лучшие чародейные умы государств на глупую ведьму-неумёху, больно она им нужна.

– Я не суда боюсь, а… – эти слова дались ей с трудом, Люция горько осеклась и поправила на голове мокрый капюшон, – ну…

Торой придержал своего конька и поравнялся с лошадкой спутницы, ступавщей чуть позади. Мокрые животинки весело затрусили бок о бок, даже чавканье копыт слилось в единый звук.

– О, Сила Всемогущая… – простонал волшебник, – только не говори, милая моя, что боишься общественного порицания. Я уже давно понял – ты достаточно заносчива, дабы не обращать внимания на эти глупости! В любом случае, я никому не позволю насмехаться над своей спасительницей.

Из всей этой речи ведьма уловила только два слова: «милая моя». Моя. Девушка вскинула глаза на волшебника, который ничего не замечая, продолжал убеждённо что-то говорить. Сквозь неплотную кисею мелкого дождя Торой казался нелепым призраком. Нелепым, потому что призраки обычно не путешествуют со спящими детьми и кошками на смирных невзрачных лошадках.

«Всё неправильно! – Вдруг подумала Люция. – Всё совершенно неправильно! И я ненавижу эту дурацкую, неправильную жизнь! То ли дело, в сказках, там, что ни девушка, то всегда раскрасавица, если ведьма, значит сильная и ловкая, а в спутниках у неё обязательно могучий волшебник на тонконогом гнедом рысаке и с мечом у пояса! И они не тащат с собой ребёнка и ещё грязную кошку. Зачем вообще здесь кошка? И почему мы убегаем от ведьмы? Мы должны бы были на неё охотиться, рваться в битву и победить, а в итоге всё наоборот – она охотится на нас, мы убегаем и вовсе не знаем, что делать. О, Силы Древнего Леса! Почему всё так страшно, сложно и непредсказуемо!»

– Люция? Люция, ты слушаешь? – Торой наклонился к спутнице, которая отрешённо смотрела в пустоту и сосредоточенно шевелила губами. В первый миг волшебник испугался – уж не вторгся ли снова в сознание девушки кто-то из свиты аметистовой ведьмы, но потом колдунка сморгнула и встрепенулась:

– А? Что ты сказал?

– Посмотри. – Он сделал неопределённый взмах рукой. – Мы приехали.

Девушка придержала капюшон плаща и повернулась в ту сторону, куда указывал маг.

Лес уже остался позади, и теперь путники выехали на опушку, а прямо перед ними, аккурат посреди просторного луга, возвышалась чёрная громада, возносящаяся в дождливую высоту. Люция запрокинула голову, и мелкие капли сразу же окропили пылающее от восторга и благоговейного страха лицо.

Каменные стены Гелинвира, блестели от влаги и казались бесконечно высокими. Торой знал, что за ними в рыхлые тяжёлые тучи возносятся зубчатые башни и конические крыши Академии, изящная полусфера Залы Собраний, прямоугольные угловые флигели с площадками для наблюдения за звёздами и, конечно, изящные каменные дуги, которые по незнанию можно было принять за акведуки. На самом же деле это были узкие ажурные мосты, что, словно нити паутины, соединяли между собою башни и флигели, стены Академии и замковые покои. Изогнутые воздушные тротуары протягивались от самых верхних этажей до угловых башен и, уровень за уровнем, спускались к земле.

Но, конечно, Люция всего этого не знала, да и разглядеть не могла – кромешная темень, освещаемая только мерцанием волшебного огонька, пелена дождя и низкое чёрное небо не способствовали улучшению обзора. Тем не менее, даже невооружённым глазом было видно – Гелинвир вовсе не город, а большая неприступная крепость, окружённая (скорее из дани традиции, нежели из соображений безопасности) глубоким рвом с водой. Несмотря на поздний час, широкий мост был опущен, словно здешние волшебники ждали незваных гостей.

Ведьма судорожно вздохнула – величественные стены магической столицы, окаймляющий крепость ров с рябой от дождевых капель водой, мост на широких толстых цепях и высокие кованые ворота – всё это произвело на неискушённую лесную жительницу должное впечатление.

– С ума сойти… – только и выдавила она.

– Согласен, и впрямь жутковатое зрелище, – подхватил Торой, неправильно истолковав выдох спутницы. – Никогда не видел Гелинвир таким тёмным и безжизненным. Похоже, волшебники экономят силы перед решительной битвой и не растрачивают себя на волшебные огоньки. Едем.

Он причмокнул губами, призывая свою лошадку продолжить путь. Люция замешкалась лишь на секунду, очарованная увиденным, а потом, звякнув уздечкой, поспешила следом.

* * *

– Запомни, Тальгато. – Говаривал папаша, таская за русые вихры безвольного рохлю сына. – Запомни и никогда не забывай – вещи должны лежать на своих местах. Все вещи. Понимаешь ты это, курицыно племя?

И Тальгато, одной рукой размазывая по щекам слёзы, а другой вцепившись в папашину пятерню, что так больно драла волосы, захлёбывался от согласия:

– Да-а-а…

Он всегда соглашался с папашей. Иначе и нельзя было – тумаки у бати были, ой, какие тяжёлые, а уж, коли до розог дойдёт, и вовсе дней пять будешь спать на животе. Впрочем, так сильно папаша лупцевал отпрыска редко, один пёс – толку от этого не было никакого. Тальгато в силу врождённого тупоумия любую науку усваивал непрочно, так что при хорошем раскладе колотить его приходилось не реже двух раз в седмицу. Потому родитель выискал более простой, но не менее действенный способ – таскание за вихры, тут ведь двойная польза – и память у отпрыска сразу освежается, и не хворает он после взбучки, почитай сутки.

Да, Тальгато был не только дурнем, каких свет не видывал, но ещё и до крайности болезным, чуть что – и в горячке. Какие уж тут розги. Гончар Вайдо – он же папаша Тальгато – часто за кружкой пива жаловался друзьям-приятелям, что «не получился» у него младшенький. Вот уж пятнадцать годков сровнялось Тальгато, а как был дурак слабоумный, так дураком и остался – чуть что, плачет, чуть что, болеет, всё своё немудрёное добро – краски да кисти – в беспорядке держит и вообще, толку от него, как от лейки в дождливый день. Тьфу.

Только покойница матушка жалела младшенького, который, ну ни дать, ни взять, был её точной копией – безответный, тихий, с застенчивой мягкой улыбкой. Да и слабоумным Тальгато ей не казался – обычный мальчишка-мечтатель, такому сподручней было бы девкой родиться. Целыми днями сидит себе Тальгато, с кистями да красками и отцовские горшки с кувшинами расписывает. И так это у него ладно получается, что только ах. С детства мальчик рисовать любил – сядет в тени под дровяницей и чертит, чертит палочкой на утоптанной земле разные картинки. Папаша, как сие заприметил, так быстро в городе справил и кисти и краски, отдал просиявшему сынишке, да сказал для поощрения: «Хоть какая польза от тебя будет, дармоеда проклятого!».

А Тальгато и рад-радёхонек – всё ему хотелось любовь бати да братьев старших заслужить. И так он горшки с кувшинами и кринками расписывал, что вся деревня диву давалась. А уж когда выяснилось, что в этих горшках молоко подолгу не скисает – заказов у гончара Вайдо стало, ой, как много. Что и говорить, малохольный сынок принёс знатные барыши отцу.

И всё бы хорошо, если б не разбрасывал Тальгато повсюду вещи – то кисть где обронит, то слюдяную пластину, на которой краски смешивает, то горшочек с охрой забудет в мастерской, то ещё чего. А батя, он жутко непорядок презирал, или, может, просто на дух не выносил вечно рассеянного и кроткого младшенького.

Как матушка померла, Тальгато и вовсе хоть в петлю лезь – совсем папаня залютовал. Почитай, что не день, то взбучка. Всё никак не мог отпрыск в голову взять, с чего батя эдак зверствует. И только в деревне поговаривали, мол, слишком уж сильно парень на мать похож, видать, сдают у гончара нервы с тоски, жену-то свою он всю жизнь побивал…

А Тальгато тайком убегал на матушкину могилу и плакал там, обняв убогий холмик, плакал и рассказывал родимой, как ему без неё плохо, как одиноко. Но вот однажды пришёл конец мучению – через деревню проходил волшебник из Фариджо. Настоящий то был волшебник, в серой мантии с капюшоном, при посохе, в общем, сразу видно – уважаемый человек, хотя и гном – лицо сморщенное, а росту едва нашему горшечнику по пояс. И (на счастье Тальгато) папаша как раз о тот момент сынка за вихры таскал посередь улицы. Это всё потому, что Тальгато – курицыно племя – грузил в телегу горшки для продажи, да споткнулся и перебил всё, что нёс.

И вот, значит, таскает батяня сына за вихры, тот, как водится тихонько подвывает, а уж вырваться (какое там!) не осмеливается. Тут подходит к дюжему Вайдо волшебник (не убоялся, гном низкорослый) и говорит, эдак тихо, ласково:

– За что, почтенный, мальчика наказуешь?

А папаша, возьми, да и гаркни, мол, надоел дармоед проклятый, всю душу вымотал, никакого от него порядку, вред один, хоть бы сквозь землю провалился спиногрыз!

Ну, волшебник-недомерок посмотрел-посмотрел на гончара, да на клочья Тальгатоовых волос, что по ветру летали, стукнул посохом об землю и сказал: «Будь по твоему слову, добрый человек». И исчез Тальгато. Мир вокруг закружился, завертелся, сердце к горлу подпрыгнуло, а земля, как есть расступилась, и провалился непутёвый в чернеющую бездну, изрытую корнями…

А когда сын гончара осмелился и глаза-то разлепил – сидел уж он на опушке леса, а рядом – давешний волшебник. Ни тебе бездны, ни тебе страха, ни гневливого папаши.

Так мальчишка попал в ученики к потомственному гномьему магу-ремесленнику Айе. И началась с той поры для Тальгато совсем другая жизнь – уже никто не бил его за неуклюжесть, не ругал за нерасторопность, не порол и не называл курицыным племенем. Айе оказался учителем терпеливым и ласковым, рассказывал наперснику много интересного. Оказывается, у каждого над головой такая штука есть, обычным глазом не видная, вроде звезды. И по этой звезде враз можно определить – маг перед тобой или обычный человек. И вот Айе, как увидел Тальгато, так понял, мальчишка хоть и не чародей, но будущий ремесленник, то есть, хотя магию творить и не может, но кое-какие волшебные вещи делать вполне способен. Вот, стало быть, почему молоко в его кринках не кисло!

Начал Айе помогать примерному мальчику в постижении науки волшебства и красок. Тальгато, хотя и был тугодумом, учился прилежно – его старательности и кропотливости многие могли позавидовать. Острым умом мальчик не блистал и в Академии Гелинвира, куда привёл его наставник, часто становился предметом добродушных подшучиваний. Впрочем, в силу покладистости и мягкости характера, Тальгато на шутки не обижался, да и вообще был тих, застенчив и незаметен.

Так прошёл год. За это время сын гончара постиг тонкую науку рисования и должен был сдать первый экзамен. Нужно сказать, не имелось в Гелинвире равных ему в росписи посуды и тканей. А потому, успешно выдержав испытание, Тальгато мог бы устроиться ко двору какого-нибудь государя. Там бы ему поручили расписывать посуду, в которой с той поры перестанет портиться еда, баночки для хранения кремов, чтобы те с удвоенной силой омолаживали увядшие лица придворных дам, и прочая, прочая, прочая. Тальгато с нетерпением ждал этого знаменательного поворота в своей жизни. Деньги его не интересовали, зато хотелось вернуться в родную деревню в нарядном дорогом платье, с подарками для отца и братьев. Может, после этого папаша поверит в то, что он – Тальгато – вовсе не курицыно племя?

Тайком мальчик даже позволял себе помечтать, как прослезится батяня, как обнимет его, как станет трясти ему руку, как почтительно будут глядеть деревенские на бывшего растяпу. Кстати, о растяпах, даже тут, в Гелинвире, где Тальгато никто не обижал, никак он не мог приучиться к порядку – терял кисти и краски, забывал прибираться в комнате, частенько натягивал одежду наизнанку. И лишь в одном Тальгато никогда не ошибался – в выборе красок для очередной своей работы. В чём, в чём, а в этом он был прихотлив и дотошен. Но вот, назавтра, должно было состояться первое испытание юного подмастерья, испытание, которое либо подтвердит его звание мага-ремесленника, либо отодвинет его получение ещё на год.

Айе заранее предупредил:

– Будь внимателен, мальчик мой, задание может оказаться самым неожиданным, главное, помни – выполнить его нужно тщательно и аккуратно. – И добавил. – Впрочем, я в тебе уверен.

Однако он забыл, что нет для Тальгато слова страшнее чем «аккуратность». Накануне испытания мальчик ничего не ел и трясся, как лист на ветру – боялся провалить экзамен. Не то чтобы ему претило оставаться в Гелинвире ещё на год, нет, просто не хотел расстраивать учителя, который так в него верил. Надо ли говорить, что весь день накануне испытания Тальгато корёжило от ужаса? Трясло так, что с ним приключилась «медвежья болезнь» и мальчик полдня просидел в нужнике, стыдясь и ужасаясь.

А вечером, когда юный подмастерье, наконец, рухнул на кровать, чтобы забыться спасительным сном, и вовсе приключилась беда…

Так плохо Тальгато не было никогда в жизни, даже тогда, три года назад, когда отец отработал его розгами, и пришлось проваляться в бреду и горячке двое суток. Мучительная боль сковала всё тело, тянущая слабость довела до изнеможения, сознание вскипало от непонятной муки, словно кто-то неведомый жадно вытягивал из тщедушного тела Тальгато саму жизнь. Вытягивал медленно и мучительно.

«Это всё оттого, что я очень волнуюсь перед испытанием», – пытался утешить себя мальчик, но утешения не помогали. Незадачливый подмастерье, то падал в мучительное забытьё, то выныривал из него на сырых от пота простынях в наполненную болью реальность. Последняя вспышка страдания ослепила Тальгато настолько, что он закричал. И потерял сознание.

Очнулся на утро, когда солнечный лучик пощекотал лоб. Мальчик встал совершенно разбитый и вовсе не готовый к Испытанию. Тальгато оделся, стараясь не перепутать сапоги и не напялить рубаху наизнанку, он также умылся и причесался, и только после всего этого, пошатываясь, вышел из комнаты. В коридорах Академии царила тишина.

«Странно, может быть, испытание заключалось именно в этом? – Думал потом Тальгато. – Всё-таки, учеников проверяют на их слабостях, Айе предупреждал, что поблажек не будет. Неужели?»

О, да, теперь он понял – главное для мага-ремесленника уметь не только творить (а уж это он умел, поверьте), главное – поддерживать порядок. Лишь теперь, наутро, он осознал всю тонкость своего экзаменационного задания. О, маги-наставники так мудры! Они-то знали, что слабое место Тальгато именно порядок, а потому оставили его один на один с хаосом. И вещами. Да, юный подмастерье решил называть это именно так.

Мальчик засучил рукава. Он плакал от жалости к себе и страха, что не успеет всё прибрать до той поры, когда маги вернутся проверить его работу. Ах, если он промешкает, отсрочится долгожданная работа и визит с подарками к отцу! А как расстроится Айе?! Тальгато, закусив губу, решительно принялся за уборку.

Как много было вокруг разбросанных вещей! И ни одна из них не лежала на своём месте. Сначала Тальгато ломал голову над тем, где вообще у этих вещей может быть место, а потом сообразил, что вещи набросаны нарочно для того, чтобы он – маг-подмастерье – собрал их все и… ну, что делают с ненужными вещами? Правильно, сжигают. А когда вернутся волшебники, Гелинвир будет чист и прекрасен, а он, Тальгато, с гордостью примет мантию мага-ремесленника – одним из первых в группе!

Так сын горшечника впервые в жизни занялся наведением порядка. Он мысленно разбил Гелинвир на части и принялся методично очищать каждый уголок. Сперва, конечно, взялся за Академию. Начал с самого верхнего этажа. О, сколько здесь было вещей! Так много! И все валялись, где придётся. Тальгато размазывал по щекам слёзы боли (ага, ночной недуг ещё не отпустил самоотверженного подмастерье) и страха – страха не успеть справиться со всеми вещами.

Тальгато вытаскивал вещи и аккуратно складывал их в центре большого двора Академии, думал – если не успею сжечь хлам, так пусть наставники увидят хотя бы, как аккуратно я всё подготовил.

Вещи, проклятые вещи! Такие странные, такие разные. Впрочем, Тальгато не позволял себе задумываться над тем, почему вещи столь необычны. Его дело собрать и сложить. Отвлекаться на частности не время. Хорошо хоть вещи оказались не слишком тяжёлыми, иначе он бы совсем выдохся. Впрочем, они были очень коварными, неповоротливыми и вечно норовили доставить мальчику неприятность – то ударялись о дверные косяки и пугали его глухим стуком, то падали из ослабших рук, то цеплялись за камни, когда он, выбившись из сил, волоком тащил их по мощёным тротуарам-мостам.

Тальгато работал весь день, прервавшись лишь несколько раз, чтобы попить. К вечеру он, конечно, не успел убрать весь Гелинвир и с замиранием сердца ждал возвращения наставников. Но наставники не пришли. Видать понимали, что работы слишком много для одного маленького тщедушного рисовальщика. Ужасно страшно было собирать вещи в темноте, – мальчик не мог зажечь волшебный огонёк, попросту не умел – а свечей в Гелинвире не держали.

Всю ночь Тальгато метался в тревожном сне, ему мерещилось, будто вещи ожили и разбегаются по своим прежним местам, чтобы он, проснувшись наутро, обнаружил прежний беспорядок. Вещи всегда от него разбегались, потому-то он был таким неуклюжим и неаккуратным. Впрочем, не в этот раз.

Наутро, конечно, собранные вещи лежали там, где он их оставил, и Тальгато с удвоенным рвением продолжил работу. Его шатало от усталости и голода, но он не позволил себе отвлечься на еду – только вода и работа. Правда, под вечер, когда мальчик дошёл до уборки трапезной, он всё же не удержался и за несколько минут, давясь и кашляя, съел три сухих лепёшки, жадно запивая их перебродившим квасом.

Ночью ему снова стало плохо. Впрочем, это, наверное, от кваса. Тальгато уже даже не плакал. А когда стало совсем невмоготу, кто-то вдруг склонился над измученным подмастерьем (он испугался – неужели учителя, неужели не успел?!). Это оказалась мама. Она пригладила потные волосы, поцеловала больной лоб, и мальчик провалился в спасительный сон.

Наутро всё повторилось – уборка, усталость, паника, боязнь не успеть и вещи, вещи, вещи, все – не на своих местах. Тальгато таскал их и бубнил: «Вы должны быть на своих местах, я вам покажу ваши места, запомните их и будьте там, я не хочу провалить экзамен». Иногда он падал от усталости и плакал, жалея себя. Днём разразилась гроза. Потом заладил нудный дождь. А ведь Тальгато почти закончил. К вечеру последняя неправильно лежащая вещь нашла своё пристанище в центре двора Академии. Мальчик, стоя под дождём, – усталый мокрый и жалкий – заплакал. Он притащил в потёмках последнюю вещь, но у него не было огня, чтобы сжечь хлам. Да и если бы был, как сожжёшь в такую сырость?

Он упал на колени рядом с кучей барахла и зашептал: «Мама, мамочка, мне сейчас очень, очень нужен огонь, мне очень нужен огонь». И вдруг, о, чудо! Тихо отворилась огромная створка ворот, и лёгкий волшебный свет пролился в темноту дождливой ночи. Тальгато, по-прежнему стоя на коленях с последней вещью у ног, поднял голову и с благоговением воззрился на огонёк. О, счастье! Пришедшие были не магами наставникам, а неизвестными чужаками! Значит, он успеет, успеет сжечь хлам до возвращения учителей!!!

Тальгато улыбнулся незнакомцам и не понял, отчего они глядят на него с таким ужасом. Девушка, ведущая в поводу двух смирных лошадок, смотрела из-под капюшона кожаного плаща, беззвучно открывая и закрывая рот. Словно рыба. Это было очень смешно. И Тальгато захихикал. Мужчина, над головой которого реял огонёк, держал перед собой спящего ребёнка и с не меньшим ужасом взирал на довольного, расплывшегося в улыбке ученика Академии.

– Друзья мои! – торжественно провозгласил Тальгато, дивясь своему красноречию. – Как я рад, что вы пришли! У меня теперь есть огонь!

Вот тут-то девушка и закричала. Точнее, попыталась закричать, но с губ сорвался лишь невнятный хрип. Тальгато удивился – неужели, груда вещей, о которых он все эти дни запрещал себе думать иначе, как о вещах, выглядит так ужасно?

– Вы пришли. – Тихо сказал он без прежней истерики в голосе. – Как я рад, что вы пришли. Я собрал их всех. Теперь здесь полный порядок.

И Тальгато повалился на мокрые камни мостовой, рыдая от облегчения.

Шестнадцатилетний мальчик лежал на скользких булыжниках рядом с грудой аккуратно сложенных человеческих тел.

Тела в мокрых одеждах были ужасны – высохшие и сморщенные, застывшие в неестественных конвульсивных позах боли и страдания, все, как один похожие на корявые ветки валежника.

Люция всё пыталась закричать, зайтись душераздирающим воплем, однако у неё ничего не получалось – крик застрял в горле, душил, стискивал грудь, но не выплёскивался наружу. Только руки, держащие поводья лошадей, разжались сами собой. «Хорошо хоть Эйлан спит», – успела подумать девушка, прежде чем провалиться в обморок.

* * *

Давно уже Тальгато не было так хорошо и уютно – в очаге горел, потрескивая, огонь, непогода свирепо подвывала за окном, но ни ветер, ни дождь не тревожили больше юного рисовальщика. Красивая пятнистая кошка лежала на коленях у мага-подмастерья и громко мурлыкала. Тальгато блаженно (и слегка глуповато) улыбался да монотонно поглаживал трёхцветку по пушистой спине.

Пришлые негромко переговаривались за столом. Такие спокойные. А ведь они заняли комнату в одном из замковых покоев! Что будет, если волшебники вернутся и увидят, что в Гелинвире хозяйничают перехожие бродяги?! Но черноволосый маг, имя которого Тальгато всё никак не мог запомнить, вёл себя очень уверенно и, по всей видимости, никого не опасался. Может, это его покои? Эта мысль озадачила Тальгато, и он застыл в кресле, так и не опустив ладонь на угодливо выгнутую спину кошки. Мальчик замер, приоткрыв рот.

Люция, собиравшая на стол, нет-нет да оборачивалась на скорбного рассудком паренька и жалостливо вздыхала. У неё не шли из головы воспоминания о первых секундах «знакомства» с Тальгато – измученный бледный мальчишка, стоящий в луже рядом с грудой человеческих тел…

По спине ведьмы пробежал липкий морозец. А они-то с Тороем гадали, отчего ворота в Гелинвир оказались открыты? Это уже потом, очутившись внутри, странники поняли, что попросту некому было накладывать привратное заклятие и поднимать на ночь мост. А уж когда Люция увидела сумасшедшего мальчика возле кучи иссушенных тел, тогда она и вовсе перестала чему бы то ни было удивляться. И ещё крепко-накрепко решила – что бы ни случилось, от Тороя ни ногой! Даром, что заносчивый гордец и насмешник.

Конечно, вспоминать покойников у ведьмы не было никакого желания, но мысли против воли сами собой возвращались к страшным останкам. Собственно, по чести сказать, останки-то и похожи не были на человеческие. Во всяком случае, колдунка никогда не видела, чтобы мертвецов эдак скорчило да сморщило. Жители Гелинвира совершенно не походили на людей, скорее на неумело сделанные и слишком большие балаганные куклы – вывернутые руки со скрюченными пальцами, лица, словно сушеные тыквы, – одинаково маленькие и сморщенные. Бр-р-р-р!

Юный же гелинвирец, рыдавший в луже, ничего внятного рассказать о случившемся не смог, только мычал да хихикал, переходя попеременно то на бессвязное бормотанье, то на безутешный плач. И лишь по пятнам краски на мокрой одежде Торой предположил, что мальчик, возможно, рисовальщик – будущий маг-ремесленник. Однако скорбный рассудком паренёк не смог ни подтвердить, ни опровергнуть этой догадки, он лишь покачивался из стороны в сторону, бестолково открывал рот, да монотонно повторял, что теперь в Гелинвире царит порядок и всё благодаря ему, Тальгато. Собственно, только так странники и узнали имя несчастного.

К счастью для взрослых, ни бормотанье Тальгато, ни обморок Люции не разбудили спящего крепким сном Эйлана. Измученный долгим странствием мальчик был избавлен от лицезрения ужасающих скрюченных тел.

Люция зябко вздрогнула от жутковатых воспоминаний, потёрла руками плечи, а потом громко зашептала на ухо Торою:

– Послушай, неужели Тальгато единственный, кто выжил? И неужели он один собрал эти… эти… тела?

Волшебник, не отвлекаясь от сосредоточенного смешивания в старой пиале каких-то загадочных порошков (хорошо хоть в покоях магов чародейного добра навалом) вполголоса сказал:

– Мне и самому трудно поверить, что мальчишка почти трое суток провёл с мертвецами.

Он поморщился. Ведьма подивилась эдакой чувствительности, как-никак, Торой всё же не брезговал чернокнижием, а где чернокнижие, там и до некромантии недалеко. А уж, прямо скажем, с чего бы некроманту бояться покойников?

– Как ты думаешь, что здесь произошло? – снова зашептала ведьма. – Ну, почему они все умерли и стали похожи на сушеные грибы?

Горькая усмешка тронула губы волшебника, подивившегося сравнению скукорженных человеческих тел с сушеными грибами.

– Я не знаю, – честно признался маг, высыпая загадочные порошки в пиалу с бульоном. – Надеюсь, Тальгато поможет кое-что прояснить.

По склонённой набок голове ведьмы волшебник понял – Люция не сообразила, что именно он имеет в виду – тратить же время на объяснения Торою было жаль. А потому он занялся делом, подарив ведьме увлекательную возможность теряться в догадках. И Люции, увы, не осталось ничего иного, как досадливо наблюдать за странными манипуляциями. Маг тем временем подошёл к рисовальщику, осторожно, но настойчиво согнал с его коленей Кошеньку и вложил в безвольные руки пиалу с бульоном.

– Послушай, мальчик, ты очень устал, убираясь здесь, ведь так? – голос чародея наполнился шелестом ветра – мягким, убаюкивающим…

Странное дело, Люция неожиданно почувствовала, как её измученное конной ездой тело начинает отзываться на этот вкрадчивый голос покорной слабостью и обволакивающим рассудок безразличием. Волшебство! Девушка встряхнулась и быстро-быстро принялась доставать из мешка остатки провизии – нужно срочно себя чем-то занять, иначе Тороевы чары коснутся не только подмастерья. Однако против воли ведьма всё ещё продолжала прислушиваться к голосу-шелесту.