Текст книги "Стальной рыцарь (СИ)"

Автор книги: Алексей Свадковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Железнодорожный вокзал

Я осторожно завожу Рубаку по пандусу на платформу. Наконец замерев на середине ее, я осторожно опустил его на колени и выпрыгнул из кабины сам. Открыв рюкзак на спине, я достал монстробой и патронташ с оптической трубкой – пригодятся в дороге. Гранаты и взрывчатку я, пожалуй, оставлю внутри, только из гранат детонаторы выкручу на всякий случай.

Так, ну тут все.

Железнодорожные рабочие, накрыв Рубаку тентом, сноровисто охватывали его металлическими тросами, фиксируя и пропуская их через специальные крепления по краям платформы.

– Готово.

Теперь в кассу. Там протянул воинское предписание на получение билета. Кассир заглянул в него, затем, посмотрев на монстробой за моей спиной, уточнил:

– В обороне поезда в случае нападения принимать участие будете?

– Разумеется, – кивнул я. – Я же в нем еду.

– Это другое, – не согласился кассир. – Одно дело по нужде, другое – по собственной воле да со своим оружием. Пользоваться умеете? – он скосил глаза на монстробой.

– Конечно, – кивнул я и достал стрелковый билет. – Два года стрелковой подготовки.

– Тогда ладно, – увидев билет, кассир снова посмотрел на книгу перед собой. – В таком случае вам положена скидка. Но у вас билет казенный, по фиксированной цене. Но с другой стороны, если вы доплатите десять рублей, то можете ехать первым классом. Там и питание получше, да и условия покомфортней: отдельное купе, свежее постельное белье и прочие удобства.

– Идет, – я быстро полез в бумажник и выудил нужную купюру. Протянул ее кассиру.

Через пять минут кассир, закончив заполнять билет, протянул его мне вместе с небольшим жетоном, на котором были изображены два скрещенных ружья и поезд под ними.

– Закрепите, пожалуйста, на одежде и носите все время на виду, чтобы проводники знали, что могут в случае нужды обратиться к вам за помощью.

Ну вот и все. Я стоял на перроне, смотря на суетящуюся вокруг толпу. Минут через десять тронется поезд. Меня никто не провожал. Да никто и не должен: через Медведя я передал записку Лукерье, чтобы не вздумала приходить. Лучше ей рядом со мной не появляться – мало ли кто увидит. В отличие от Медведя, ей в этом городе жить.

Странно как-то, одновременно и радостно, и грустно. Я часто представлял себе тот момент, когда наконец покину наш заснеженный городок и отправлюсь в тот большой мир, о котором знал лишь со страниц книг и газетных статей. А с другой стороны – ведь это была, по сути, вся моя жизнь. И хорошая, и плохая, но все же моя. И теперь я прощался с ней навсегда. Себе-то я лукавить не буду: вряд ли я когда-либо сюда еще вернусь. Хотя хотелось бы… Лет через двадцать, увешанным орденами героем, вернуться сюда на боевом Стрельце и постучать в окно Кафтанову – поинтересоваться, остались ли у нас с ним разногласия. Лукерью увидеть и, дай бог, дитя – как раз почти моего возраста будет.

Паровоз издал протяжный гудок, напоминая, что состав скоро тронется, и я, решительно подхватив свой баул, отправился на посадку.

Протянутый билет вызвал недоумение проводника. Он оценил мой внешний вид, заодно напомнив о том, что по приезде в город нужно срочно переодеться. Толстый тулуп, валенки и шерстяные варежки вполне уместны для Острожска. Но для крупного города одеться нужно соответственно. Затем он заметил значок, врученный мне в кассе, и оружие за спиной, и в его взгляде мелькнуло уважение.

– Прошу, молодой человек, сюда, – и указал мне на вагон и мое купе с отдельным входом в него.

Тяжелая сумка ныряет вперед, затем поднимаюсь я, окидывая взглядом вокзал. Прощай, Острожск, ты был для меня хорошим домом, но мне пора.

* * *

Купе, в котором я ехал, было узким и длинным, словно пенал. Две узкие кровати-лежаки, обтянутые тканью. В стене – утопленный ящик для одежды, под кроватью располагались два раздвижных шкафчика для матраса и подушки. А вверху, над дверью, было оборудовано место для вещей в виде отдельной полки. Ехал я один, без попутчика, о чем мне сразу и сообщили.

Федор Поликарпыч, высокий пожилой мужчина с густой сединой в волосах, наш проводник в темно-синем мундире с ярко-золотыми пуговицами, выразительно посмотрел на мой арсенал, который я выложил на кровать, думая, куда его пристроить. Но увидев жетон дружинника, а затем сверившись с пометкой в билете, указал на крючки в шкафу:

– Карабин и патронташ лучше повесьте там. Ужин у нас в семь часов в вагоне-ресторане, попрошу не опаздывать.

Закончив говорить, он слегка качнул головой и прикрыл за собой дверь, ведущую в коридор вагона.

Я чуть подумал и, посмотрев на часы, а затем достав подушку, улегся на лежак. Достал одну из своих любимых книг – пусть уже не раз читанную мной, но все же не успевшую надоесть. Один из револьверов я сунул под подушку, второй оставил на столе. А затем, поудобнее устроившись, раскрыл книжку и вновь отправился в странствия по прериям в поисках приключений, золота и отважных команчей, которые знают к нему путь.

Тихий стук в дверь заставил меня отвлечься от схватки Ретчера с медведем гризли, одержимым духом старого шамана, хранившего золотой идол.

– Молодой человек, без пяти семь, скоро ужин! – раздался голос из-за двери.

Тяжело вздохнув, я торопливо намотал портянки на ноги, сунул их в сапоги, затем накинул рубаху, быстро глянул в небольшое зеркальце возле двери и пригладил волосы на голове. Пойдет.

Открыв дверь в коридор, я закрыл ее за собой специальным ключом, выданным мне при посадке. Круглая шайба с зазубринами, прицепленная к дверной ручке, вставлялась в специальный паз, легкий поворот – и замок со щелчком надежно закрыл доверенное. Теперь бы понять, куда идти. Затем, вспомнив примерное расположение состава, я повернул налево и не ошибся. Соседний вагон оказался искомым с дюжиной крохотных столиков возле окон, за которыми располагались пассажиры.

– Пожалуйте, – симпатичная официантка в тесном платье, которое скорее подчеркивало ее фигуру, чем скрывало. Красивая грудь виднелась в вырезе, широкие бедра и узкая талия, подчеркнутая белоснежным фартуком, невольно наводили на лукавые мысли, отвлекая от еды. Добавьте к этому зеленые глаза, каштановые волосы, выбившиеся из-под шапочки, – я невольно залюбовался ей. Улыбнувшись, она показала мне на свободный столик, но после того, как оценила мой внешний вид, ее улыбка как-то незаметно стала пропадать.

– А вам точно сюда? – она настороженно посмотрела на меня.

Я молча протянул ей свой билет. Она внимательно изучила его, еще раз неверяще посмотрела на меня.

– Паспорт показать? – уточнил я.

– Не нужно, – буркнула она и тут же упорхнула к барной стойке.

Я шагнул вперед, прикрыл за собой дверь в тамбур и молча отправился к отведенному мне месту, слушая, как за спиной рождается шепот. Шу-шу, слова, перешептывания и даже смех. И я понимал, почему. Вокруг мужчины в костюмах, дамы в платьях и даже драгоценностях, в воздухе аромат духов. А я – в своей, по сути, домашней одежде: истоптанных сапогах, простой рубахе и штанах со следами починки. Презрительные усмешки, от меня отводят взгляд, брезгливо хмурятся и морщат носы, когда я прохожу мимо. Неприятно.

Я присел, взял лежащее на столе меню, спрятав за ним лицо и глаза. Сразу как приеду – нужно купить нормальный гардероб. Идиот, о чем я думал? Ведь было же время, и деньги есть, должен был об этом подумать. Да где там…

Вагон-ресторан был полон: из двенадцати столиков занято десять. Парочка за столиком напротив буквально съедала меня глазами. Молодая девушка и сидящая рядом с ней подружка ухахатывались, поглядывая на меня, то и дело прыская от смеха, прикрываясь веерами. Хотелось выскочить из-за стола да треснуть этим дурам так, чтобы смеяться разом расхотелось. Да наплевать… Хотя нет.

В это время ко мне подлетела официантка, снова смерившая меня таким взглядом, что я почувствовал себя холопом, чудом попавшим за барский стол.

– Чего изволите? – буркнула она.

Я не глядя ткнул в меню, даже не успев в него вчитаться.

– Курицы нет, биточки закончились. Могу предложить пироги с рыбой и кашу по-строгановски. На первое возьмите лучше щи – у нас еще должны остаться.

– Давайте, – кивнул я. – И хлеба еще принесите.

Услышав фырканье официантки, отвернулся к окну. Да и наплевать: вы для меня никто и вряд ли я вас когда-нибудь еще увижу.

– Эй, человек! А с каких это пор челядь стали пускать в вагон для господ?

Слова, донесшиеся до меня, заставили нервно вздрогнуть, а затем посмотреть на того, кто их сказал. Офицер, подпоручик, старше меня едва ли на пару лет, явно красовался перед своей спутницей, выразительно смотря на меня, всем своим видом показывая, кого он имеет в виду.

Ну, такое уже спускать нельзя. Настроение как раз подходящее, чтобы кого-нибудь убить. Желательно голыми руками.

Молча встав, я направился на выход из вагона-ресторана под шум усилившихся голосов.

– Ну вот, то-то же! Быдло всегда должно знать свое место, и даже если смогло купить себе билет в первый класс, это не меняет его статуса, – раздалось за спиной.

Офицер, гордый победой, повернулся к своей спутнице, и та одарила его такой улыбкой, словно он только что разделался с тварью уровня не меньше исполина.

Ну что ж. Ключ-ручка открывает дверь, одежда летит на кровать, руки даже подрагивают от едва сдерживаемого гнева. Одна из сумок с полки над дверью летит на пол, и я достаю оттуда свой пилотный костюм. Быстро надеваю, затягивая молнию. Оружие в кобуру, предварительно проверив наличие патронов. Чуть подумав, за ремень я сунул кинжал с грозовым камнем.

Ну вот, пожалуй, я и готов. Хотя нет: на камзоле я закрепил серую сосульку – единственную пока свою награду за закрытый пробой. А теперь можно и поговорить.

Мое возвращение встретили тишиной. Сначала голоса были, но они стихали по мере моего движения вдоль прохода, пока я наконец не остановился возле офицера. Тот молча вскинул на меня глаза, вот только улыбки на его лице больше не было. Да и я его успел оценить: наград нет, в деле не был. Дворянское кольцо на пальце отсутствует, на шевроне скрещенные стволы орудий – значит, артиллерист. Ну так даже лучше: эти ни стрелять, ни рубиться не умеют.

– У вас, кажется, были вопросы? – спросил я, выразительно глянув на него. Положив руку на его стол, я постучал пальцем с дворянским перстнем по его крышке. – Пожалуй, я готов на них ответить. Но для начала мне очень интересно, что вы имели в виду по поводу челяди и ее присутствия здесь.

Офицер побагровел. Он растерянно оглядел всех присутствующих, явно не зная, что говорить. Он уже успел понять, с кем имеет дело: не узнать костюм пилота он не мог – не раз и не два их видел на Одаренных, оказывавших поддержку их полку. И мальчишка, несмотря на свой возраст, явно был одним из них. Кольцо на пальце, льдинка на камзоле…

– Поручик Каменев, – наконец заговорил он. – Следую в расположение своего полка из командировки. С кем имею честь говорить?

– Соболев, курсант, – представился я, выразительно глядя на него, положив руку на кобуру. – Следую для прохождения обучения в Новосибирскую академию пилотов. Итак, я задал вопрос и хотел бы услышать на него ответ: кого вы имели в виду, спрашивая про челядь? Возможно, я навел вас на эти мысли своим видом? А то у меня недавно сгорел дом вместе со всем имуществом, и, отбывая срочно на учебу сразу из рейда, я не успел должным образом купить все необходимое. И кого-то я мог своим видом ввести в заблуждение.

– Я задал этот вопрос гипотетически, и он никоим образом не был адресован вам, – ответил поручик, опустив глаза.

– Точно? – уточнил я, внимательно глядя на него, словно надеясь найти хоть малейший повод его зарезать. – Возможно, вам все же стоит что-то прояснить? У нас по расписанию скоро остановка на полчаса, мы бы как раз успели за это время выяснить все вопросы в любой удобной для вас форме. Можно в холодной, – я положил руку на рукоять грозового кинжала, и по клинку пробежали крохотные искры разрядов, – или горячей, – я снова положил руку на кобуру. – Просто мало ли, вдруг остались какие-то неточности…

– У меня нет к вам никаких вопросов и претензий, – буркнул поручик, не поднимая глаз. – Прошу прощения, если своим вопросом ввел вас в заблуждение.

– Хорошо, если так.

Кивнув, я молча направился за свой стол с уже расставленной на нем едой и принялся есть, больше не обращая ни на кого внимания под тихие перешептывания вокруг.

* * *

– Паш, – Соня осторожно коснулась пальцем обнаженной груди своего уже мужа и тихонько спросила: – А почему ты извинился перед этим юношей в странном костюме? Ты же ничем его не оскорбил. Если ты дворянин, то и должен явиться в общество одетым как это предписано, а не наряжаться в обноски, а потом обижаться, что тебя приняли за холопа.

– Да беда у него произошла, – отрешенно ответил муж, рассматривая потолок.

Инцидент в вагоне-ресторане не шел из головы, чувство стыда за собственную слабость и нерешительность не давало заснуть. Он офицер и тоже бывал в деле, пусть и не имел наград, и тварей почти не видел – его батарея вела отсекающий огонь, не входя в непосредственное соприкосновение с ними. И все же… Как-то неприятно это было все.

– Ошибся я, Сонь. А тут не зазорно и извиниться, если не прав. Я думал, это старатель или поисковик, дорвавшийся до шальных денег и за взятку купивший билет первого класса. А это Одаренный, дворянин, которого я невольно оскорбил своими словами.

– А это точно? Ну… – Соня задумалась, подбирая слова, – не бродяга какой-нибудь, случайно сюда попавший?

– Точно, – ответил ее муж. – Ты должна была заметить: его кольцо на пальце сама видела, его костюм пилота – он не меньше двухсот рублей стоит. Помнишь, на платформе мы видели мех, укрытый тентом, и еще гадали, что там под ним? Наверняка его. Электрокинжал, в нем грозовой камень с мою ладонь размером – такой рублей шестьсот стоит, не меньше. Ты думаешь, у человека, у которого есть такие деньги на свое оружие и снаряжение, не нашлось бы рублей пятьдесят, чтобы купить готовый костюм или даже заказать его пошив? – Он качнул головой. – Нет, солнышко. Просто у человека беда случилась: дом сгорел, а тут предписание явиться на учебу. Такое бывает, что сегодня вручат, а завтра ехать. Видно, не успел собраться, что было под рукой в ангаре – в том и поехал. А тут я со своими вопросами… Слава богу, что до дуэли не довел, и не пришлось стреляться.

– А ты бы победил? – тихо шепнула новоиспеченная жена, понимая, что буквально сегодня она могла потерять любимого, чьей женой она стала всего две недели назад.

– Не знаю, солнышко, – шепнул муж, осторожно поцеловав ее в лоб. – Он Одаренный, ты же понимаешь, они же не совсем люди. На клинках – там без шансов, ты же видела его грозовой клинок. А на пистолетах… – он невольно качнул головой. – Многое от удачи зависит. Ежели в голову попасть, то еще шанс есть. А так… Я видел Одаренных после боев с монстрами. Одного обварило так, что кожа лохмотьями сползала с тела, думали – все, не жилец. А через три недели он уже был в строю и воевал наравне со всеми. Откачали его, конечно живой, но все равно – обычный человек там бы не выжил, умер бы от болевого шока. У другого кишки из распоротого брюха наружу вылезли, а он двух тварей положил и потом смог выжить. Так что тут все сложно. – Он качнул головой, весьма четко понимая свои шансы на победу.

– Ты молодец, правильно все сделал. Осознал свою ошибку, извинился – он не должен быть в обиде, – чуть успокоившись, молодая жена покрепче прижалась к своему любимому, словно опасаясь, что его кто-то сможет у нее забрать.

– Спи уже давай, – Павел осторожно накрыл ее одеялом, чмокнул в щеку.

Да и сам прикрыл глаза. Злость, все это время елозившая в груди, наконец отпустила, едва он представил себя на месте молодого пилота и то, как бы сам повел себя в схожей ситуации, понял его – и простил себя.

* * *

Осторожный стук в дверь заставил меня отвлечься от книги, в которую я погрузился, едва пришел из вагона-ресторана. На столике я разложил баранки, купленные Медведем мне в дорогу, рядом лежал кулек с кедровыми орешками. И в этой компании мы с капитаном Ридом отлично гонялись по степям за команчами, пытаясь вернуть миссис ОʼХарру, похищенную ими накануне.

Невольно вынырнув из перестрелки в горах, я не сразу сообразил, что происходит. И лишь повторный стук напомнил мне о том, что кто-то хочет меня видеть. Открыв дверь купе, я увидел давешнюю официантку из вагона-ресторана, стоящую возле столика с небольшим самоваром по центру.

– Вечерний чай, господин хороший, – она указала на самовар.

После баранок пить мне хотелось сильно, и только собственная лень да интересная книга удерживали меня от похода за водой. А тут чай, да еще и сам приехал.

– Сколько? – спросил я, потянувшись за кошельком.

– Он входит в стоимость билета, – ответила официантка, мило улыбнувшись.

– Ну если бесплатно… – задумался я. – То давайте два, – попросил я, оценив свой арсенал, разложенный на столике.

Я только на середине романа, спать не хотелось совершенно. А так книга отвлекала от грустных мыслей. Все-таки расставание с домом, изменение всей знакомой мне жизни, хоть и ожидаемый, все равно давил на душу. Суки… даже с отцом попрощаться не смог…

– Вообще-то положен один стакан, – официантка низко наклонилась, продемонстрировав в вырезе блузки холмики груди. – Но в третьем и пятом купе отказались от чаепития…

Граненые стаканы в подстаканниках, тихо дребезжа, были протянуты мне. В каждом из них плавала желтая долька лимона и пара кубиков колотого сахара. Подхватив их, я тихо буркнул:

– Спасибо.

И прикрыл за собой дверь, слыша тихое дребезжание столика, поехавшего вместе со своей хозяйкой дальше…

Прихлебывая чай, я спокойно погрузился в приключения книги. Странный у него, конечно, вкус: приторно-сладкий с легкой горчинкой, делавшей его похожим на микстуру, которую мне в детстве давали, когда я болел ангиной. Ну, может, так и надо? Что я понимаю в чаях? После вторжения тварей в Поднебесную хороший чай с каждым годом все сложнее стало находить. Так что пьем, что дали, и радуемся возможности за это не платить.

Вторая кружка подошла к концу, когда в дверь вновь постучались, и официантка, робко извинившись, сказала, что увидела у меня свет и попросила вернуть посуду, чтобы она успела ее помыть к завтраку.

Протянув стаканы, я сделал шаг назад, и меня покачнуло. Я осторожно сел, чуть не промахнувшись мимо лежака. Подумал, что повело из-за того, что резко встал, и сейчас все пройдет, но головокружение не прекращалось. Комната, словно ускоряясь, завертелась передо мной, зрение постепенно потеряло фокусировку, все расплывалось перед глазами. Я попытался встать, но ноги отказали. Мысли с трудом ворочались в голове. В глазах потемнело. Я попытался поднять руку, но вместо этого упал на сиденье, откинувшись назад, а сознание стало ускользать, пока полностью не покинуло меня.

* * *

– Он точно спит? – голос, раздавшийся сбоку, заставил разум встрепенуться, словно гончую, внезапно вставшую на след и рванувшую вперед. А вместе с ней и мое сознание, провалившееся в сумрак, стало всплывать из неведомых мне глубин, постепенно возвращаясь к свету и жизни.

– Точно. Я несколько раз уколола его булавкой, прежде чем идти к вам. Я ему столько сонного зелья влила, что хватило бы на четверых. А обычный человек и вовсе бы уже помер, – молодой женский голос боязливо донесся от двери.

– Смотри мне, это Одаренный, а не обычный человек. Кто знает, что от этой нелюди ждать.

– Да спит он, спит.

Теперь главное – себя не выдать и понять, что происходит.

– Давай помогай, – мужской голос требовательно отдал команду. – Держи руку и подстели полотенце, чтобы кровь в себя впитывало.

– Зачем⁈ Я думала, вы сами управитесь с этим. Я должна была ему только зелье подлить. Я свое дело сделала!

– Поспорь мне тут еще! Или забыла, по чьей воле живешь? Одно мое слово – и завтра же тебя с поезда выкинут, отправят на перрон, и будешь с привокзальными шалавами за кусок хлеба грызться.

– Федор Поликарпыч, миленький, я знаю, что вы мой благодетель, и всегда вам верна, любую вашу просьбу исполню, но не могу я живых людей резать!

– Да не надо тебе никого резать, – буркнул мужской голос. – Тут я сам управлюсь. Только сначала палец ему надо отчекрыжить с родовым кольцом. Петру Ефимовичу доказательство нужны, что мы этого субчика в последний путь отправили.

– А без этого никак? – уточнил робкий женский голосок. – Вы же знаете, как я боюсь крови.

– А ты думаешь, такие деньжищи просто так, поверив на слово, заплатят? – ехидно уточнил мужской голос. – Мне за него две тысячи пообещали. Не боись, и тебе пара сотен перепадет.

– А ежели узнают, что это мы его убили?.. – Снова вопросы.

Давай, родная, не сдавайся и тяни время. Палец на руке осторожно дрогнул – тело хоть плохо, но слушаться начинает. Сквозь едва приоткрытые глаза я увидел проводника, сажавшего меня в вагон, а сейчас склонившегося надо мной с ножом в руках, и официантку, разносившую чай, робко стоящую возле закрытой двери и нервно теребящую передник.

– Да кто узнает? – пожилой проводник, вновь отвернувшись, стал успокаивать свою сообщницу. – Всем на все наплевать. Через час будет остановка, все спят. Скажу, что этот субчик вышел на перрон в ужасной спешке, отошел куда-то за склады – видно, по нужде или купить чего захотел, а дальше только его и видели. Там такое местечко гиблое, что и днем без роты солдат гулять боязно, а ночью и вовсе одна смерть. Я предупредил – он не послушал. А с тебя и вовсе какой спрос? Ничего не видела, ничего не знаешь, спала у себя, да и все. А жандармы? Да что они? Побегают, поспрашивают да и плюнут. Свидетелей нет, улик тоже. Был человек – да и сгинул. И бог с ним. Тут вон целые составы пропадают с сотнями людей, а что тут до одного? Их тут тысячи вдоль путей разбросано.

– А с деньгами не обманут? – уточнила официантка, явно смирившись с тем, что скоро должно произойти.

– Не обманут, – буркнул проводник, снова повернувшись ко мне. – Я с Петром Ефимовичем не один год уже работаю. Вожу для него всякое разное в Москву да Петербург, что на глаза чиновникам и полицейским попадаться не должно. И всегда платил исправно и вовремя, и здесь не подведет. Уж больно щегол этот его разозлил.

– Кстати, о деньгах… – проводник наклонился и начал торопливо меня ощупывать. – Надо их поискать. Где-то они у этого субчика точно должны быть. Я такое нутром чую. Потом, как от тела избавляться будем, уже не до поисков будет. А в вещах рыться нельзя – такое жандармы мигом просекут.

– А вот и они! – пальцы проводника нащупали пришитый к рубахе карман, в котором лежали ассигнации и казначейский вексель. Наклонившись ближе, он рванул рубаху, разрывая ткань на груди.

А я ткнул его в бок пальцем и пустил искру – заряд, который копил все это время, побежал по телу старика, заставив его задергаться в судороге, затем перекинулся на меня, но тут же был сброшен и, подхваченный моей волей, вновь ударил по врагу.

Выроненный проводником нож, которым он вспорол мне рубаху, скатился по груди, упав рядом с рукой. Ладонь быстро подхватила его и без замаха вонзила в тело. Лезвие со скрипом раздвинуло ребра, пролезло глубже. Проводник захрипел, несколько раз дернулся, выпучив глаза, словно пытался что-то сказать, а затем обмяк.

С трудом поведя рукой, я столкнул его тело с себя и попытался встать. Официантка тихо взвизгнула, в ужасе уставившись на меня, судорожно раскрыв рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Встать сразу не получилось – голова от рывка снова закружилась. И все же со второй попытки я смог. Тяжело поднявшись, облокотился на стену вагона, молча уставившись на официантку, в ужасе стоящую возле двери. Шаг вперед – и та беспомощно замерла, словно кролик перед волком.

– Не убивайте меня! Христом Богом молю! – тихий, едва различимый шепот раздался почти сразу, словно просящий и сам не верит, что ему оставят то, о чем он молит.

Глаза опустила. Проводник на полу затих, и ручеек крови тихо льется из раны на боку.

– И что же мне с тобой делать? – Слова произнесены вслух – так легче их формулировать. – Жандармам тебя сдать?

Официантка от ужаса буквально рухнула на колени.

– Миленький, прошу, не надо! Я для тебя все что хочешь сделаю, век бога за тебя молить буду. Это все он! – она с ненавистью глянула на мертвого проводника. – Он заставил, не своей волей. У меня семья: мать, двое братьев – без этой работы с голоду все помрем, а он знал, чем и пользовался. Прошу, миленький, не погуби! Пожалей! – она обхватила мои ноги руками, плача навзрыд.

И что ж мне с тобой делать? Хотя не пропащая ты душа – я слышал, сколько ты колебалась и сомневалась. А нужда – это такая стерва, что и хорошего человека толкнет на зло.

Кажется, головокружение почти прошло, тело постепенно приходит в себя. Шагнув к окну, с трудом вырвав себя из цепких женских рук, я широко его раскрыл, впустив в купе холодный зимний воздух. Нагнувшись, подхватил тело проводника под мышки, с трудом водрузив его на небольшой прикроватный стол.

– Давай помогай, – коротко сказал я женщине, кивнув на ноги.

Та послушно вскочила, приподняла их. Еще немного подтянуть – руки бессильно висят вдоль тела. И не надо тебе, Федор Поликарпыч, уже ничего – ни денег, ни богатств. Лежи себе смирно. А мог бы жить.

Кстати, о деньгах. Руки пробежали вдоль тела, нащупав бумажник в верхнем кармане форменного камзола. Добыча отправилась на столик, а тело, чуть подтолкнутое, полетело в темноту ночи под откос. Глухо шлепнулось о гравий и покатилось дальше вниз – на радость волкам и лисам. Не ты первый, не ты последний. Сам повторил тот путь, что уготовил мне.

– Теперь с твоей помощницей разобраться, – я повернулся к ней.

– Тебя как зовут? – тихо спросил я, глядя ей в глаза.

– Оля, – шепнула та, вновь опустив глаза.

– Значит так, Оля. Мы теперь с тобой сообщники, и ежели что – на каторгу пойдем вместе, если про это дело узнают. Так что быстро метнулась на кухню, взяла воду, тряпки – нужно замыть здесь все, – я указал на лужицу крови, оставшуюся на полу и на столике возле окна. – Хочешь жить – придется поработать. Пока она не засохла, нужно живо здесь все прибрать. Ты меня поняла?

Та быстро закивала головой. Приоткрыв дверь, я выпустил ее наружу, и девушка быстро умчалась в сторону вагона-ресторана. Слава богу, в проходе никого – все спят.

Проводив ее взглядом, я вновь качнул головой. Бред: стоит этой дуре сейчас поднять крик – и все, я пропал. Кровь в купе, бумажник погибшего у меня, тело лежит километрах в трех, и потом докажи, что это была самооборона.

Пока я думал, в дверь вагона поскреблись. Открыв, я увидел официантку, прижимавшую к себе крохотное ведерко воды, пару чистых тряпок и стеклянную банку с порошком.

– Сода, – шепнула она.

Прикрыв дверь, она намочила тряпку и стала сноровисто затирать кровавые пятна на полу, столе и стекле, присыпая их белым порошком. Минут через десять я, уже полностью придя в себя, придирчивым взглядом проверил ее работу и, не найдя никаких следов крови, тихо заговорил:

– Теперь запоминай, от этого твоя жизнь и свобода зависит. Ничего не слышала, ничего не видела, спала всю ночь. Но слышала краем уха, что этот, – я кивнул в сторону окна, – должен был в ужасной спешке что-то у кого-то взять, что чужие глаза видеть не должны. Поняла?

Она снова кивнула, затем подняла на меня глаза:

– Спала одна? – Оля выразительно посмотрела на меня.

– Хочешь закрепить нашу с тобой сделку не только общим делом и возможной каторгой?

Оля, словно поняв мои сомнения, робко шагнула вперед, прижавшись грудью, встала на цыпочки, попыталась поцеловать.

А почему бы и нет? Лукерью я вряд ли когда увижу, да и отпустили мы друг друга с концами. А алиби на эту ночь нам нужно обоим.

Руки скользнули по телу, пальцы сжали бедра. Робкий поцелуй стал обжигающим. Юбка одним рывком взлетела вверх, пуговицы блузки разлетелись в стороны, и оттуда вынырнула молодая упругая грудь, сжатая рукой. Сквозь губы вырвался тихий стон. Рывком я развернул ее к окну, заставив наклониться вперед. Трусики упали на пол, обнажая скрытое за ними. Я вошел сильно, одним толчком, заставив официантку нервно вздрогнуть всем телом и с трудом сдержать крик.

А я продолжил в нее входить, беря ее на правах победителя, убившего врага и взявшего по праву силы его женщину. За окном мелькали деревья, а наши тела то затихали, то вновь соединялись вместе. Под стук колес вагона мы кончили почти одновременно.

Обессиленная, моя спутница опала на столике, тяжело дыша. А во мне, словно проснувшись, бурлила сила, похожая на ту, что буквально день назад заставляла меня сметать любую доступную еду. Только сейчас голод был иного характера: во мне словно проснулся зверь, спасший минуты назад от отравы, и теперь он требовал свое.

Скинув с себя брюки, я осторожно подхватил девушку на руки и перенес ее к себе в кровать, где уже не спеша, сбросив с себя, а затем с нее одежду, я снова принялся целовать ее грудь, постепенно чувствуя, как соски отзываются на мои ласки.

– Cнова? – шепнула она удивленно. – Так сразу? Ты у меня первый такой.

Устроившись поудобнее на узком лежаке она призывно раздвинула ноги. Меня долго упрашивать не пришлось – я ринулся вперед.

Она упорхнула от меня под утро, поправив форму и слегка пригладив растрепанные волосы на голове. Проводив ее взглядом, я посмотрел в окно. Скоро будет светать, а спать не хотелось совершенно. Зато тело прямо клокотало от энергии. Мне хотелось прямо сейчас побежать на перегонки с едва ползущим поездом – и посмотрим еще, кто победит.

Убийство проводника, бурная ночь – все это клокочущей волной прокатилось по сознанию, вымыв из него хандру, давая энергию и силу к новой жизни. Я снова выжил, снова победил. Сохранил свою жизнь и взял трофеи.

Кстати, о них. Я вспомнил о бумажнике, взятом с тела. Еще одна улика, от которой стоит избавиться прямо сейчас. Его я нашел под столом – видимо, сброшенным туда моей партнершей в порыве страсти.

Быстро открыть. В отделении для банкнот бросилась в глаза тонкая пачка купюр, перевязанных бумажной лентой. Каждая из них была номиналом в пятьдесят рублей, а всего их было десять. Пятьсот рублей в одной стопке выглядит как аванс – и понятно, за какую работу. Что ж, Петр Ефимович продолжает исправно меня снабжать деньгами и проблемами. Ну ничего, рано или поздно аукнется тебе это, дорогой. Это не будет вечно игрой в одни ворота. А пока деньги врага отправляются к моим.

Кроме стопки денег, в бумажнике было еще сорок восемь рублей мелкими купюрами, какие-то бумажки с малопонятными записями, горсть медяков, которые я побрезговал брать. А потом по пальцам пробежала знакомая искорка, когда я исследовал отделения кошелька. Чуть надавив, нащупал утолщение, приглядевшись, увидел потайной карман. А в нем лежала большая золотая монета: одноглавый орел распахнул крылья над половиной мира, держа в клюве лавровую ветвь. Twenty dollars – написано было на ребре монеты. Американская, значит. Хранили, чтоб деньги в кошельке водились. Ну что ж, забавный, но полезный обычай. И вслед за ассигнациями она отправилась в мой кошелек. А старое портмоне проводника упорхнуло вслед за ним – в окно. На обочину дороги и жизни.