Текст книги "Стальной рыцарь (СИ)"

Автор книги: Алексей Свадковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– … Сплоховал ты все равно, Поливан, и не выдумывай сказок, – глухой голос Осипа.

– Да говорю же тебе: почуял он что-то.

Приглушенно оправдываются в ответ. Укрывшись за дверным косяком, я ясно видел всю троицу, сидящую возле богато обставленного стола. Жаренное мясо, квашенная капуста с солеными огурцами и варенной картошкой, хлеб, щедро нарезанный крупными кусками. Две большие бутылки из зеленого стекла стоят посреди стола.

– Если бы Филька не бросился ему под ноги, сбив его на снег, он смог бы уйти, – назидательно продолжил говорить Осип, не обращая внимания на оправдания стрелка. – Он дворянин, Одаренный, мог бы проблем создать, шум поднять, такому рот на раз не заткнешь.

– Да околел я, – вынужден был признаться Поливан. – С ночи в засаде сидел, руки уже ходуном ходить стали, да и с этой дурой попробуй управься, – он кивнул в сторону монстробойного ружья. – Оно же весит, как бревно.

– С другим могли бы не управиться, – повел плечом Осип, наконец добившийся своего. – Ну, будем, за удачное дело. – Он наполнил граненый стакан сивухой и поднял его над столом.

В принципе, все, что надо, я уже услышал, ждать больше смысла нет. Делаю короткий шаг вперед, выходя из тени, слышу сзади шум, оборачиваюсь и вижу Фильку, вынырнувшего из кладовки за спиной с еще одной бутылкой самогона в руках.

Он удивленно хлопает глазами, смотря на меня.

– А ты чего здесь делаешь? – недоуменно спрашивает пацан.

А дальше все будто произошло само собой: шаг вперед, прямой длинный выпад и лезвие сабли входит в грудь. Короткий рывок назад, чтобы клинок не застрял в теле, быстрый разворот и бег вперед. Десяток шагов, отделявший меня от стола, я преодолел за пару секунд. Убийцы еще недоуменно хлопали глазами, пытаясь разобраться в происходящем, алкоголь, тепло плюс обильная еда не помогает скорости реакции. Второй удар я уже нанес размашисто от плеча, влив силу, как и учили меня на тренировках, по Осипу, сидевшему ко мне вполоборота. Лезвие, с шипением разрезав воздух, жадно впилось в человеческую плоть, клинок развалил здоровенного мужика надвое и глубоко ушел в деревянный стол, за которым тот сидел. Вверх ударил фонтан крови, окатив меня с головы до ног, заляпав глаза. Я дернул шашку на себя, пытаясь высвободить клинок, но тот намертво застрял в дереве. Я снова, напрягшись, потянул его на себя, но больше ничего не успел сделать, меня буквально смело. Ефим, одним рывком отшвырнув стол, сбил меня с ног и повалил на пол, одной рукой схватив за горло, второй попытался нанести удар.

– Убью!!! За брата!!!

Я еле успел отвернуть голову, иначе бы точно умер с одного удара. Кулак вновь взлетел, я дергался, брыкался, но скинуть с себя тушу здоровенного мужика было выше моих сил. Единственное, что спасало – это его гнев. Ефим продолжал яростно молотить кулаком, целя в лицо, но удары пока попадали в доски пола, лишь пару раз проехались по скуле, содрав кожу. Зато вторая рука сжимала горло, грозя буквально раздавить его. В глазах потемнело, я судорожно хватал воздух ртом, а Ефим, устав от пустых ударов, сжал и вторую руку на горле, собираясь выжать из меня весь воздух. Я судорожно нащупываю рукоять пистолета. Доставать его уже сил нет, и, сунув в карман ладонь, едва нащупав курок и нервно взведя его, стреляю сквозь ткань, подняв дуло вверх. Тихие хлопки. Пистолет выплюнул сразу две пули, ударившие в бок Ефима. Тот лишь недоуменно охнул и слегка ослабил хватку. Но этого мне хватило, чтобы судорожно втянуть воздух, а затем ткнуть рукой вверх, целя в глаза, налитые кровью, одновременно выплеснув силу. Крохотные искры молний, сорвавшись с пальцев, ударили прямо в глаза и через них в мозг, вызвав дикий рев боли. Потоки силы я выпускал непрерывно, разряды электричества сотрясали все тело Ефима, из носа и глаз пошла кровь, тело в судорогах начало биться, пронизываемое разрядами, чтобы, наконец, безвольно упасть, откатившись в сторону.

Тяжело дыша, я попытался выбраться из-под мертвого тела и встать, чтобы почти сразу увидеть Поливана, стоящего в шагах четырех от меня и направившего мне в грудь монстробойное ружье, то самое, из которого стреляли в отца этой ночью.

Поливан стоял спокойно, даже с легкой усмешкой глядя на меня.

– Что, пришел мстить за отца?

С трудом дыша, глядя на стрелка, горло, почти раздавленное Ефимом, мешало говорить, и все же я смог выдавить:

– Зачем⁈ Зачем было убивать⁈

Вопрос не давал покоя все это время, и я хотел знать на него ответ.

Поливан все понял и недоуменно пожал плечом:

– Прости, пацан, так уж вышло, никто на твоего отца зла не держал. Просто мы здесь сворачиваем дела, скоро уезжаем, а значит и фасон держать уже ни перед кем не надо. А раз так, то зачем платить, если деньги можно себе оставить. Тем более сумма там очень даже приличная была.

Он замолчал, окинул меня оценивающим взглядом.

– А ты молодец, пацан, троих положил. Уважаю, передавай отцу привет.

Ствол ружья, до этого направленный мне в живот, вновь вскинут вверх, нацеленный в сердце. Затем он резко дернулся в сторону. Поливан от неожиданности нажал на курок, и выстрел с грохотом прокатился по дому. Мне заложило уши. Пуля ушла в потолок, выбив здоровенную дыру в доске. Шаг вперед, подхватить с пола столовый нож, который я приметил заранее. Отбросив бесполезное ружье, Поливан потянулся к кобуре на поясе, но времени для повторной стрельбы я уже не дал. Нож разрезал воздух, глубоко уходя в горло стрелка. Метать холодное оружие на занятиях нас тоже учили. Думаю, мастер этим броском остался бы доволен. Поливан хрипит, пытается зажать рану на горле, второй рукой продолжая судорожно шарить на поясе. Нужно добить. Нагнувшись, я ухватился за рукоять сабли. Немного силы, и лезвие с шипением вылезает из упрямой древесины. Меня слегка пошатывает, но все же сил хватает, чтобы шагнуть вперед, отвести руку Поливана с револьвером, который он все же смог вытащить из кобуры, а затем коротким ударом оборвать его жизнь.

Тут все, остался последний.

– Ефим, Поливан, – голос Клеща доносится со второго хозяйского этажа. – Да где вы там провалились? Отвечайте, что, черт возьми, происходит? Что за стрельба в доме?

Потерпи, скоро сам все узнаешь. Я по очереди разжимаю пальцы Поливана, сжимающие рукоять револьвера. Явно не гражданская модель, скорее всего, пушку украли с военных складов. Такие в открытую продажу точно не поступали. С ним будет как-то понадежнее, чем с одним клинком. Хватит геройствовать.

Деревянные ступеньки почти не скрипят под босыми ногами. Снова длинный коридор, разделяющий дом на две половины. Голос Клеща доносился справа, там располагалась хозяйская спальня и кабинет с библиотекой. Я осторожно иду по коридору, прислушиваясь к звукам. И, наконец, снова слышу голос ростовщика, явно не знавшего, что делать дальше.

– Ефим, ты слышишь меня?

«Скоро услышит, – про себя шепнул я, поняв наконец, откуда слышен голос. Все-таки из спальни. – Ты даже сможешь с ним скоро пообщаться, сука».

Осторожно отошел в сторону и нажал саблей на дверную ручку. Почти сразу раздались выстрелы, тяжелые свинцовые пули, прошив дверь, продырявили стены, выбивая деревянные щепки.

«Раз, два, три, четыре», – молча считаю про себя, отступив еще на шаг и прикрыв лицо рукою, защитив от случайной деревянной щепы, выбитой пулями. Начав стрелять, никогда не забудь остановиться. Мудрые слова, сказанные кем-то из ковбоев. А вот и шестой выстрел, а следом за ним щелчки пустого барабана. Дверь я распахнул одним рывком, Клещ ее даже не запер, Спрятавшись за просторной кроватью, он продолжал судорожно нажимать на спусковой крючок уже полностью разряженного револьвера.

Шаг вперед, ростовщик, по-бабьи взвизгнув, уронил оружие на пол и упал на колени.

– Только не убивай! Я не хотел это все Поливан, план был его. Только не убивай, Ваня, Ванюша. У меня есть деньги, много денег, я тебе заплачу. Пожалуйста.

Мелко трясясь, ростовщик начал отползать.

– Деньги где?

Мой вопрос буквально окрылил ростовщика, тот судорожно сорвал небольшой ключ с цепочки на шее и полез под кровать.

Мой пинок отбросил его назад к стене. И толстая тварь видимо все поняла по моему лицу. Неожиданно завопив, он попытался прыгнуть на меня. Пуля из револьвера, ударившая его в грудь, отбросила Клеща назад. А следом за первой одна за одной ударили еще шесть, дырявя тело и стену за ним. Хороша модель, нам такие в стрелковом клубе только на картинках показывали: самовзводный, да и дополнительный седьмой патрон оказался вовсе не лишним. Меня неожиданно повело в сторону, и я быстро сел на кровать, чтобы не упасть. На душе как-то внезапно стало тяжело и совершенно пусто, навалилась усталось. Кровь ростовщика ручейком растекалась по полу, и я брезгливо отвел ногу, чтобы эта гадость не смогла коснуться ее.

Нужно уходить, кто-то мог слышать выстрелы. Хотя пальба не утихает в городке ни днем ни ночью, а местные жители давно уже отвыкли лезть в чужие дела. Жандармы тоже не ходят по улицам, засев в своем участке, словно в осажденной крепости, вылезая из него, только когда уже совсем припрет. Всем на все наплевать, и каждый занимается, по сути, лишь собственным выживанием, как говорил отец. Пора и мне им заняться. Но сначала я заглянул под кровать, куда полз ростовщик. Выроненный им ключ так и остался лежать на полу, деревянная панель, искусно замаскированная, уже откинута Клещом. Ловко, грабители вряд ли бы догадались искать тайник здесь.

Осторожно подношу руку к металлической крышке сейфа и невольно качаю головой – слишком сложный механизм, такой мне не взять, это тебе не амбарный замок на калитке. Ключ скользит в замочную скважину, пара поворотов, легкий щелчок, и дверца сейфа откинута в сторону. Хотя слишком гордое для него название, скорее, металлический ящик, вмурованный в пол. Какие-то бумаги, небольшая пачка денег, тяжелый холщовый мешок, глухо звякнувший при попытке его достать, небольшая бархатная коробка.

Не глядя, вытряхиваю все на кровать, потом разберусь. Пусто, внутри тайника ничего больше не осталась, и я, наконец, решил оценить свою добычу, вываленную на кровать. Паспорт на имя Джамала Мерзы Мухамедова, персидского подданного, купца третьей гильдии с правом на свободное перемещение по всей территории империи. Жандармскому и военному контролю не подлежит. Разрешено вольное проживание в любых городах и селах. Со снимка на паспорте на меня пялится Клещ, чуть ниже фото виднеется след крови и отпечаток пальца. Дорогая книжица, правом на свободное перемещение обладали совсем не многие, и выезд за пределы своей губернии без особого разрешения карался штрафом и тюремным сроком до сорока дней.

Слова уголовного уложения сами собой всплыли в голове, уроки Франца Иосифовича намертво засели в подкорке мозга. Полезная вещица, но насмерть привязанная кровью к владельцу. Я отбросил паспорт в сторону и поднял стопку банковских дорожных чеков. «Транссибирский железнодорожный банк», – прочитал на чеке, чуть ниже имя владельца и сумма – тысяча рублей, в стороне серебристый оттиск монеты и сразу под ним отпечаток вымазанного в крови пальца. Именные, никто, кроме Клеща, получить деньги по этим чекам не сможет, при попытке обналичить средства, банк проведет проверку, капля реактива, смешанная с кровью предъявителя, и если совпадение не будет обнаружено, то мошенника в лучшем случае ждет каторга, если повезет. Банки очень щепетильно относятся к своей репутации и нервно реагируют на попытки их обокрасть, причем настолько, что воры до суда, как правило, не доживают.

Один, два, три – дорожные чеки летят в ту же сторону, что и паспорт. Триста, пятьсот рублей, снова большой – на две тысячи, всего двенадцать тысяч. Серьезная сумма, разом закрывшая бы все мои проблемы, позволила бы выкупить Рубаку, погасить долги. А может, даже приобрести что-то поприличнее и посвежее, средний мех типа Стрельца в подержанном состоянии как раз тысяч восемь-десять стоил. Но даже оставь я жизнь толстой твари, это мне ничем бы не помогло, чеки все равно можно обналичить только в банке. Подстраховался Клещ, видно, не слишком доверял своим подельникам. Ну да, за такой куш они бы его живо на бастурму настрогали. Что еще? Билеты на завтрашний поезд, один первого класса и три второго, выходит Поливан не соврал, не решись я сегодня, завтра поутру, эти твари уже успели бы скрыться, а там ищи их, свищи по всем просторам нашей необъятной родины. «А ведь билетов только четыре, – неожиданно понял я, – а Фильку, выходит, вы с собой в любом случае брать не стали. Выходит, братец, тебе при любом раскладе лежать бы в стылой земле где-нибудь в огороде, наверняка эти твари заранее и яму выкопали». Билеты неименные, можно сдать. Но я уверен, что в кассе запомнили, кто их покупал в нашем захолустье, все лица знакомы, значит, в топку. И бумаги летят в сторону паспорта и дорожных чеков.

Теперь документы, на этот раз поинтереснее: толстая стопка кабальных договоров. «Я, Ерошкин Павел Петрович, в здравом уме и твердой памяти передаю право владения собой Джале Мерзы Мухамедову и клянусь честно служить ему до момента своей смерти». Печать нотариуса, подписи свидетелей, еще одна печать, в этот раз мирового судьи, все по закону. Еще один: «Я, Ерошкина Евдокия Павловна, находясь в здравом уме и твердой памяти, передаю владение собой на срок семь лет». Бла-бла-бла, печать, подпись и карандашная пометка на договоре. Семнадцать лет, совсем молодая дуреха. За семь лет в привокзальных и портовых борделях от тебя не останется ничего живого, лишь старуха с насмерть изношенным телом. Толстая стопка договоров, и за каждым стоит человеческая судьба. Все они летят в сторону ненужных бумаг.

Хороший улов – сорок семь живых душ, нуждой и голодом загнанных под рабское ярмо. Сейчас, поди, дожидаются в Новосибирске, когда прибудет их хозяин, а потом их всех выставят на аукцион, кого на фабрику, кого на рудники. Всяк человек рождается по божьему промыслу свободным и волен сам по своему рассуждению распоряжаться собой. Старые слова из великого договора веяли мудростью и силой, и как же мы, потомки, их извратили. На волю, всех на волю, без этих бумаг кабальных ничего с вами не сумеют сделать. А вот, наконец, и деньги – тощая пачка купюр, ни одной крупной, трешки, пятерки, пара красных десяток, выбивающихся из общего ряда. Сто двадцать рублей, пересчитал я, видимо, на дорожные расходы.

Что еще? Бархатная шкатулка со щелчком открылась, показав содержимое, тускло сверкнувшее при свете керосиновой лампы. Золотая брошь, искусно сделанная хорошим мастером: жар-птица, распушив перья, летела в небеса, ярко переливаясь. В хвосте сверкали три небольших рубина, алмазная крошка покрывала тело, а глаза-изумруды с усмешкой подмигнули мне. Редкая вещица, выходит, именно ее пытался продать отец. Интересно, откуда он сам ее добыл. А вот и плата– толстый холщовый мешок со следами крови. Развязав тесемку, я увидел толстые кругляши серебряных рублей. Тяжелый мешочек, приподняв, я прикинул, что в нем не меньше двухсот монет, а может и побольше. Для бандитов хороший куш, поэтому и рискнули.

Последним в руки я взял тонкий серебристый цилиндр с двумя металлическими штырьками, торчащими вверх, и парой кнопок. Нажал на одну из них, и между штырьков пробежала синяя искра. Разрядник, я слышал о таких, внутри корпуса скрывается электрокамень, этот рычажок регулирует мощность, это активирует разряд. Теперь понятно, зачем Клещ сказал о деньгах и полез в металлический ящик в полу. Пригодится. Ну вот и все, теперь как бы все это унести. Я огляделся по сторонам, встав, прошелся по комнате и, случайно увидев себя в зеркале, замер. Лицо заляпанное кровью, всклокоченные волосы, одежда в пятнах. Нет, так не пойдет, я на каторгу за смерть этих ублюдков не хочу.

Спустился вниз, осторожно обходя разбросанные тела. Дошел до кухни и там, найдя бочку с водой, долго оттирался, смывая засохшую кровь. Затем снова поднялся наверх. В углу комнаты приметил кожаный саквояж, удобный в путешествиях. Туда и полетело все, что я решил оставить себе: деньги, монеты, коробочка с украшением. Чуть подумав, я поднял оброненный Клещом револьвер. Старая модель «Смит энд Вессон» с удлиненным стволом. Со столика рядом подхватил серебряную луковицу часов. Пригодятся. Здесь, в Острожском, ими светить нельзя, а дальше в большом мире, кто их узнает и вспомнит? Немного чувствую себя грабителем и мародером. Но с другой стороны, что с бою взято, то свято, не мною сказано – не мне и менять. Спускаюсь вниз, замерев возле Поливана. Тяжелое монстробойное ружье лежит рядом. Вещь. Я осторожно приподнял его – килограмм десять-двенадцать точно весит, в дуло без труда можно просунуть палец,

Поэтому я и смог его дернуть в сторону с помощью дара, почувствовав металл, будь оно полегче, так быстро настроиться не вышло. Тяжелый винторез отливает синевой, возле затвора клеймо Тульского оружейного завода. На стене висит кожаный патронташ с патронами размером с мою ладонь. Жаль, достойное оружие, дорогое, не меньше двухсот рублей стоит. Да и продадут такое не всем, и все же придется кинуть здесь. По той же причине, что оставил отцовскую двустволку дома. Сейчас день, а такую дуру незаметно на себе не спрячешь. Рука стягивает с тела Прокопа пояс с кобурой от револьвера, он летит в саквояж. Зачем-то снимаю со стены патронташ от монстробоя и рядом на полке замечаю оптическую трубку – редкое приспособление в наших широтах. На ружье я даже заметил специальное крепление. Ну как тут бросить такого красавца, новенький же совсем, от него еще пахло заводской смазкой. Я снова посмотрел на ружье. Пусть и достался ты мерзавцам, но все же еще можешь послужить людям. Если тебя нельзя нести целиком, то может…

Я осторожно провожу рукой по цевью. Повинуясь силе, мелкие болты, трясясь и вибрируя, выпадают из гнезд. Ствол, затвор, ложе с прикладом, что-то помельче летит в саквояж, остальное я быстро обматываю веревкой и привязываю к себе. Ну вот и все, последней к телу пристроил шашку, плохо очищенную от крови. Керосин из лампы, взятой наверху, щедро льется на пол, на убранство комнаты, растекаясь по доскам, заляпанным кровью. Пусть пламя все скроет. Зажженная спичка летит вниз, и я быстро закрыл за собой дверь кухни. Распахнув окно шире, протиснулся сквозь него. С намотанной на тело амуницией это оказалось непросто, но все же я справился. Натянув уже застывший на холоде тулуп, сунув босые ноги в валенки и, подхватив саквояж с добром, направился к задней калитке, задержавшись на пару минут, чтобы оттащить спящих псов подальше от дома. Не хочу, чтобы они пострадали от пожара, в отличие от людей, животные ни в чем не виноваты.

Домой добрался почти без происшествий, стараясь идти окольными дорогами. В одной из подворотен мне преградили путь. Вынырнув из-за угла, мелкий шпаненок, цыкнув зубами, сплюнул на снег:

– А куда это мы такие красивые идем? А ты знаешь, что здесь проход платный? Сбрось чемоданчик да ступай себе подобру-поздорову…

Не слушая его болтовню, сделал шаг вбок, становясь спиной к стене. Револьвер Поливана выдернут из кармана, палец с усилием, но все же взвел курок. Ствол уставился на второго, подкрадывавшегося со спины, пока первый заговаривал зубы, отвлекая внимание. Невысокий мужичок, сжимающий в руках деревянную дубину, сразу замер, едва увидев направленный на себя пистолет.

– Брось, – командую я, и дубинка послушно летит в снег. – А теперь пошли вон.

Без слов, грабитель быстро скрылся за углом, из-за которого вылез минуту назад. Подручный сбежал раньше, задав стрекоча, не дожидаясь моих команд, едва увидел револьвер.

Домой я смог добраться без новых происшествий, а вечером сам пошел в полицейский участок, чтобы сообщить о смерти отца.

Глава 3

Глава 3

А дальше начались пустые дни. Какие-то люди приходили, уходили, выражали соболезнование, хлопали меня по плечу и предлагали держаться. Все-таки отца в нашем городке знало много людей, все они что-то говорили, уносили, приносили. Сплошной поток сменяющих друг друга лиц, почти ничем не запомнившихся мне, потому что горе, придавленное алхимией, накрыло меня по полной. Я ведь, по сути, остался в свои шестнадцать лет совсем один, ни братьев, ни сестер, ни единой родной души в целом мире.

Прикрыв за очередным визитером дверь, я пошел в спальню и рухнул на кровать, молча глядя в потолок. Вчера приходил Огородников, начальник полиции, и долго тряс обрюзгшими щеками, обещал обязательно найти убийц, расспрашивал, не знаю ли я что про дела отца и кому он мог перейти дорогу. И, не добившись ничего, ушел, попросив меня держаться и не унывать. Спать не хотелось совершенно, артельные и гарнизонный отряд вояк взяли на себя организацию похорон, на поминки скинулись купцы. Нужно чем-то себя занять, отвлечь мысли, и я потянулся к бумагам, спрятанным отцом в тайнике с часами. Чем-то же для него они были так важны, что уже умирая, полз, чтобы сообщить о тайнике. Белоснежный лист бумаги, по нему ползут чернильные строки. Пусть с трудом, но я вчитываюсь в слова.

«Здравствуй, Ванюш. Если ты читаешь это письмо, значит меня в живых уже нет. Я долго откладывал этот разговор, избегал и боялся, и все же я должен тебе это сообщить. Ты не мой сын. Ты по рождению князь Иван Васильевич Демидов. Твоя мать Мария Федоровна Демидова и отец Василий Степанович Громов. Медальон с их портретами найдешь среди бумаг. Что, огорошил я тебя, сынок? Понимаю, это трудно осознать. И сразу отвечаю на вопрос: а кто же тогда я? Позволь представиться: сотник княжеской гвардии Соболев Ратибор Игоревич. Я служил твоему отцу и вместе с ним вошел в княжескую дружину после его женитьбы на твоей матушке. Тогда же я и получил дворянство, которое, надеюсь, перейдет и к тебе. Потому что об ином наследстве, сынок, тебе следует забыть. Я бы и сейчас не рассказал об этом, ни к чему оно, да и бесполезно все. Род пал целиком и полностью, в живых из старшей ветви нет никого. Где и когда, я думаю, ты и сам знаешь из учебников истории. Потом эту тварь назовут властелином хлада, а мы о ней не знали толком ничего. Просто нечто вылезло из очередного пролома, а затем полезло вперед, буквально вымораживая все живое вокруг себя. А на пути у него оказались ваши родовые владения. По тревоге тогда подняли все, что могло пойти в бой, старшие тоже не остались в стороне: твой дед, отец, мать, дядья и тетки, княжеская дружина в полном составе, городское ополчение – все, кто мог стрелять и ходить… Тварь была километрах в двадцати от Демидовского городка, когда ей дали бой. А дальше, я думаю, ты все знаешь и без меня: тварь сумели остановить, а потом и добить, когда подошли подкрепления во главе с Великим князем, только вот из твоей родни к тому моменту уже никто не выжил. Я тогда в госпитале в родовом доме лежал на излечении, сильно меня ранили за две недели до этих событий во время разведки. Но потихоньку начал оправляться, идя на поправку, хотя на ногах стоял нетвердо. Меня нашел ваш управляющий Кузнецов Иван Павлович, видно, какие-то вести старый лис успел получить, и быстро сунул в руку сверток с тобой, какие-то бумаги, медальон с портретами родителей, документы и немного денег с драгоценностями и велел срочно уходить из дома. И не возвращаться, пока он не подаст весть. Старик так и не объявился, скоропостижно скончался денька через два. Ну а дальше за новостями я следил уже из газет, убравшись подальше из Демидова. Владения погибшего рода были приняты в императорскую казну, все заводы, фабрики, доходные промыслы и земли с проживающими на них. Младшие рода, попытавшиеся заявить свои права на них, быстро укоротили, одну из семей и вовсе извели всю без остатка. А я попытался просто выжить и спасти тебя. Врученное князем дворянство за мной сохранили, правда, перевели в служилый разряд, но свои десять лет я княжеской дружине отдал. На те деньги, что мне вручили тогда, купил Рубаку. И растил тебя. Надеюсь, хорошо. Что с этим делать тебе, сынок, не знаю, решай сам. Но мой тебе совет: забудь, живи, не оглядываясь назад, строй свою жизнь с чистого листа. Никому из власть держащих прямой потомок Демидовых, претендующий на родовые владения и деньги, сейчас не нужен, сожрут, не дав и головы поднять. Поэтому лучше живи тихо и незаметно вдали от державных глаз. И свою власть над металлом скрывай, это прямая ниточка к Демидовым, никто, как они, по-настоящему этой силой и не владел. Ну вот и все, написал и самому на душе стало легче. Прощай, сынок, живи честно, служи храбро, а там, даст бог, и свою судьбу найдешь. Твой отец».

Княжеский титул не вызвал никакого отклика в душе. Подняв золотой медальон, я вгляделся в портреты изображенных на нем людей

Мама совсем молодая. Тонкое лицо с острым подбородком, серые глаза и волевой взгляд, каштановые волосы чуть ниже плеч, на груди брошь со знакомой мне жар птицей, а рядом отец в военной форме и полковничьими эполетами на плечах, тяжелый взгляд буквально пригибает к земле, властное лицо с квадратным подбородком внушает невольное почтение. Гордо смотрит вперед, кстати, он старше мамы лет на пять. Интересно, как дали добро на этот брак, ведь он ниже ее по статусу, всего лишь граф, а она княгиня. Хотя он ведь ушел в ее род, видимо, хотели разбавить кровь новой силой. И, судя по мне, это удалось. Селекционеры чертовы. Фото родителей не вызвало во мне никаких чувств, по сути, для меня это чужие люди, которых я не знал и не помнил, единственный мой отец сейчас лежит в городской часовне, где его отпевает батюшка, готовя к завтрашним похоронам. А остальное? Разве оно что-то для меня меняет? Ничего. Денег как не было, так и нет, могучей родни, способной помочь или защитить, тоже. Разве что знание о себе и своем прошлом. Я взял остальные документы, спрятанные отцом. Небольшой лист гербовой бумаги, наспех выдранный из какой-то книги, оказался свидетельством о моем появлении на свет. Мать, отец, подпись деда, принявшего меня в род и крохотный отпечаток детского пальца, заверенный большой княжеской печатью как связующая ниточка между мной и этим документом. Он ложится к письму.

Следующим документом оказалось завещания отца. Где он все, чем владеет и может или будет владеть, передает в случае своей смерти мне. Купчая на дом. Регистрационный лист на Рубаку. И больше ничего. Еще раз перечитал письмо, а затем спрятал все бумаги назад в тайник в часах, циферблат с тихим щелчком встал на место, скрывая мое прошлое от чужих глаз. Себе я оставил лишь медальон, хотелось еще немного посмотреть на лица людей, давших мне жизнь.

* * *

Комья промерзшей земли падают на крышку гроба. Отца похоронили в офицерской форме, повесив орденские колодки на грудь. К нему я положил шашку, отнявшую жизнь его убийц, мне показалось это правильным и символичным. Сухой залп винтовок десятка солдат, присланных из гарнизона, передергивание затвора и падающие на снег горячие гильзы. Новые выстрелы уносятся в небо. Домой я шел один. Пустой дом, пустые стены, тяжесть на душе. От невеселых мыслей отвлек тихий стук в дверь. На крыльце увидел сухонького мужичонку в потертой шинели и чиновничьей фуражке. Трясясь от холода, он прижимал к себе потасканный портфель.

– Денег нет. За сочувствие спасибо. Что-то еще? – буркнул я, скорее избавиться от ненужного мне посетителя.

– Я понимаю, что вам тяжело, слышал о вашем горе, – чиновник заговорил быстро и крайне суетливо, словно боясь, что ему не дадут произнести заготовленную речь. – И все же я должен выполнить свой долг. Вот смотрите, – открыв чемодан, он вытащил из него бумагу, которую торопливо сунул мне в руки. – По заявлению купца Кафтанова я должен предпринять обеспечительные меры и арестовать ваше имущество, необходимое для погашения долга. Полная выплата которого должна произойти через четыре дня. В противном случае все арестованное имущество будет выставлена на торги для покрытия займа. Я прошу вас последовать за мной, чтобы провести опечатывание меха и составить подробный перечень арестованного.

– Я меньше часа назад похоронил отца и только что пришел с кладбища. – Слова комом стояли в горле, мешая говорить. – А вы…

– Я понимаю вас, Иван Ратиборович, и сочувствую вашему горю, – чиновник виновато опустил глаза. – Не по-людски это все, поверьте, я говорил. Но я маленький человек, который ничего не решает, у меня прямой приказ мирового судьи. Видно, Кафтанов ему хорошо занес, я думаю, вы и без меня понимаете, как делаются такие дела. Видно, боится, что вы сбежите с вашим мехом, не выплатив долг. А потом мучайся с розыском вас и вашего имущества, на которое можно обратить взыскание, вот и решил подстраховаться. Забыв про приличия и честь. И все же, несмотря на всю пакостность данной ситуации, прошу вас последовать за мной. Поверьте, это в ваших интересах, – чиновник сделал упор на последних словах. – Откажетесь – я все равно выполню свою работу, только привлеку для этого случайных людей, а как они себя ведут с чужим имуществом, не мне вам говорить. Крадут все, что под руку подвернется, а мне за ними некогда глядеть, свою работу надо делать.

* * *

Ангар с отцовским мехом на окраине города встретил нас скрипом металлической двери. Пара чиновников, оценщик и судебный пристав плюс полицейский для подержания порядка. Оглядываются по сторонам, осматривая просторный бокс с разбросанными инструментами, неприбранным сварочным аппаратом, листами металла и сломанными запчастями. А в центре всего стоял Рубака. Совсем небольшой мех-двенадцатитоннник, особенно на фоне тех гигантов, что сейчас идут в бой. Человекоподобный, две руки, две ноги, кабина пилота в центре. Модель громобой, класс поддержка, высокий стеклянный колпак в центре прикрывает кабину пилота, давая отличный обзор и делая его столь же уязвимым в настоящим бою. Закаленное стекло – слишком слабая защита прикроет лишь от какого-нибудь плевка ядоплюя или бросков иглохвоста, но о более серьезных врагах даже не стоит думать, тот же стенолом одним ударом рога легко проткнет тонкую стеклянную перегородку. Впрочем, стоит отдать должное, для прямых боев Рубака и не был предназначен. Массивный короб за спиной служил для переноски боеприпасов и вполне спокойно позволял переносить до двух тонн полезного груза. А в случае победы туда же можно складывать наиболее ценные останки поверженных монстров, для этого же служила массивная трехметровая цепная пила, закрепленная на одной из рук Рубаки, позволявшая разделывать даже сверхбронированных тварей и носившая весьма символичное название Дружба. Это было одно из главных вооружений моего меха, дававшее хотя бы минимальную возможность сражаться вблизи. Другое было установлено на второй руке – манипулятор, позволявший поднимать грузы, а в случае нужды, выстреливающий тремя зацепами шагов на двадцать. Сложенные вместе пальцы-захваты создавали нечто похожее на наконечник копья и могли глубоко войти в не слишком защищенную плоть, а следом по толстому кабелю, установленному в гарпуне, можно было пустить разряд. Отец, как и я, владел силой электро. Тварь помельче можно легко убить, тварь покрупнее, тонн по сто пятьдесят – двести на время парализовать. Но это, скорее, оружие последнего удара. Катушка, установленная на плече, позволяла притянуть гарпун назад, но дело это небыстрое, а в бою трос и катушку легко можно оторвать. Только на моей памяти отец их терял не меньше двух раз. И все же жизнь дороже.