Текст книги "Песни/Танцы"

Автор книги: Алексей Ручий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

По пути зашли в магазин и взяли еще вина. Я купил сигарет.

– Далеко идти?

– Нет, – ответила Оля, – минут десять.

Мы прошли приблизительно два квартала, свернули во дворы. Вокруг величественно громоздились сталинские дома, вроде того, в каком жили Серега и Оля, и высокие тополя, проткнувшие небо своими узловатыми ветвями. Где-то вдалеке печальным вскриком прозвучал гудок электрички.

– Почти пришли, – на этот раз дал пояснение Серега.

Мы вошли в арку, миновали узкий двор, затем обогнули площадку с мусорными контейнерами, детскую площадку и наконец остановились у подъезда. Оля позвонила в домофон, через некоторое время раздалось приветственное пиликание.

На лифте поднялись, кажется, на четвертый этаж. Дверь в квартиру была открыта.

Сестра Оли Вера встречала нас в прихожей. Прихожая была огромная, порядка двадцати квадратных метров. На стенах висели картины и зеркала, в углу стояла вешалка. Вера просто сказала:

– Привет всем, проходите.

И исчезла в недрах квартиры.

Мы разулись. Серега с Олей повели нас на кухню. Кухня, как и прихожая, поражала размерами. Там стояли два кожаных дивана и массивный стол. На диванах сидели Вера, еще одна девушка и три молодых человека.

– Привет, – мы поприветствовали компанию.

– Ага. Садитесь.

Мы сели. На столе стояли бутылки с дорогим шампанским, мы присоединили к ним свои бутылки с вином.

– Выпьем? – предложил Серега.

– Давайте, – подал голос один из парней.

Серега открыл бутылки с вином и шампанским. Разлил на всех. Парни и девушка представились. Кажется, их звали Данила, Костя, Олег и Вика. Представились и мы.

– Ну, давайте, – сказал самый разговорчивый из парней по имени Костя.

– Будем.

Выпили. Вера, Оля и Вика после этого покинули кухню и растворились в пространствах квартиры. Следом исчезли парни, остался только Костя.

– Тут, наверное, можно заблудиться, – заметил я Сереге.

– Да, большая квартирка… – поддержал меня Костя.

Он был высоким худым юношей с бледной кожей, ребенок мегаполиса, почти не видящий солнца.

– Это тещина вообще-то, – пояснил Серега, – но она сейчас на Кипре. Или в Таиланде, не знаю точно. Вроде тут пять комнат, но я и сам постоянно путаюсь.

– Повезло тебе с родней…

– Я специально не выбирал, так совпало. Сам-то я гол как сокол.

– Это мы знаем.

– Ну, тогда какие вопросы…

– Да, в общем-то, никаких. Туалет тут есть, надеюсь?

– Ага.

Я отправился на поиски туалета. Нашел не сразу, потому как в квартире действительно можно было заплутать. По пути выяснил, что помимо пяти жилых комнат тут было еще и две ванных комнаты с джакузи. Небрежно брошенная Серегой характеристика тещи – «миллионерша» – звучала как-то неубедительно, тут дело пахло чем-то большим, насколько я мог судить.

Когда я вернулся на кухню, там шло довольно вялое обсуждение обстановки в стране. Я понял, что точка, характерная для определенного состояния опьянения, за которой начинаются подобные разговоры, успешно пройдена.

– Здесь никогда ничего хорошего не будет, – уверенно сказал Костя, – валить отсюда надо, пока не поздно. А пока не свалил – брать от жизни все, потому что потом уже может не получиться.

– Ты хоть где-нибудь работаешь? – спросил его Серега.

– Нет. А зачем? Я ж говорю: все бесполезно.

– А на что живешь? – я присел за стол.

– Родители помогают, у них деньги есть.

– Понятно. Они работают, а ты тусуешься.

– Вроде того. Но это их поколение виновато в том, что мы в такой жопе.

– Уверен?

– Абсолютно. Это их «совок» повсюду, не вытравить дихлофосом…

– А что тебе сделал «совок»?

– «Совок» – это смерть свободы.

Его позиция была мне ясна. В общем, он все правильно понимал: в стране действительно творилось черт знает что, и светлого будущего, даже с тем условием, что финансовый кризис миновал, большинство населения в своей перспективе не видело. Однако его мотивация и отношение к жизни были не близки мне. Жопа жопой, но, положа руку на сердце, порождаем ее мы сами, а не кто-то иной.

Да, наши родители умудрились пустить прахом целое государство, однако то, что творилось на наших глазах, здесь и сейчас, в какой-то мере еще было подконтрольно нам, и пораженческие умонастроения вряд ли были хорошим подспорьем на пути к лучшей реальности. Мы сами – убийцы лучшего. Мы сами – охотники на собственные мечты.

– Что такое свобода, по-твоему?

– Делать все, что захочу.

– И что ты хочешь?

– Свободы.

Замкнутый круг.

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, – засмеялся Серега. – Ладно, давайте еще выпьем.

Мы выпили, разговор перетек в более спокойное русло. В принципе этот парень, Костя, эталонный московский мажор, отличался от меня только тем, что вообще не работал. Возводил свое тунеядство в принцип. Я же работал, но мог ли я сказать, что произвожу на свет что-то помимо пустоты? Вряд ли. Возможно, в чем-то он был правее меня. Возможно.

– Какая-то невыносимая легкость бытия, – заметил я Паше, – сидим тут среди мажоров, пьем, никуда не торопимся. Словно там, за окном, давно ничего нет.

– Там ничего и нет, – Паша глубокомысленно вздохнул. – Лучше предаваться гедонизму, чем заживо гнить в бессмысленности. Нет, я, конечно, с ним не согласен, – он мотнул головой в сторону Кости, – сидеть на шее у родителей – не вариант. Но иной раз от наших движений пользы меньше, чем от безделья. Тем более сегодня воскресенье…

– Это несколько скрашивает ситуацию.

– Скрашивает, но не меняет…

– Что есть – то есть.

В общем, можно было сколь угодно долго рассуждать о бессмысленно погубленной молодости, о времени, отданном не тем идеалам, о душе, метнувшейся не к тем целям, и, как результат всего этого, – о полученном по итогу невзрачном настоящем, в котором все шло не так, как хотелось бы, но… но зачем было это делать? Разум говорил о том, что все вокруг – лишь иллюзии извращенного больного сознания творца-убийцы, а воображение, в свою очередь, рисовало совсем другие картинки – светлые и радужные; в этом противостоянии двух разных сущностей самого себя я не хотел оказаться случайно раздавленной жертвой, песчинкой, попавшей в жернова внутренних антагонизмов. Поэтому я отпускал тяжкие мысли от себя, предаваясь желтой дреме этого воскресного утра, в квартире с пятью комнатами и двумя ванными с джакузи и блестящей итальянской сантехникой, а также не менее блестящими обитателями.

Мы допили алкоголь, на столе появилось еще. Видимо, у ребят были свои запасы. Вернулись парни, за ними девушки. Налили и им.

– За знакомство, – сказал кто-то.

Тост был молча поддержан.

– По-моему, за это я уже много раз пил, – заметил Паша, отставляя опустошенный стакан.

– Да. Я тоже. По-моему, даже проживал эту жизнь неоднократно. Разве что в квартире миллионеров в первый раз…

– Ага, и я. Впрочем, это мало что меняет.

Паша оставался тем же Пашей, что я и знал, это главное. Немного романтик в душе, немного циник. Этот баланс был хрупок, ибо внутри моего друга наверняка бушевали хаотические силы, готовые в любой момент прорваться наружу, но все же до поры он сохранялся. Общаясь с Пашей, я всегда узнавал в нем того себя, которым, возможно, был некоторое время назад и которого безвозвратно потерял.

Затем загрохотала музыка. На кухне началась не то дискотека, не то партизанская война. Мы с Пашей отодвинулись в угол и продолжили опустошать бутылки с вином. Меж тем время на часах неумолимо приближалось к полудню.

– Как думаешь, – спросил я Пашу, – наши с тобой биографии в каком жанре можно было бы лучше всего изложить?

– Не знаю, возможно, в жанре анекдота.

– Согласен. С анекдотом ты во многом прав, но самый точный жанр – это тост.

Мы засмеялись.

– Нет, ну серьезно: про что ни расскажешь, что ни вспомнишь – все с пьянством связано. Мы, наверное, самое пьяное поколение.

– Думаю, были поколения и похуже.

– Были похуже, но не было дурней.

– Может быть, может быть…

Сатанинский пляс, который разворачивался вокруг нас, заполнил собой всю кухню, удушливым облаком распространился за пределы нее, выплеснулся неугомонной волной в комнаты. На гребне этой волны к нам выкинуло Серегу.

– Как дела? – спросил он, подсаживаясь.

– Нормально. Обсуждаем тут сложившуюся ситуацию.

– А что не так с ситуацией? Вас кто-то обидел?

– Упаси бог. С ситуацией вроде тоже все в порядке, не считая того, что мы пьем уже второй день, практически не прерываясь.

– Так это ерунда, – Серега выудил из-за уха сигарету, – у меня такое времяпрепровождение в порядке вещей, мы, когда с Олей ездим куда-нибудь на концерты, в другие города, там вообще такая свистопляска иной раз творится…

– Так это ты, тебя потому Панком и прозвали… а мы тут про поколение пытаемся говорить.

– А поколение – это они, – Серега сделал неопределенный жест, по всей видимости, характеризующий Веру и ее знакомых, – у них, как видишь, тоже схожие интересы.

– Вот это и пугает несколько.

– А что еще делать?

В общем, делать действительно было нечего. Привычный порядок вещей, как показывала практика, практически не изменить. Мир погряз в собственной грязи, как пациент психиатрической больницы в собственном безумии.

– Пойдем отсюда, – предложил я.

– Куда?

– На воздух, прогуляемся.

Серега наконец прикурил.

– Ага. Через пять минут: сейчас покурю, поговорю с Олей, и пойдем.

В итоге пошли мы не через пять минут, и даже не через пятнадцать. Только тогда, когда все вино было нами безжалостно уничтожено, и только пустая тара на столе и под ним засвидетельствовала нашу окончательную и бесповоротную победу, мы, не сговариваясь, засобирались.

Провожать нас было особо некому: после непродолжительной, но забирающей все силы дискотеки, Вера и ее знакомые улеглись спать. Только погрустневший Костя махнул рукой на прощание. Оля закрыла дверь своим ключом, который, как оказалось, у нее тоже имелся – на всякий случай.

– Загляну сюда перед маминым приездом, – коротко резюмировала она.

Возвращались мы той же дорогой, что и пришли. Мимо желтоватых «сталинок», по улице, залитой солнцем. В голове слегка шумело от вина. Город дышал и жил своей жизнью, совсем не обращая на нас внимания; не обращали и мы – на него.

По пути был продуктовый магазин, и мы были в нем, но я его совсем не запомнил. Закономерным итогом посещения магазина были купленные бутылки с вином. «Еще бутылки, еще вино. Как его много!» – только и подумал я.

Олин и Серегин гостеприимный дом, вино и музыка. Кажется, все неслось по кругу, словно мы катились на карусели, которую невозможно было остановить. Я поймал себя на мысли, что побег из одного круга привел меня в круг другой. Так всегда. Серега откупорил бутылку – и карусель понеслась дальше.

Пить до потери сознания – это так называется. Воскресный день таял, словно волшебный туман. Уносилось время, сдуваемое ветром, кружащим по двору и залетающим в открытое окно. Терялись границы и очертания…

Незаметно день начал клониться к вечеру, полностью исчерпав все положенное себе. Если наше собственное бытие целиком и полностью субъективно, то остальной мир живет по непреложным законам, которые заставляют его двигаться неостановимо, по накатанным рельсам – в пропасть.

Я вспомнил о своем поезде и засобирался. Таял туман. Таяло пространство – вслед за навсегда исчезнувшим временем. Пришла пора возвращаться в Питер. Навстречу моему замкнутому кругу, навстречу обыденности огненных дней. Москва, мои друзья, вино и безудержное веселье должны были исчезнуть, растаять как морок, вернув меня в капкан привычного. Тем более что тут меня ждал такой же круг, даже хуже. Надо было возвращаться.

Паша, Серега и Оля двинулись меня провожать. Серега с Олей собирались к кому-то в гости, поэтому провожали только до метро, Паша же вызвался прокатиться со мной до вокзала.

Однако этому не суждено было сбыться. По крайней мере, до конца. По дороге к метро все потерялись.

Скорее всего, на трезвую голову такого не произошло бы, но вино сделало свое дело. Где-то мы разминулись. Пространственно-временной континуум разверзся черной дырой и разлучил меня с друзьями. Отягчающим обстоятельством выступил тот факт, что мой мобильный окончательно разрядился. Попытки его включить привели лишь к зеленоватому морганию экрана, почти сразу становящегося удручающе темным.

Я остался один на один с пустотой чужого города. В этом смятенном пространстве я наугад двинулся в сторону станции метро, но предсказуемо заблудился.

Москва сомкнулась вокруг меня новым кругом, и здесь я был предоставлен лишь самому себе. Наощупь я двигался в пространстве, готовом раздавить человека, превратить его в точку, небрежный мазок краски, плевок на асфальте. Словно Сизиф со своим камнем в гору. Шел в одиночестве и в одиночество. Дома нависали надо мной темными громадами, вглядывались в меня черными глазами окон. Вряд ли стоило ждать чего-то хорошего…

Я не удивился, когда передо мной возникла компания довольно-таки агрессивно настроенных гопников. Я был чужаком на чужой территории, забравшимся в самую ее глубь, без прикрытия и поддержки, дерзнувшим смельчаком, наткнувшимся на вражеский патруль. Москва собиралась поквитаться со мной, и не было сомнения, что у нее это получится. Слишком много совпадений – так не бывает. Злой рок заставил меня отбиться от друзей, злой рок высосал остатки энергии из аккумулятора моего мобильного телефона, злой рок закружил меня в каменных джунглях столицы, он же послал мне навстречу ее злобных обитателей.

Надо ли говорить, что в таких случаях повод для драки не нужен. Достаточно нескольких слов, хотя можно обойтись и вовсе без них. Парни в рабочих районах в любом городе с детства учатся одним и тем же наукам: вычислять чужих и драться. И то и другое они умеют в совершенстве. Я и сам был таким же, а потому мне ли было этого не знать.

И хотя я просчитывал ситуацию на несколько ходов вперед, численное превосходство было на их стороне. Плюс сказывалось выпитое вино. Я был обречен с самого начала. И мне хватало духу это принять.

– Откуда? – прозвучал дежурный вопрос, в разных местах и ситуациях отличающийся лишь замысловатостью тех словестных форм, в которые его облекают.

Я не стал выкручиваться и врать. К чему это? Парой наводящих вопросов они выведут меня на чистую воду.

– Из Питера.

Все. Я обречен. Противостояние двух столиц – это не только борьба за наибольшее влияние в отечественной истории и политике или за количество родившихся здесь гениев. Тут нечто большее. Это знают и хлипкие мажоры, и футбольные хулиганы. Последние – тем более…

Несколько ударов в голову и по ребрам. Достаточно вяло – словно они выполняли рутинную работу. Впрочем, можно было считать и так. Свершался ритуал, проделанный уже много раз. Еще больше раз ему предстояло свершиться.

Я закрыл голову руками, сгруппировался. Следующая серия ударов прошла вскользь. Я махнул кулаками в ответ. Мой кулак впечатался во что-то мягкое. Ответная серия, тихая ругань сквозь зубы.

Силы были неравны. К тому же они были на своей территории. Надеяться на нечаянную победу мне не приходилось. Столица историческая и политическая одерживала верх над столицей культурной. Я почувствовал соленый вкус во рту – кровь… Зацепили губу.

Впрочем, на этом все и кончилось. Вид алых капель, оросивших асфальт и мою куртку, а заодно и кулаки моих противников, заставил сработать привитый с детства рефлекс – драться до первой крови. Они своего добились: показали чужаку, кто здесь хозяин, наказали его за неосмотрительность. Большего им было не надо. Напоследок я получил удар в область печени, и они покинули место драки, распевая футбольные гимны «Спартака».

Вновь оставшись в одиночестве, помятый и с разбитой губой, я внезапно вспомнил, что сегодня в Москве играют местный «Спартак» и питерский «Зенит». Только что состоявшееся побоище мгновенно приобрело символический смысл. Какой же я был дурак! Возможно, в таком случае и стоило сказать, что я из Смоленска. Или из Курска. Из Челябинска, в крайнем случае.

Правда, теперь это уже ничего не могло изменить. Сплевывая алые сгустки на асфальт, я побрел дальше. В голове, как ни странно, после драки прояснилось. Мысли приобрели яркий и очерченный характер, их искры вспыхивали в голове свежим огнем. Мы еще повоюем!

Выбравшись из ловушки дворов, я почти сразу же обнаружил станцию метрополитена. Рядом с ней стоял «Макдональдс», я зашел в него и умылся в туалете. Вид собственного подбитого лица в зеркале даже немного вдохновил. Я глянул на часы: до моего поезда оставалось пятнадцать минут.

Провалы во времени-пространстве случаются, иногда даже слишком часто. Не знаю их природы, но они есть. Это какие-то энергетические дыры, в которых все вещи имеют другие свойства, нежели в привычной для нас реальности. За считанные минуты там проживаешь часы. Там же сбиваешься с намеченного курса и теряешь последний шанс. Видимо, я только что побывал именно в такой дыре.

Что поделать – на поезд я уже никак не успевал, приходилось смириться с этим. Не спеша я выкурил сигарету и спустился в метро. «Мы еще повоюем!» – подумал я. Повоюем.

Вихрь метрополитена, поток людей в котором не уменьшился даже вечером, даже в воскресенье. Темные ходы под Москвой, в ее теплой, гниющей утробе. Ее холодное дыхание, гуляющее по подземным тоннелям. Ее ухмылки, пляшущие бликами в стеклах вагонов. Отшатывающиеся при виде меня пассажиры… Хоть в чем-то я победил. Превзошел страх.

Губа распухла, из нее по-прежнему сочилась солоноватая сукровица, я слизывал ее нервным движением языка. В принципе мне немного и досталось, потери были сносными. Учитывая численный перевес моих неприятелей, это можно было даже считать неким подобием победы. Победы духа, конечно же, никакой иной.

Я вышел на «Комсомольской». Ни одного комсомольца или даже малейшего их подобия я не заметил. Вместо комсомольцев на станции суетились вечно спешащие пассажиры, вечно опаздывающие к своим поездам, да вяло переругивались бездомные, у которых тут было что-то вроде места для диспутов. Эти бездомные и были бывшими комсомольцами, перепрофилировавшимися вместе со страной, вставшей на рельсы капитализма. Только этим рядовым комсомольцам повезло не так, как их комсомольским вожакам, в одночасье поменявшим приоритеты и вставшим у руля новой страны, а заодно и преуспевшим в переделе некогда общенародной собственности.

На вокзале я с трудом поменял свой билет, так как мой поезд десять минут как ушел. Это стоило мне всей наличности, что была в моем кошельке. По какой-то случайности (которой, впрочем, я не удивился) сумма, названная кассиром в виде неустойки за обмен, оказалась равна сумме, хранящейся в нем, за исключением нескольких мелких монет. Хоть в чем-то повезло.

С новым билетом я принялся ждать свой новый поезд, который должен был отправиться через два часа. Умудренный опытом, я дал себе зарок не покидать вокзал ни при каких обстоятельствах, дабы на сей раз уехать в Питер во что бы то ни стало.

Время тянулось медленно, убиваемое разглядыванием вида из окна зала ожидания и частыми перекурами. Разряженный мобильный покоился в кармане, как мертвец в могиле. В таком виде он мог использоваться только как открыватель для пивных бутылок.

Я подумал о своих друзьях: куда они пропали? Все ли у них в порядке? Хотелось бы верить, что да…

На глаза мне попался таксофонный аппарат. Я открыл кошелек и высыпал в ладонь всю оставшуюся железную мелочь. С копейками было около пяти рублей. Согласно наклеенному на таксофон прейскуранту эта сумма была эквивалентна минуте разговора. Я закинул мелочь в аппарат.

Набрал номер Паши, но в ответ послышались короткие гудки. Я положил трубку на место, внутри аппарата глухо заскрежетало, и из специального отверстия для сдачи посыпались пятирублевые монеты – всего пять штук.

Вот так – закинул четыре, а получил двадцать пять. Мои шансы в этой реальности повысились до примерной ставки один к пяти. Вслед за чередой провалов следовала череда взлетов.

Я испытал удачу еще раз, закинув в аппарат один из только что приобретенных пятаков. Теперь сбоя не произошло, и после десяти секунд длинных гудков я услышал в трубке Пашин голос.

– Да?

– Нет. В смысле привет. Привет еще раз.

– Ты?

– Я. А ты кого желал услышать?

– Никого. Ты где? Куда пропал?

– У тебя слишком много вопросов, боюсь, что я не располагаю таким количеством ответов…

Короткое молчание. Треск в таксофоне.

– Хорошо, куда мне приехать?

– На Ленинградский. У памятника Ленину буду тебя ждать.

– Окей, через двадцать минут буду.

Все, соединение прервалось. Необходимая информация была передана, Паша мчал сюда, на вокзал. Что ж – мне действительно начинало везти.

Я перекурил еще раз и отправился к памятнику Ильичу, дожидаться друга. Помимо меня тут сгруппировались еще как минимум две группы ожидающих. Вождь мировой революции был популярен.

На огромном табло, висевшем над выходом на платформы, одна за другой загорались зеленые буквы и цифры – время отправления поездов. Ушел поезд на Петрозаводск, прибыл поезд из Таллинна. Рядком светились фирменные поезда до Питера. Перед поездкой я приценивался, сколько стоят билеты на них, – выходило очень дорого. Конечно, я располагал данной суммой денег, но отдавать их за сомнительное удовольствие не хотелось. Думаю, так же, как я, считало еще три четвертых населения страны.

Прошло двадцать минут, потом еще десять – всего полчаса с момента нашего с Пашей разговора. Мой друг все не появлялся. Я подождал еще пятнадцать минут. Паши не было.

В итоге я снова отправился к таксофону. Больше чудачеств с монетами не было, автомат сразу соединил меня с Пашей.

– Ты где? – спросил его я.

– У Ленина, – ответил он.

– Давно?

– Минут пятнадцать уже.

– Не может быть. Я стоял у Ленина и тебя не видел.

– Я тебя тоже.

Молчание.

– Ты точно у Ленина стоял?

– На Сталина он не похож.

– Странно. Может, мы в параллельных мирах?

– Может быть. Подожди…

– Мне некогда, у меня лимит…

Я не дождался ответа, таксофон нас разъединил. Я отправил еще одну монетку в его металлическое нутро.

– Да, – ответил мне Паша, – я выяснил: тут два Лениных.

– Такое бывает?

– Еще как. Ты у того, что в вокзале?

– Ага.

– Тогда через две минуты буду…

На этом разговор был окончен. Я вернулся к памятнику предводителю пролетариев и крестьян. Через две минуты, как и обещал, в зале показался Паша.

– Ну, ты даешь! – сказал я ему.

– Это ты даешь! – ответил он мне.

Больше сказать было нечего. Слишком много необъяснимых неувязок и не менее странных совпадений. Словно судьба играла с нами в свою игру, разлучая и сводя снова.

– Я на свой поезд не успел, – коротко сообщил я.

– Я уже понял.

– Поеду на другом, он через час будет.

– Хорошо все, что хорошо кончается. Хотя… Кто тебя так?

Паша указал на мою губу.

– Да есть тут у вас… приятные люди.

– Да уж. Все нормально?

– Нормально, ты не переживай. И жить, и цвести еще буду.

– Это главное.

Мы пошли перекурить. Пока курили, обсуждали обстоятельства нашего расставания.

– Честно говоря, – сказал Паша, – я сам плохо помню. Как-то мы отстали, а ты, наоборот, убежал вперед.

– Вот так. Живешь, живешь, потом – бац! – провал.

– Ага. Упал-очнулся-гипс, как в кино.

– Точно.

Выяснять дальнейшие обстоятельства не было нужды. Как ни крути, время вспять все равно не воротишь, да ничего плохого и не произошло. Стычку с фанатами «Спартака» в расчет брать не следует. Подумаешь – губа, бывало и круче.

Посмеялись над ситуацией с двумя Лениными. Я рассказал о щедрости местного таксофона. Паша выскреб из карманов мелочь и предложил взять пива, я отказываться не стал. Какой-то чересчур насыщенный день получался.

Потом мы пили пиво и общались, смотрели на проходивших мимо нас пассажиров с баулами, на бездомных, шумно выяснявших отношения друг с другом, на появившихся на вокзале фанатов «Зенита» и «Спартака» (видимо, матч закончился), которые периодически вступали в небольшие стычки – в основном словесные.

– Как тебе Москва? – спросил Паша.

– Никак. Я от нее устал.

– Ага. Шумный город. И бессмысленно суетливый.

– Вот-вот.

– Но в Питер я не поеду, не уговаривай. Что-то в этом городе есть.

– Концентрированная пустота.

– Возможно…

Незаметно пролетел час времени, диктор объявил по вокзалу, что к платформе подали мой поезд. Я стал прощаться с Пашей.

– Давай, – Паша пожал мне руку, – к вагону не пойду и платочком махать не буду, тем более, – он посмотрел на часы, – скоро метро закрывается. Желаю тебе доехать без приключений.

– Без приключений неинтересно.

Он прищурился:

– Не устал еще от приключений?

– Вообще устал.

– То-то же.

Мы распрощались. Паша скрылся в направлении метро, я пошел через здание вокзала на платформу – к поезду.

Весь перрон был усыпан фанатами «Зенита», возвращавшимися с выездного матча домой. Та же картина наблюдалась и в вагоне. Почти все места занял выездной моб питерского клуба. Отовсюду звучали речевки, посвященные родной команде, торчали сине-бело-голубые флаги. Хорошо, что не фанаты «Спартака». Я занял свое место в этой пестрой гуще.

Моим соседом оказался невысокий короткостриженый крепыш в зенитовском шарфе и футболке, с бутылкой пива в руках. Он переговаривался с парой фанатов, сидевших через проход. Потеснив его, я сел к окну.

До отправления оставалось десять минут. За окном к соседней платформе маневрировал фирменный ночной экспресс. От тепловоза, тянувшего похожий на музейный экспонат состав, валил густой черный дым. Поднимаясь вверх, он сливался с темнеющим небом. Я проследил его путь и отвернулся от окна.

– Как сыграли-то? – спросил я своего соседа, когда тот, наконец, отвлекся от разговора со своими приятелями.

– Выиграли, два – один, – радостно сообщил он.

– Так это ж прекрасно!

– Просто замечательно!

Он улыбнулся.

– А что у тебя с губой? – последовал вопрос.

– Да так… не все тут согласны с тем, что мы – лучшие.

– Спартачи, что ли?

– Они.

– Ну, бля…

Он помолчал, затем внезапно нагнулся вниз и вытащил из-под сиденья непочатую бутылку пива. Протянул ее мне:

– Угощайся.

Я принял бутылку из его рук.

– Спасибо.

– Не за что. Давай – за победу!

– Давай.

Стукнулись боками бутылки, их звон гулко прозвучал в густом воздухе вагона. Через несколько мест от нас затянули футбольную песню. Поезд тронулся. Я возвращался. Назад, в привычный круг. Продолжать плутать по лабиринту, пробираясь в самое сердце его.