Текст книги "Песни/Танцы"

Автор книги: Алексей Ручий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Ночь сходила на нет, близилось утро. Я решил, что можно пару часиков и поспать – день предстоял длинный и трудный. Покончив с пивом и покурив, я вернулся на свое место.

Мой сосед спал, прислонившись пухлой щекой к оконному стеклу. Я сел рядом, откинулся в кресле и закрыл глаза. Почти сразу же меня окутал плотным облаком крепкий сон.

Танец Необратимости

Однажды ты остановишься. Застынешь, чтобы перевести дух и осмыслить свое положение. Куда ты идешь все это время? Что тебя там ждет? И ждет ли… Может, еще можно повернуть назад?

Поздно. Точка невозврата пройдена. Обратной дороги нет. Зиккурат нависает над тобой, как тень необратимого, как судьба и смерть. Сзади напирают тысячи беженцев, которым нечего терять, впереди маячит КПП – там шерстят толпу, выявляют неблагонадежных.

Тебе повезло сохранить жизнь в кварталах убийц, но это вовсе не дает гарантии того, что ты не лишишься ее здесь. Даже наоборот. Чем ближе развязка – тем явственней запах ждущей тебя смерти.

Одноглазый сержант осматривает каждого беженца, что подходит к КПП, проверяет документы. Морщится, глядя на людей, как на грязь, на источник заразы. Лицо рассекает алый рубец, на месте утраченного глаза пульсирует пустота. Я называю его про себя Сержант Закономерность. Потому что он – венец нашего пути по кругу. Весь мир делится на ДО и ПОСЛЕ него.

Оставить круг невозможно, любой побег – это иллюзия. Ибо маршрут уже заложен в нас. Сержант тоже из убийц, о его происхождении явственней всего говорят выбитый глаз и шрам. Как любой убийца, добившийся какого-то положения, он еще более жесток, чем его коллеги по ремеслу. Его жестокость имеет природный и упорядоченный характер, она – концентрат всей жестокости мира. Он сплевывает на землю сквозь зубы разъедающей материю кислотой ненависти.

– Тоже бежишь от эпидемии? – он смотрит на меня, внутрь меня.

Щупальца его взгляда проникают под кожу, скользят по мышцам и сухожилиям, просачиваются в вены, с кровью ползут к сердцу, сжимают его ледяной хваткой.

– Нет, иду на праздник.

Как любой убийца, он не имеет чувства юмора. Он убил его в детстве, когда подпивший отец как следует припечатал его башкой о стену. Сержант Закономерность хмурится.

– Будешь зубоскалить – отправлю в концлагерь.

– Я думал, что уже в нем…

Он прекрасно понимает, что всем, кто дошел досюда, уже нечего терять. Он знает, что эта толпа может в любой момент хлынуть на него, сквозь него, растоптав его, развеяв по ветру. Обученный ремеслу смерти, он прекрасно чувствует эту самую смерть.

– Думаешь спастись внутри Зиккурата?

Конечно, я не думаю о спасении. Как и любой дошедший до этой точки, из которой уже нельзя вернуться назад, я меньше всего думаю о спасении. Просто другой дороги у нас нет. Мы прекрасно знаем, что впереди нас ждет та же тьма, что наступает на нас сзади.

– Думаю, у жрецов есть Знание…

– И что – оно способно спасти всех их? – Сержант Закономерность показывает на площадь перед КПП, заполненную беженцами.

– Они обречены. Думаю, оно способно даровать им Смерть…

– И ты полагаешь, что именно тебя Смерть обойдет стороной?

– Отчего же? Возможно, именно ее я и ищу. Но только там, – я тычу пальцем в Зиккурат.

– Чем она хуже той Смерти, от которой вы все бежите?

– Возможно, что ничем. Но стоит ведь попробовать, правда?

Он морщится, алый рубец образует неприятную на вид складку, словно его лицо собирается съесть меня. Вглядывается в мои дорожные документы. Они неспособны рассказать ему ни о чем.

– Ты в курсе, что прохождение КПП является необратимым действием?

– Конечно.

– Обязан предупредить. Для проформы.

Он возвращает мне мои документы. Розовая пустота на месте его глаза перестает пульсировать и начинает искать новую жертву, я ему больше неинтересен.

– Проходи, – он сплевывает сквозь зубы, под его ногами шипит и плавится земля.

– Удачи.

– Проваливай. Это необратимо.

Я делаю шаг за ворота КПП. Зиккурат становится ближе. Я понимаю, что уже никогда не вернусь назад. Как, впрочем, понимаю и то, что возвращаться все равно некуда. Жизнь в принципе с самого начала имеет свойство необратимости, просто осознание этого факта настигает только тогда, когда наступающая на пятки смерть гонит тебя в лапы еще более страшной смерти.

Попытка к бегству – Песнь 5. Куплет 2

Я проснулся от слепящего солнца, бившего прямой наводкой в окно. Потянулся и взглянул на часы: стрелки показывали начало девятого. Мой сосед по-прежнему спал, свернувшись в своем кресле. Стучали колеса, выбивая размеренный ритм. Вагон потихоньку оживал, по проходу ходили люди, хлопали двери.

Мы приближались к столице, за окном мелькали небольшие подмосковные поселки и городки, проносились пригородные платформы, забитые людьми, ждущими утренних электричек. Я вспомнил, что согласно билету, прибытие на Ленинградский вокзал в Москве должно было состояться в половину десятого, то есть через час с небольшим.

Я поспал около трех часов. Не сказать, чтобы я хоть сколько-нибудь выспался, но состояние мое в целом можно было считать нормальным. Правда, после выпитого ночью пива меня немного мучила жажда.

Я достал с багажной полки свою сумку, стараясь не разбудить соседа, и извлек из нее полотенце и умывальные принадлежности. Потом пошел к туалету: занимать очередь.

Застолбив место за белобрысым парнем в тельняшке, я вышел в тамбур – выкурить сигарету. Перед белобрысым в очереди стояли еще две девушки, поэтому времени на перекур у меня было предостаточно.

Задумчиво втягивая и выпуская табачный дым, я смотрел в окно. Солнце плясало солнечными зайчиками на крышах домов, на кронах деревьев, на поверхности сточных канав. Судя по всему, на улице было тепло и безветренно. Мимо пронесся товарный состав.

Глядя в окно, я пытался вспомнить названия населенных пунктов, которые мы должны были проезжать. Клин и Солнечногорск мы уже при любых раскладах миновали, значит, впереди были Поварово и Химки. С каждой минутой мы приближались к конечной точке нашего путешествия.

За проведенную здесь ночь тамбур стал почти родным. Я с легкой грустью подумал об Илье и о блюзе, который тот играл. Нечасто встретишь стоящих людей, большинство – просто движущиеся куклы, без мыслей и эмоций.

В тамбур вышел парень, с которым Илья общался до нашего знакомства. Тот самый, который ушел спать, не дождавшись ночных блюзов. Достал сигарету и тоже закурил.

– Время не подскажешь? – спросил он у меня.

– Половина девятого.

– Спасибо, – он отвернулся.

Вот и все. С большинством движущихся кукол даже не о чем поговорить. Все общение сводится к обмену короткими порциями бессмысленной, ничего не значащей информации.

Я докурил и вернулся в вагон. Как раз подошла моя очередь, туалет покидал белобрысый в тельняшке. Я зашел и закрыл за собой дверь.

В открытое окно туалета врывался поток встречного воздуха, разгоняя стоявший тут характерный запах. Я наклонился над умывальником и, прижимая кран большими пальцами рук, набрал воды в ладони. Тут же резким движением опрокинул воду в рот. Вода отдавала ржавчиной. Мне было все равно.

Повторяя такие движения, я утолил жажду. Только после этого достал из кармана зубную щетку и почистил зубы. Затем помыл лицо с мылом. Вытер насухо полотенцем. Посмотрел в зеркало. Под глазами темнели круги – от недосыпа. В принципе – ерунда. За исключением данной мелочи выглядел я вполне прилично.

Когда я выходил из туалета, увидел, что в него уже выстроилась приличная очередь, человек семь. Был среди них и мой пухлый сосед, который умудрился проспать всю дорогу.

Вернувшись на свое место, я убрал умывальные принадлежности и полотенце обратно в сумку. Потом сходил до купе проводника и приобрел пакетик растворимого кофе вместе со стаканом в легендарном подстаканнике. Набрал кипятку из специального резервуара напротив купе проводника. Наконец устроившись в кресле, принялся пить горячий кофе и считать минуты, оставшиеся до прибытия.

За окном пронесся город Химки, наш поезд сбавил ход, въезжая в столицу. Вернулся мой сосед и занял свое место у окна. Я глотнул кофе.

Пейзаж по ту сторону оконного стекла сменился на длинные серые здания складов с заколоченными окнами, площадки с металлоломом и панельные высотки спальных районов вдалеке. Вереницей потянулись гаражи и оптовые базы.

Промелькнула игла Останкинской телебашни. Пассажиры в вагоне принялись дружно снимать свой багаж с полок и выстраиваться цепочкой в направлении тамбура.

Я в отличие от них не спешил, просто сидел и пил свой кофе. Никуда не денется Москва от меня. Еще нагляжусь-налюбуюсь. Тем более целых два дня впереди.

Наконец поезд заскрежетал на стрелках, перескакивая с одной ветки на другую, потянулись депо и маневровые пути. Еще через пять минут появилась и поплыла вдоль вагона серая полоска платформы. Показался навес, скрипнули тормоза. Вагон остановился.

Все, приехали. Пассажиры один за другим принялись покидать вагон. Я пропустил своего толстого соседа, сам же поставил пустой стакан из-под кофе на откидывающийся столик, приделанный к спинке переднего сиденья, и только после этого достал сумку. Дождался, когда поток людей схлынет, и двинулся к выходу из вагона.

Москва встречала солнцем. Солнечный свет падал сверху и заливал на земле все, что попадалось на его пути: вагоны, платформы, навесы, людей. Облитые солнцем, люди вереницей шагали по платформе в сторону здания вокзала, многие тащили тяжелые тюки и чемоданы. Я медленно пошел вместе со всеми.

Внутри здания вокзала меня встретила моя знакомая Женя. За то время, что я ее не видел, она почти не изменилась. Не знаю, наверное, на самом деле не изменился и я. И вообще, скорее всего, не изменилось ничего в этом мире, все осталось прежним.

– Привет, – сказал я ей.

– Привет, – она по-дружески чмокнула меня в щеку.

– Пойдем отсюда?

– Пойдем. Как доехал?

– Ничего, нормально. Только не выспался.

– Тебе мешали спать?

– Нет, наверное, я кому-то мешал. В общем, это не так важно. Главное, что я приехал и встретил тебя.

Она засмеялась.

– Ты как-то странно изъясняешься.

– Что есть – то есть. Ну, уж как умею.

– Но ты не обижайся, это даже интересно.

– Ага.

– Куда тебя вести?

– В Москву.

Уточнений больше не требовалось. Женя, по всей видимости, поняла, что экскурсию по столице, равно как и выбор маршрута этой экскурсии, я отдаю на откуп ей. Она просто пошла вперед, указывая путь, я послушно поплелся следом.

Мы вышли на площадь трех вокзалов, запруженную людьми. Большинство из них двигались в сторону станции метро, мы присоединились к этому потоку.

На площади также было много бездомных, которые сидели или лежали на газонах и занимались своими делами: кто-то спал, кто-то пил, кто-то ругался с другими бездомными. Неподалеку от метро стояла машина социального патруля, который раздавал бездомным еду. Квартирный вопрос продолжает губить москвичей – решил про себя я.

– Откуда здесь столько бездомных? – спросил я Женю.

– Отовсюду. Со всей страны, наверное, едут.

– Да уж. Чем погибать от безработицы и пьянки в провинции, лучше погибать от того же в столице. Страна абсурда.

Мы спустились в метро, Женя повезла меня в центр. На станции людей было чуть ли не больше, чем на площади, хотя сегодня и был выходной. Раза в четыре больше, чем на питерских станциях в час пик. Этот факт не вызвал у меня радости: толкаться среди чужих потных тел хотелось меньше всего.

Тем не менее мы смогли без проблем сесть в вагон первого же подошедшего поезда: толпа сама внесла нас в него. Машинист объявил название следующей станции, и раздвижные двери вагона с шипением закрылись.

Мы вышли на станции «Лубянка» и поднялись наверх. Не знаю, насколько это символично, но Женя начала показ достопримечательностей Москвы со здания ФСБ, бывшего КГБ, знаменитого своими полумифическими подвалами. Здание это удручало одним только своим видом и наводило на грустные мысли. Я попросил мою московскую знакомую не задерживаться надолго в этом месте.

– Что тогда тебе интересно? – спросила она меня.

– Не знаю.

– Ну, раз так – пошли в сторону Красной площади, хоть это и попса.

– Пошли. Пусть будет попса.

На самом деле мне было все равно, куда идти. Москва не так сильно привлекала меня как город, скорее даже наоборот – совершенно не привлекала, потому что любой большой город является своего рода ловушкой, но мне были интересны новые места, отличные от тех, что я привык каждодневно лицезреть, пусть это и были глянцевые башни или дома с открыток.

Мы двинулись в направлении Красной площади. Прошли площадь Революции, свернули на Ильинку.

– Ты в Мавзолее был?

– Был.

– И как тебе?

– Нормально.

– В смысле – нормально? Там же труп Ленина лежит.

– Ну и что? Пусть лежит, мне он не мешает.

– Не знаю, мне кажется странным, что в центре столицы, в самом сердце страны, если хочешь, лежит труп лидера большевиков.

– Ничего странного. Русским свойственно преклонение перед мертвыми. Вспомни хотя бы такие ритуалы, как походы на кладбище с непременной трапезой и распитием спиртных напитков там. Для русского человека смерти в биологическом смысле не существует, мертвый – тот же живой, только в несколько другом измерении. Уберут Ленина – положат кого-нибудь еще. Хоть президента нынешнего, когда помрет. Дело ведь не в политической конъюнктуре, а в необходимости нахождения этого сакрального мертвеца в, как ты выразилась, сердце страны.

– Интересная мысль.

– Все так и есть, поверь мне.

– И все же я с тобой не соглашусь. Место Ленина – на кладбище.

– Не соглашайся, я не обижусь…

На Красной площади мы не стали задерживаться, прошлись по брусчатке мимо Исторического музея и ГУМа, миновали собор Василия Блаженного и пошли в сторону Москвы-реки.

– Как твоя учеба? – спросила меня Женя. – Ты собирался на философский факультет…

– Ага, собирался. Но меня не взяли. Поэтому теперь я менеджер по продажам.

– Вот как? Забавно.

– Забавней некуда. А твоя учеба как? Ты уже решила, что будешь делать после окончания института?

– Учеба нормально. Что буду делать – пока не знаю, это еще далеко, но планы есть. Думаю второе образование получать, чтобы работать потом в силовых структурах.

Интересный поворот. Может, поэтому мне начали показ Москвы прямиком с Лубянки?

– Почему в силовых?

– Потому что в наше время это имеет перспективу…

Вообще, строго говоря, она была во многом права, как может быть прав ребенок, который смотрит на мир чистым, не замыленным взглядом, но эта ее правота была мне неприятна. Хрупкие девушки хотят строить карьеру в силовых структурах – это несколько жутковато, согласитесь. Все с ног на голову в этом мире, подумал я.

– Положим, ты права. Но такой порядок вещей несколько неестественен, тебе не кажется?

– Отнюдь.

– Ну, президент у нас – бывший чекист, реальный президент который… многие силовики на высоких должностях, да… но это же неправильно – власть силовиков. Эти люди с их методами достаточно грубы в политике, мы это уже проходили. И так страна, что тюрьма. Ты хочешь быть очередным надзирателем за своим народом?

– Нет. Я просто хочу защищенности. В наше нелегкое время ее может гарантировать только корочка сотрудника силового ведомства в кармане. МВД, ФСБ, ФСО…

– Ты уверена?

– У одних моих знакомых, точнее у знакомых моих родителей, сотрудник органов сбил ребенка, и ему, представь себе, ничего за это в итоге не было. Отмазался. А ребенок погиб.

– Значит, ты хочешь не защищенности, это по-другому называется. Ты хочешь быть над законом. Шагать по головам.

– Считай так.

– Тебе не кажется, что этот мир надо менять? Вместо того чтобы подстраиваться под его людоедские правила?

– Не кажется. Я же девочка. Менять мир – не мое призвание.

Вот так. Я вспомнил своего знакомого Артема из родного города. Тот тоже говорил, что хотел бы быть ментом. Это какая-то болезнь прямо, и заразная к тому же. Хотя, возможно, в этом не больше ненормального, чем в том, что все остальные становятся менеджерами.

Убийцы повсюду, убийцы рядом всегда. Мы сами – убийцы. Мы убиваем свое будущее, ведясь на мимолетные слабости души, на сомнительное благополучие, на призрачную защищенность… Не хочешь быть заключенным – стань тюремщиком, неплохой расклад, что уж сказать.

– Ты сам, вместо того чтобы стать философом, стал менеджером по продажам, разве это не нелепо? – Женя внезапно остановилась, глядя на меня в упор.

Я тоже остановился. Она была права. И именно поэтому наш разговор мне не нравился.

– Чрезвычайно нелепо. И это причиняет мне боль.

– Пусть мое решение и кажется нелепым, но оно все-таки продиктовано реальностью.

– Да уж… Реальность нелепа, и ты предлагаешь плодить нелепость дальше… Видимо, мне не понять этого…

– И зря… Это даже дураку понятно.

– Наверное, я глупее самого глупого дурака…

– Наверное… Наверное, мы слишком разные люди и по-разному смотрим на мир…

Дальше мы шли молча. Перешли Москву-реку, двинулись в сторону Болотной площади. Женя показала мне скульптурную композицию с изображением детей – жертв человеческих пороков за авторством Михаила Шемякина. Хорошая иллюстрация к только что состоявшемуся разговору. Мы все – жертвы пороков собственных и пороков окружающего нас мира. Совсем не те, кем кажемся. Философствующие менеджеры и студентки, мечтающие стать надзирателями.

Честно говоря, на меня напала апатия. Мир совершенно не имеет смысла, если высшей ценностью в нем является иллюзия власти. Именно иллюзия, даже не реальная власть. А как иначе это назвать? Бумажка, дающая право принадлежать к одной касте, живущей за счет других, вряд ли способна изменить внутреннее содержимое человека. Раб остается рабом, даже будучи назначен надсмотрщиком за остальными рабами.

Миновав Болотную площадь, мы пошли по набережной Москвы-реки в сторону парка имени Горького. Зашли в сам парк, побродили в тени деревьев среди аттракционов и развлекательных площадок. Я предложил Жене на чем-нибудь прокатиться, она отказалась. В воздухе чувствовалось напряжение. Видимо, всему виной была та мировоззренческая трещина, что пробежала между нами после неудачного разговора.

Возможно, мы оба ожидали друг от друга чего-то другого. Рисовали картину нашей встречи несколько иначе. Возможно. Ведь, по сути, мы практически ничего не знали друг о друге. Была только ночь нашего знакомства в поезде и последующая переписка в интернете.

Скорее всего, хоть мы оба и боялись признаться себе в этом, над нами сгустилась тень предстоящего разочарования. Наверное, так. Я чувствовал это, и Женя наверняка тоже.

И дело, конечно, было не только в нашем разговоре. Это был раскол идеологический, внутренний, и мы невольно коснулись только поверхности, а копать глубже было страшно, да и не имело смысла. Глубоко внутри мы были совершенно разными, и несколько сказанных до того предложений внезапно обнажили эту простую и печальную истину.

У Жени зазвонил мобильный телефон, она словно вышла из оцепенения.

– Извини, я отвечу…

– Да, конечно.

Она ответила на звонок, я достал сигарету. Интересно, я не курил с самого вокзала.

Вообще разочаровываться в людях – для меня достаточно привычное дело, впрочем, как и для них – разочаровываться во мне. У нас слишком разные взгляды на жизнь. Их реальность более реальна, чем моя, если можно так выразиться. Они живут земными желаниями и устремлениями, пристраиваются в теплые места, строят осуществимые планы. Чего не скажешь обо мне. Но в далеком городе убийц мы все – и жертвы, и убийцы, только это нас и объединяет. Ведем охоту…

Женя закончила телефонный разговор.

– Ты извини, но я вынуждена тебя покинуть. Одна знакомая позвонила – ей срочно нужна помощь.

– Что-то серьезное случилось?

– Да нет. Не бери в голову. В смысле – там все нормально, просто без меня не обойтись.

– Понятно. Тогда иди, конечно.

– Спасибо за понимание. У тебя какие планы вообще?

– Вообще пойду дальше гулять по Москве, потом с друзьями встречусь.

– Метро найдешь сам?

– Найду, конечно. Язык до Киева доведет. А тут просто Москва…

Она улыбнулась, получилось немного неестественно.

– Извини еще раз.

– Ничего.

– Ну, пока тогда.

– Пока.

Она чмокнула меня в щеку.

– Завтра тебе позвоню, может, еще встретимся, – сказала мне Женя, уходя.

– Звони… может, и встретимся, – сказал я ей вслед.

Хотя это и вряд ли. Слишком уж поспешно она решила удалиться. Слишком страшной оказалась та пропасть, края которой мы случайно обнаружили.

Конечно, кто-то мог бы сказать, что все это ерунда, просто комплексы и страхи, но он был бы не прав: именно эта ерунда и лежала в основе всего, была определяющей в отношениях между людьми. Это была маленькая деталь, сущая мелочь, на которой, однако, держался весь мир. Вычленив эту мелочь сразу, можно было избавиться от кучи ненужных людей и связей, которых мы зачастую тащим за собой всю жизнь. И Женя, и я эту деталь неуловимо определили, и выводы, конечно, сделали. Это не значило, безусловно, что завтра она удалится из списка моих друзей в соцсети и вычеркнет номер моего телефона из всех записных книжек, но тем не менее общение будет уже другим. Наверняка.

В задумчивости я проводил ее взглядом, докурил и пошел к ближайшей палатке с напитками. Взял себе полулитровый стакан разливного пива и сел за один из свободных столиков, стоявших тут же.

Пиво было разбавленным, с характерным водянистым привкусом, но, честно говоря, ничего другого я от уличной палатки и не ждал. Я посмотрел на часы: день перевалил за полдень.

Говорят, что Москва отличается от Петербурга умонастроениями: в Москве все сплошь прагматики, тогда как в Питере пока что еще можно встретить романтиков. Может, это и так. По крайней мере, разговор с Женей в какой-то степени подтверждал эту теорию, однако до конца я в нее не верил: прагматизм и утилитарность постепенно захватывали весь мир, не делая географических исключений, поэтому людей, ставящих достижение своих целей выше банальной человечности, в наше время можно было отыскать повсеместно.

Может, из-за этого я теперь даже немного опасался встречи с остальными друзьями: испытывать разочарование в очередной раз не хотелось.

Однако мои опасения были развеяны уже в следующую минуту: зазвонил мобильный, на экране высветился номер Паши. Я ответил на звонок.

– Здорово! – почти прокричал в трубку Паша. – Ты где?

– В Москве уже. Только что освободился.

– Так это же просто отлично! Надо срочно встретиться!

– Согласен. Где?

– А ты где находишься?

– В парке Горького.

– Неплохо. Отдыхаешь?

– Вроде того.

– У тебя станция метро ближайшая – «Октябрьская»…

– Наверное.

– Не наверное, а точно. Иди к ней, садись в метро, проедешь две станции до «Академической», там и встретимся…

– Хорошо. Через сколько?

– Через полчаса.

– Договорились.

Со старыми друзьями легко найти общий язык. Достаточно нескольких фраз, чтобы ты точно знал: никакие ложные ценности мира и иллюзии не способны поколебать вашу дружбу. Я не стал допивать пиво, оставив почти целый стакан на столе, и поспешил к станции метрополитена.

Метро я нашел почти сразу же, не пришлось даже обращаться за помощью к прохожим. Тем более большинство из них шли мимо меня с настолько непроницаемыми лицами, что получить от них хоть какую-нибудь информацию мне казалось невозможным.

Доехал до «Академической», как и договорились с Пашей. Поднялся наверх. Паши у выхода из метро не наблюдалось, я достал мобильный телефон.

– Уже приехал? – ответил Паша.

– Ага.

– Я через две минуты буду, подхожу к метро.

– Хорошо.

Я убрал мобильник в карман. Достал курево, чиркнул зажигалкой. Сделал затяжку.

Скурил сигарету до половины, когда появился Паша. Завидев меня, он расцвел улыбкой. Улыбнулся и я. Мы дружески обнялись, приветствуя друг друга.

– Рад тебя видеть, – сказал Паша.

– Взаимно.

– Пойдем тогда прогуляемся, пива попьем – за твой приезд.

– Пойдем.

Мы двинулись прочь от метро: Паша, как человек, знакомый с местностью, выдвинувшись немного вперед, я на полшага сзади – так, чтобы можно было общаться на ходу.

– Как доехал?

– Нормально, почти не спал.

– Дело обычное. Наверное, компания хорошая была?

– Была.

– Ну и славно.

Мы перешли через улицу и пошли по тротуару вдоль домов. Мимо нас текла разношерстная вереница людей с одинаково непроницаемыми лицами – этот признак был неизменным для всех движущихся навстречу человеческих особей.

– Почему здесь у всех такие лица? – спросил я Пашу.

– Безучастные? – угадал тот.

– Ага.

– Не обращай внимания. Это не люди, это московские зомби. Вполне нормальное явление. Люди тут тоже есть, но их не сразу увидишь.

Кое-где убийцы уже сделали свою работу: поохотились на славу, зачистили территорию. Эти земли отныне и навсегда принадлежали мертвым. Мертвые населяли их и жили вместо живых.

Мы зашли в небольшой супермаркет на первом этаже жилого дома и купили по бутылке пива и пирожку. Вышли на улицу и свернули во дворы, там отыскали свободную скамейку в тени деревьев и разместились на ней.

– За встречу, – сказал Паша, когда пиво было открыто.

– За нее.

Мы сделали по глотку. Я откусил от купленного пирожка. Пирожок был суховат и почти не имел вкуса.

– Как ты тут живешь? – спросил я Пашу.

– Ничего, потихонечку. В подробностях описывать не буду – тебе станет скучно.

– Думаешь?

– Уверен. День за днем одно и то же – сам понимаешь…

– Ага. Тогда про себя я тоже рассказывать не буду в подробностях.

Мы засмеялись. Для старых друзей обычное дело – понимать друг друга с полуслова. Чувство разочарования, совсем недавно захлестнувшее меня, стало рассеиваться.

– Дом-работа-дом, какими родились – такими и помрем, – вот как можно описать наше бытие, – заключил я.

– Вроде того. Поэтому я стараюсь не зацикливаться на этом. Жизнь все равно продолжается… Я в университет вот поступил – учусь, хочу наверстать некогда упущенное, – Паша отхлебнул из бутылки.

– Меня не взяли на философский, ты в курсе.

– Да. И что думаешь?

– Ничего не думаю. Работаю, живу дальше. Одним философом меньше – одним менеджером больше. Может, так даже и к лучшему.

– Может. Такие времена…

Из подъезда дома вышла женщина лет пятидесяти. Заметила нас, бутылки в руках, неодобрительно покачала головой. И пошла дальше.

– Ментов-то не вызовут? – спросил я Пашу. – Что пиво во дворе пьем?

– Нет. Здесь всем по барабану, что ты делаешь и зачем. Это единичные проявления, но она не вызовет – свои дела важнее.

– В Питере так же, хотя могут и докопаться.

– Здесь тоже могут, особенно, если денег надо или план выполнять.

– Мир несовершенен везде.

– Это точно.

– Давай тогда за его несовершенство.

– Давай.

Мы сделали еще по глотку пива. Я бросил остатки пирожка копошившимся неподалеку голубям, те радостно встрепенулись и приняли клевать нежданный подарок.

– В Питер перебраться не хочешь? – спросил я Пашу.

– А смысл? Я только здесь жизнь начал, и пока вроде все нормально. А там я уже бывал, и как-то у меня не заладилось…

Вполне возможно, что каждый человек создан для определенного места: города там или деревни. И именно в этом месте он может раскрыться по максимуму. Наверное, Паша был на правильном пути. О себе я такого сказать не мог.

Я рассказал Паше о моей знакомой Жене и постигшем меня разочаровании. Паша молча выслушал.

– Вообще мир она для меня не открыла, – резюмировал он в конце, – в наше время каждый ищет для себя место максимального комфорта, и она, наверное, со своим пониманием комфорта определилась. Вполне себе популярная точка зрения…

– Это я и сам знаю. Но вот это стремление к комфорту любой ценой и вот это понятие комфорта как такового вызывают у меня приступы тошноты…

– Мне они тоже не по духу, но что поделаешь – большинство выбирает именно этот путь.

– Значит, большинство – убийцы и предатели.

– Это точно. Предатели идеалов детства…

Паша попал в точку. Именно это я и хотел сказать. В детстве мы собирали вкладыши от жвачек и собирались быть президентами, бандитами или, в крайнем случае, инженерами. Но никак не менеджерами и, тем более, не надзирателями. Но мы стали теми, кем стали, и теперь этот мир полон убийц.

– Ты когда назад собираешься? – спросил Паша.

– Завтра у меня вечерний поезд.

– Значит, время у нас еще есть!

– Вагон времени!

– Москву тебе показывать?

– Спасибо, уже посмотрел.

– Что тогда делать будем?

– А ничего не будем, говорить будем, как сейчас…

– Ага, понял тебя. У тебя пива еще много осталось?

– Да так…

– Пойдем – прогуляемся немного, еще пива возьмем, ноги разомнем.

– Пойдем.

Мы встали со скамейки и пошли в сторону магазина. Снова посетили супермаркет и взяли еще по бутылке пива. Затем пошли дальше по улице – гулять.

Мимо ехали автомобили и шли люди, этот поток был нескончаем, он двигался параллельным и встречным курсами, дышал, бился, натыкался на дома и разбивался об освещенные тусклым светом провалы подземных переходов. В воздухе разливалась какофония из звуков голосов, моторов, клаксонов и сирен. Пожалуй, количество действия на один квадратный метр в Москве превышало подобное же количество в Петербурге в разы.

– Не устаешь от этого шума? – спросил я Пашу.

– В Питере его меньше?

– Мне кажется, что да – меньше.

– Не знаю, не замечал. К нему быстро привыкаешь.

– Если только так…

– А как иначе?

– Иначе – бежать из этих городов к чертовой бабушке, жить в деревне, вести подсобное хозяйство и обходить мегаполисы стороной.

– Тоже вариант.

– Правда, слабоватый вариант…

– Почему?

– В любом случае на новое место ты притащишь старого себя, а значит, последствия вполне предсказуемы.

– И это так.

Мы перешли улицу и, пройдя несколько домов, свернули в начинавшийся здесь парк. Я спросил у Паши, куда мы идем. Он ответил предельно просто:

– Куда глаза глядят.

Правда, потом пояснил, что это начало заказника на Воробьевых горах, вот в него-то мы и направляемся. Мне оставалось только согласиться, хотя избавиться от назойливого шума и погрузиться в относительную тишину я был только рад.

Деревья зеленели свежей листвой. В ветвях щебетали птицы. Мы направились по тропинке, идущей под уклон. Шум улицы постепенно таял где-то позади.

– Живу недалеко вроде, – сказал мне Паша, – а бываю тут редко. Времени нет. А место хорошее.

– Спокойное место.

– Своего рода оазис посреди мегаполиса…

Мимо проехала пара велосипедистов в экипировке: парень и девушка. Следом пролетел дядька пенсионного возраста на роликах.

– Лихо он рассекает, – сказал я Паше.

– Ага.

Мы спустились по тропинке под гору и оказались на пересечении сразу трех дорожек, уходивших в разные стороны. Неподалеку от перекрестка стоял огромный зеленый контейнер, заваленный мусором, который, видимо, забыли вывезти после весеннего субботника. Мы остановились.

– Прямо как витязи на распутье…

– А контейнер вроде того камня с предостережениями? – улыбнулся Паша.

– Да. Налево пойдешь – добра вовек не найдешь, направо пойдешь – головы не снесешь, а прямо пойдешь – совсем пропадешь…