Текст книги "Песни/Танцы"

Автор книги: Алексей Ручий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Лысоватый с ходу принялся громко возмущаться, проклиная на чем свет стоит и режим в целом, и это отделение полиции в частности, а Седой сел в углу и внезапно расплакался.

– Ты чего? – спросил его лысоватый, отвлекшись от своей гневной тирады.

– Я… это… – по покрасневшему лицу Седого катились крупные слезы, – за что меня схватили-то?.. Я же просто мимо шел… к метро…

– Э, отец, да мы все просто мимо шли, – попробовал пошутить лысоватый, но Седой его юмора не понял и заплакал еще сильнее.

– Меня ж… меня ж… меня ж вообще первый раз в милицию забрали…

– Теперь у нас полиция, отец. Милиция – это раньше была…

– Да какая разница?.. Что люди-то подумают?..

Сюрреалистичные картины этого вечера перестали смущать мое сознание. Сначала школьники в окружении ОМОНа, теперь этот рыдающий дядька в отделении, по случайности попавший под раздачу: что-то в этой реальности явно было не так, какая-то ошибка закралась в нее, и оттого абсурд начинал становиться нормой. Впрочем, все началось с выборов без выбора – и именно они были самым первым, основополагающим абсурдом, который положил начало всему остальному.

Откуда-то из глубины здания к нам прошествовал полковник – возможно, начальник участка или кто-то из его замов. Увидев плачущего седого дядьку, он не замедлил спросить:

– Что это с ним?

– Не видите, что ли – не нравятся ему ваши хоромы, – зло пошутил лысоватый.

– Я серьезно…

– Если серьезно, – я решил вмешаться в этот диалог, – мужика по ошибке задержали, он к метро шел, отпустили бы вы его…

Полковник посмотрел на меня сухим, ничего не выражающим взглядом.

– Сами разберемся – кого и за что задержали. Раз привезли – значит, было за что…

– Ага, конечно. Можно подумать, «космонавты» смотрят, кого хватают, для галочки трудятся, как и все остальные…

– Ты мне поговори тут…

Я замолчал. Ну его. Типичный цепной пес, этому что-то доказывать – себе дороже выйдет. Проще стену кирпичную переубедить.

– Не плачь, отец, – полковник наконец обратился к Седому напрямую, без посредников. – Сейчас разберемся с протоколом, может, и отпустим… – он сделал паузу. – До суда…

Зря он это добавил. Слово «суд», кажется, в конец убило Седого, он принялся плакать еще сильнее. Психологом полковник оказался никудышным. Немного поразмыслив, он, видимо, понял это и сам, так как поспешил ретироваться восвояси. Соломоново решение.

– А вы, ребята, тоже со схода? – спросил нас лысоватый, который вслед за полковником разумно решил оставить Седого в покое.

– Ага.

– Лихо вы в автобусе закрутили…

– Так это ж не мы, это все омоновцы.

Лысоватый рассмеялся.

– А и вправду они, чего им только дома не сидится?..

– Дома – дети и жены.

На этот раз рассмеялись мы все. Седой наконец прекратил плакать. Теперь он смотрел невидящим взглядом в одну точку на стене. Торжество абсурда продолжалось.

Потом нас начали наконец вызывать для ознакомления с составленными на нас протоколами. Всюду сновали полицейские – в этот вечер их было в участке много, чересчур много – можно было подумать, что проводится какая-то специальная операция, конечной целью которой является полное искоренение преступности в Городе – столько сил было задействовано.

Первым в очереди был я. Я прошел в соседнее помещение. За столом сидела девушка-лейтенант, перед ней на столе лежали заполненные протоколы.

– Фамилия? – спросила она.

Я назвал свою фамилию.

– Садись, знакомься.

Она придвинула мне протокол. Я сел на стул напротив нее и принялся читать.

Протокол сухим казенным языком описывал факты моего задержания. Участвовал, скандировал, не выполнял законных распоряжений полиции… Это их-то распоряжения законные? Ну-ну. А народ, получается, как всегда, беззаконие творит…

– И что? – спросил я лейтенанта.

– Надо написать: согласен – не согласен.

– А как вы думаете?

– Я не в гадалки с тобой играю.

Я написал, что не согласен с протоколом. Хотелось написать больше, хотелось высказать, как я ненавижу эту лживую власть, которая бросает ОМОН на мирных граждан, пришедших отстоять свои права…

– Чего вам дома-то не сидится? – спросила меня лейтенант, глядя, как я вывожу буквы в протоколе.

– Совесть не позволяет…

– И что – с совестью легче живется?..

Хороший вопрос, риторический. Что называется: не в бровь, а в глаз. Конечно, я мог бы дать ей более-менее развернутый ответ, но вряд ли она бы поняла. Я промолчал.

– Мы с тобой, кстати, из одного города… – как бы ненароком сказала лейтенант.

– Да? Бывает… – тоже мне землячка нашлась.

– Чего тебе власть-то нынешняя сделала? Все возможности есть, живи себе – не хочу… – она, видимо, решила залезть ко мне в душу, раз уж мы по случайности родились в одном месте. Со мной такое не пройдет. Не того я сорта.

– А вы чего родину-то покинули? – задал я ей встречный вопрос.

На этот раз пришла ее очередь промолчать. Мой вопрос тоже был из разряда риторических.

– Работу там не найти? – решил подсказать я ей верный ответ. – Или сразу правильный смысл жизни? Не хочется детей растить в загибающейся провинции? Или что?..

Продолжать этот ряд можно было бесконечно долго, но я не стал, пожалел ее. Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. Она тоже сбежала оттуда однажды, а теперь заблудилась в лабиринте. Живет сегодняшним днем. Снимает квартиру или вообще комнату в коммуналке поблизости, с соседями-мигрантами или же алкоголиками, в редкие выходные ходит по торговым центрам и думает, что проводит время, а на самом деле просто прожигает его; в жизненных планах ее предсказуемо значится квартира, купленная в ипотеку и достаточно безвкусно обставленная мебелью, купленной на распродаже, да, может, еще недорогой корейский автомобильчик небольших габаритов – этакий дамский вариант. В общем, стандартный набор приезжей девушки, изо всех сил старающейся стать местной, но неизменно остающейся в категории «понаехавших».

– Давай подписывай там, где галочки стоят, – по тому, как резко всякая любезность слетела с ее лица, я понял, что попал в точку. Причем в болевую.

– Ага, сейчас, – я поставил свои автографы в протоколе. – Когда нас отпустят-то?

– До суда не отпустят…

Вот такие расклады. Твое право на правду заканчивается там, где начинается их право на «пресечение незаконных действий». Я вспоминаю фразу из читанного еще до армии Савинкова – русского революционера начала двадцатого века: «Это виселица. Это закон». С тех пор ничего не изменилось. Разве что появилась немного кривая интернетовская шутка в виде перефразированных слов президента: «Не нравится мой ОМОН – идите в мой суд»…

– И когда суд?

– Это не раньше утра. Иди, зови своих подельников.

– Ага, конечно. Вы им повестку пришлите – в коридор.

– Тоже мне шутник нашелся. Не хочешь – не зови, сама вызову.

Парней я все-таки сам позвал. Пусть сидит девчонка-лейтенант, чего уж там… В конце концов это не она виновата, что лабиринт враждебной реальности не оставил ей никаких альтернатив.

Первым пошел Глеб, за ним Быра. Пока они отсутствовали, я познакомился с лысоватым, его звали Вадим, он оказался членом одной из оппозиционных либеральных партий. Мы немного обсудили прошедшие выборы, наши собственные перспективы в отделении, поспорили, когда всех нас отвезут в суд. Седой больше не плакал, но как-то совсем сник. Вадим сказал, что к нему приехала жена, но ее не пускают в отделение. Мужику можно было только посочувствовать – повезло же ему оказаться не в то время не в том месте…

После Глеба и Быры вызвали Вадима, а затем Седого. Когда оформление было окончено, появился какой-то новый майор в сопровождении штатского и девушки-лейтенанта. Нас повели в камеру предварительного заключения, где, по всей видимости, нам предстояло провести ночь.

И вот тут Седому стало совсем худо. Он внезапно оступился, схватился за сердце и осел на пол. По его лицу, приобретшему землистый оттенок, катились крупные капли пота. Все застыли в оцепенении.

– Вызывайте скорую, ему, похоже, плохо! – первым пришел в себя Вадим.

Майор матерно выругался.

– Что с тобой, мужик? – тот, который был в штатском, склонился над Седым.

– Да сердце у него по ходу, скорую вызывайте! – в один голос поддержали мы Вадима.

– Сейчас… – на наш призыв в итоге откликнулась только девушка-лейтенант, которая побежала в дежурку.

Когда она исчезла за дверью, штатский сказал нам:

– Чего стоите? Поднимайте своего товарища-революционера.

Они с майором так и остались безучастно стоять, пока мы вчетвером помогали Седому подниматься с пола и усаживали его на скамейку. В это время вернулась лейтенант с кружкой воды и дала Седому попить.

– Товарищ майор, – обратилась она к старшему по званию, – скорая будет через пятнадцать минут.

– Ну, тогда следите за ним тут, а этих, – он указал на нас, – в камеру.

В итоге нас увели в стеклянный «аквариум» камеры предварительного заключения, заставив снять ремни и шнурки и забрав часы с мобильными телефонами – «для нашей же безопасности», Седой же остался на скамейке в коридоре. Минут через двадцать-двадцать пять мимо «аквариума» прошествовала бригада скорой помощи. Еще через десять минут они прошли в обратную сторону, сопровождая немного оклемавшегося Седого.

– Отмаялся, бедолага, – сказал Глеб.

– Не ходите, дети, в Африку гулять…

– В Африке гориллы, злые крокодилы…

– …И гадкий, нехороший, жадный Бармалей! Никого не напоминает? – мы засмеялись. Ночка предстояла веселая.

Потом медленно потянулись часы. Отделение опустело, соседние камеры набили бомжами и гастарбайтерами, у которых не было регистрации. В коридоре выключили все лампы, теперь в камеру свет проникал только через окно дежурки, в которой продолжалось всенощное бдение полицейских.

Пару раз мы по очереди отпросились в туалет – покурить и справить нужду. Каждый раз дежурившие полицейские делали это неохотно, словно мы отвлекали их от какого-то важного занятия.

За стенами отделения на город опустилась ночь, а мы сидели в полумраке камеры, не имея никаких новостей из внешнего мира, не зная, что происходит в стране. Хотелось верить, что что-то хорошее, но наши знания об объективной реальности заставляли думать, скорее, об обратном. В любом случае что-то должно было происходить, мы понимали, что мир – наш мир – уже никогда не будет прежним.

– Интересно, наши хотя бы в местный парламент прошли? – высказал свою мысль вслух Вадим.

– А какая разница? При нынешней ситуации оппозиция в парламенте все равно ничего не сможет сделать, надо менять систему целиком, – резонно заметил ему Глеб.

– Это да…

В итоге нами было принято единственное логичное решение – ложиться спать. До утра наше положение уже не изменится. Мы растянулись на деревянных нарах.

Я провалился в сон почти сразу же, и мне снился Зиккурат. Вокруг него бушевало восстание, жрецы Зиккурата должны были пасть…

Чего только не приснится! Я проснулся под утро от холода, который пробрался в камеру. Помимо меня не спал еще Глеб. Мы вновь отпросились перекурить, а потом сидели у дверей камеры и шепотом переговаривались. Я рассказал ему о своем сне:

– Представляешь, мне Зиккурат приснился. Натуральный – Вавилонский.

– Да? Бывает…

– Что-то в последнее время мне слишком часто стало сниться нечто похожее на Зиккурат, такое ощущение, что этот образ скоро начнет мерещиться наяву. Какое-то прямо Вавилонское умопомрачение…

– Может, ты Пелевина перечитал?

– Вряд ли. У Пелевина в «Дженерейшн Пи» Зиккурат мистический, оккультный. У меня – другой, более реальный что ли… Хотя Пелевин правильно выхватывает образ.

Зиккурат – это модель современного мира в миниатюре. В основе, у подножия, широкие массы, обреченные рождаться, потреблять и подыхать – людское море, охваченное голодом, безумием и идеей убийства; в середине – ступени феодалов, скрупулезно подсчитывающих барыш, насаждающих идею власти и авторитета, чтобы было легче управлять морем; на вершине – жрецы, полубоги и божества, те, кто правит феодалами и людьми, те, кто диктует законы, создает идеологии, дарует блага. Кажется, Зиккурат происходит от слова вершина… Значит, Зиккурат – квинтэссенция вершины, высшая социальная цель и мечта; то, чего надо достичь каждому и чего не достичь никогда.

– Положим.

– Зиккурат – это и наше государство в целом. Структура, разделенная на множество ступеней, водруженных на другие ступени, которые водружены еще на ступени – и эти ступени эксплуатируют друг друга… Это пресловутая вертикаль, уничтожающая душу, наделяющая власть внеземной, демонической силой.

– Значит, Зиккурат должен быть разрушен…

– Возможно. Но проблема заключается еще и в том, что в таком случае мы получим взамен… и получим ли вообще…

– Ты думаешь, кто-то когда-то имел ответ на этот вопрос, начиная какие-либо перемены?

– Сомневаюсь.

– То-то и оно. Если гидре не отрубить ее головы – она будет только множиться, – Глеб вздохнул. – Наше поколение, к сожалению, слишком развращено обществом потребления, слишком уж оно въелось в него, эту мысль теперь трудно донести до наших сверстников… Пока есть все эти айфоны, страпоны и прочие –оны, нынешняя власть может сидеть и в ус не дуть…

– Рано или поздно что-то должно случиться…

– Я надеюсь, что уже случилось, хотя и сомневаюсь…

На нарах произошло шевеление.

– Эй, философы, чего не спите? – это проснулся Быра.

– Некогда. Революция в стране.

– Ой ли! Понедельник в стране… люди с бодуна маются, на работу собираются…

– А мы на суд…

– Тогда тем более надо выспаться.

– Мы уже выспались.

– Так другим дайте!..

Но в итоге Быра больше не уснул. Впрочем, с наступлением утра сделать это стало очень непросто: отделение вновь наполнилось полицейскими, которые постоянно ходили туда-сюда по коридору, гремели дверьми, перекрикивались и производили много шума. Вслед за Бырой поднялся и последний заключенный нашей камеры – Вадим.

– Который час? – спросил он.

– Черт его знает, но, судя по всему, рабочий день начинается.

– Понятно. Мы, я так понимаю, сегодня на работу не идем?..

Только сейчас я вспомнил про свой офис, который ждал меня где-то там далеко. Мое теплое и уютное рабство. Мой лабиринт и моя Голгофа. Мне почему-то стало весело. Интересно, хватятся ли моего отсутствия там или нет?

– Не идем. У нас теперь есть дела поважнее.

Нам дали по очереди посетить туалет, а потом еще около полутора часов мы сидели на нарах и наблюдали за хаотическим движением в коридоре, ожидая своей участи. Наконец камеру открыл новый дежурный в сопровождении вчерашнего майора.

– Собирайтесь – на суд поедем, – коротко сказал майор.

– Мы уже собраны, ремни и шнурки верните только…

Нам вернули нашу галантерею, часы и мобильные, мы привели себя в порядок. За ночь, проведенную в камере, я толком не выспался, усталость ощущалась в руках и ногах. К тому же немного ныла спина, которой не очень понравилась постель в виде деревянных нар. Пришлось сделать небольшую разминку, чтобы тело получило столь необходимый ему тонус.

В сопровождении майора и еще двух полицейских мы вышли на улицу. Перед отделением была припаркована покрашенная в характерный белый цвет с синими полосами «Газель», майор указал нам на нее:

– Вот наш автобус.

– Комфортабельный…

– Ага…

Майор достал сигарету.

– Кому не нравится – могу в клетке отвезти…

– Нет, спасибо – нам все очень нравится.

– Можно, мы тоже покурим?

– Курите.

Мы закурили, некурящий Вадим достал мобильный и стал кому-то звонить. Судя по дальнейшему разговору – кому-то из своей оппозиционной либеральной партии.

– Как выборы прошли? Сколько набрали?.. Ага… Неплохо… Сколько задержанных? Ничего себе!.. Да, меня тоже повязали, сейчас на суд едем… Какой судебный участок? Не знаю, тут какой-то в центре должен быть. Помощь? Да сами справимся, спасибо. Подавайте апелляции, конечно! Столько фальсификаций!.. Не говори!.. Ну, пожелай мне удачи… Спасибо, давай…

Он убрал мобильный.

– Ну что, как? – спросили мы его.

– Несколько сотен задержанных в Питере вчера. Вообще по всей стране митингуют. Фальсификации просто фантастические. Центризбирком рапортует о ста сорока шести процентах за нынешнюю вертикаль…

– Сколько процентов?..

– Сто сорок шесть. Фантастика!

– Это какая-то ядерная смесь из Оруэлла и Хармса…

– Не говори…

В наш разговор вмешался майор:

– Эй, политиканы, поехали!

– Ага, сейчас…

Мы побросали окурки и загрузились в «Газель». Вместе с нами погрузились сопровождающие полицейские; последним залез майор, у которого были наши протоколы, «Газель» тронулась. Поплыли мимо грустные улочки центра с видавшими не одну революцию старыми домами…

– Я, между прочим, вообще за коммунистов голосовал, – внезапно сообщил нам майор, когда мы притормозили перед светофором на очередном перекрестке.

Видимо, по задумке его слова должны были произвести на нас какое-то впечатление. Не произвели.

– И что?.. – я ответил за всех.

– Я же не бегу митинговать, – предсказуемо и с некоторой нездоровой гордостью сказал майор, будто тем, что он не вышел митинговать, он совершил какой-то духовный подвиг.

– Вот поэтому ничего и не меняется. Выходят другие, у которых недостаточно сил и средств, безоружные, на которых бросают ОМОН… А вы за прибавку к зарплате молчите и так и будете молчать, пока этой страны вообще не станет…

– Много вы знаете об этой стране…

Спорить было бесполезно. Майор представлял ту страшную темную силу, которая издревле дремала на этих северных территориях, подспудно всегда присутствуя на окровавленном острие истории; ту силу, из-за которой лучшие головы России расшибались в кровь о дубинки и приклады; силу, которая безудержно и жутко выплеснулась несколькими революциями и одной гражданской войной в начале прошлого века; силу, имя которой было «народ». Что я мог сказать этому безымянному майору, если он за копейки, которые ему подкинут циничные государственные воры и которые все равно неминуемо сожрет инфляция уже через пару месяцев, готов был пойти против своих соседей, против своих детей и их будущего, против себя самого, в конце концов?..

Хорошо, что в этот момент мы наконец рванули с перекрестка и один из сопровождавших нас с майором полицейских сказал:

– Подъезжаем, товарищ майор.

– Подъезжаем и хорошо. Пора уже избавляться от этих юных ленинцев, а то у меня от них голова скоро болеть начнет.

Чему там было болеть у майора под фуражкой – я представлять не стал, потому как это было уже за пределами моей фантазии. Мы свернули в переулок и, обогнув синий забор какой-то стройки, нырнули во двор. «Газель» притормозила возле крыльца старого здания, сложенного из красного кирпича.

– Приехали, выгружаемся, – скомандовал майор.

Мы покинули «Газель» вместе с сопровождавшими нас полицейскими. Майор опять был последним. Все сразу же достали сигареты, майор посмотрел на это неодобрительно, но смолчал.

На крыльцо из здания вышел пристав.

– На суд привезли? – спросил он майора.

– Да.

– Много их сегодня…

Прозвучало это как жалоба на нелегкую долю, я подумал, что как раз жаловаться приставу совершенно не на что: его вчера не хватал ОМОН за участие в гарантированном Конституцией собрании, и ночевать в камере ему не пришлось…

– Все, курить бросаем, проходим в здание, – это майор подал голос.

Побросав окурки в стоявшую у крыльца урну, мы по одному прошли в здание суда. На входе стояла рамка металлоискателя, нам пришлось сдать мобильные телефоны и металлические вещи, к которым у меня относились только ключи от дома, дежурному приставу. Небольшой моральной компенсацией за это лишение можно было считать то, что от сопровождавших нас полицейских, в том числе и майора, потребовали сдать оружие. На лице майора тотчас же отразилось какое-то безграничное возмущение данным фактом, которое, однако, он так и не смог выплеснуть должным образом, а вместо этого только пробормотал что-то ругательное себе под нос.

Потом нас посадили в коридоре возле зала судебных заседаний. Наш старый знакомый – Седой – был тут же вместе с супругой. Выглядел он немного приободренным: видимо, ночь, проведенная дома, а не в камере, сделала свое благое дело. Мы поздоровались с ним, он как-то благодарно кивнул в ответ. Расселись, я оказался по соседству с Седым.

Потянулись минуты в ожидании казни. Почему-то я себе представлял все это именно как казнь.

Мимо прохаживались приставы, за дверью творилось что-то неизвестное. Из всех нас с процедурой был знаком только Глеб – из-за своей политической биографии, да, может, Вадим, мы же с Бырой и Седым были в суде первый раз. Интересно, чем это все для нас обернется?

От моих размышлений меня оторвал Седой, он склонился через поручень кресла, в котором сидел, и спросил меня:

– Слушай, а почему они вчера всех задерживали? Ведь люди имеют право собираться… – он достал откуда-то из кармана тоненькую брошюру с заголовком «Конституция Российской Федерации», открыл ее, принялся листать… я понял, что он хочет процитировать мне тридцать первую статью…

– …Мирно и без оружия, – я опередил его. – Да, есть такое.

– И почему тогда ОМОН хватает людей?..

Еще один вопрос, поставивший меня в тупик. Что-то много их в последние дни… И что я должен был ему ответить? Что Конституция – это отписка для обывателей, сидящих дома и смотрящих телевизор, а не должностная инструкция для ОМОНа, или что президент –гарант этой самой Конституции – давно уже на нее плюнул и правит так, как ему в голову взбредет – от того и вчерашние волнения?..

И то и другое было верным, и то и другое могло моментально убить наивного Седого, который до вчерашнего дня не сталкивался с безжалостной машиной государства, найдя себе тихую уютную нишу в социальном лабиринте и практически не покидая ее. Хватило мне вчерашнего приступа, пусть мужик живет. Я ответил:

– Если честно – я не знаю. Может, ошибка какая вышла. Может, еще что… – я развел руками. – В мире много несправедливости. Судья вам объяснит…

Как раз в этот момент отворилась дверь, из зала вышел пристав и пригласил Седого. Седой прошел в зал вместе с супругой, которая после вчерашнего, видимо, зареклась оставлять его одного.

Дверь закрылась. Прошло минут пять, и Седой с супругой вновь появились в коридоре. Судя по виду Седого, он был удовлетворен результатом рассмотрения своего дела. Ну и хорошо. Я был рад за него.

Следующим за ним пригласили меня, я прошел в зал судебных заседаний, и поэтому расспросить Седого в подробностях не получилось.

Оплывший боров-судья сидел за небольшой кафедрой и листал протоколы. Было видно, что ему скучно, и он попросту коротает здесь время, раз уж государство наделило его судейскими полномочиями. По указанию пристава я встал на специально отведенное место для подсудимых. Тот же пристав сунул мне какой-то бланк.

– Переноси по месту жительства, – сказал мне он. – Чтобы сейчас не рассматривать. Пойдешь домой, а потом тебя вызовут повесткой…

– Так можно?

– Конечно. Вот бланк заявления только заполни.

После ночи, проведенной в камере, участвовать в судилище не хотелось совсем, хотелось домой, хотелось спать, я воспользовался подвернувшейся мне возможностью. Заполнил бланк, поставил подпись. Пристав забрал его и отнес судье, который восседал метрах в пяти от меня. Тот вскользь пробежался глазами по бумажке и изрек:

– Свободен.

Я покинул зал.

– Ну как? – спросили меня Глеб и Быра.

– По месту жительства перенес.

– Понятно.

Мои товарищи сделали то же самое, по инициативе суда, само собой. Но сегодня эта инициатива совпадала с нашей, как ни странно. Через полчаса мы были свободны. Вышли на крыльцо, там встретили майора.

– Уже? – удивился он.

– Все, оправдали нас.

– Быть такого не может…

Майор специально пошел узнавать, мы же закурили. Формально мы могли теперь плевать на майора с высокой колокольни храма свободы. Но хотелось триумфа. Вскоре тот вернулся.

– По месту жительства перенесли? Жаль… Надо было вам пару суток административного ареста впаять.

– Товарищ майор, не будьте кровожадны – вам это не идет, – мы рассмеялись.

– Ладно, больше не попадайтесь, понятно?

– Еще бы.

– Поехали! – скомандовал майор своим подчиненным, они загрузились в «Газель» и отчалили от здания суда.

Почти сразу же за ними к суду стали подъезжать автобусы с задержанными за вчерашний сход. Автобусов было много.

– Ого, – присвистнул Вадим, – это им работы, – он кивнул в сторону суда, – до вечера хватит.

– Видимо, поэтому и отправляют по месту жительства.

– Не иначе…

– Ну ладно, – Вадим протянул нам свою ладонь, – давайте прощаться, я домой.

– Уже? Тогда бывайте…

– Ага. Если сегодня вечером сход будет – пойдете?

– А будет?

– Наши говорят, что будет.

– Может, и пойдем.

– Ну, тогда увидимся, – мы пожали друг другу руки.

Вадим удалился, мы проводили его взглядами. Хороший дядька. Хотя бы ради знакомства с ним стоило посидеть эту ночь в камере. А поначалу он мне не понравился…

– Ну, что делать будем? – спросил я товарищей.

– Я бы пива выпил, – сказал Быра.

– Поддерживаю, – это Глеб.

– Пошли тогда, где здесь магазин?

Мы побрели прочь от здания суда, еще один декабрьский день только начинался, что нас ждало впереди – можно было только догадываться. Неужели митинги захватили всю страну? Интересно… Чем же все тогда закончится?

Мы шли мимо автобусов с задержанными товарищами – махали им руками, делали ободряющие жесты. Все равно мы победим – на сегодня, так завтра. Никакой ОМОН не сможет остановить целое поколение, это факт. Обрюзгшие судьи, депутаты, чиновники, силовики и прочие жулики рано или поздно вынуждены будут уйти, потому что даже они – со своими деньгами и властью – не в силах противостоять будущему. Вот в это хотелось верить, и мы верили этим декабрьским утром, в понедельник, когда я вдруг понял, что не хочу идти в свой офис – и не пойду…